Мальчик мой

Утренний короткий звонок на место работы о том, что ее не будет. Недовольный голос начальницы и фраза: «И что ты мне прикажешь делать? Самой выходить? Я тебе так быстро подмену не найду. Не хочешь работать, так пиши заявление по собственному». От бессилия уже начинает вновь пробирать на слезы. «Считайте этот звонок моим заявлением. Всего доброго!» — силы закончились, окончательно и бесповоротно. О том, что это было неправильное решение, она подумает завтра. А сегодня она закрывает дверь комнаты под виноватый взгляд Зимы, возвращается в кровать, отворачивается к стенке, закрывает глаза и проваливается в сон. Все эти дни она просто существует. В страхе, обиде и скорби. Спасается долгим беспечным сном. Пару раз в дверь стучится Вахит, просит выйти, предлагает поесть, срывается и обещает дать слово пацана, что будет осторожным. Из-за зашторенных окон картинка в комнате не меняется от времени суток. Холод и темнота поглощают, и днем, и ночью цепкими лапами утаскивая в мир кошмаров, где ей уже сотый раз снится холодное безжизненное тело брата, потом Вовы, а потом Валеры. В реальном мире брат трясет ее за плечи, когда она идет в ванную в немногочисленные часы бодрствования, просит сказать хоть что-то. Она же молча смотрит. Смотрит так, что внутри все тугим узлом сворачивается от стыда. Тихо заходит, запирает дверь, тихо скидывает одежду, тихо залезает в ванную, сворачиваясь калачиком на ее дне, тихо плачет. А по плечам течет горячая вода, смывает с щек слезы, пытается забрать всю печаль. В Наде будто-бы что-то переломилось. Ветром сдуло ненадолго появившуюся вновь широкую улыбку, смыло вышедшими из берегов морями уверенность в завтрашнем дне, сожгло нещадными пожарами последний мостик доверия к судьбе. Но настает следующее утро, и Зималетдинова понимает, что ночевать брат так и не появился. Как ни крути, отрекаться от этого мира ей не давала ее внутренняя ответственность. Даже сквозь неглубокий сон она отслеживала хлопки двери, подслушивала обрывками разговоры. В надежде, что она попросту не услышала приход Вахита, она вскочила с кровати и тщательно обследовала квартиру на следы его присутствия. Но старшего брата нигде не было. Сделав глубокий вдох, Надя покачала головой. «К вечеру явится», — проносится мысль. Уже было отправляясь обратно в свою комнату, вновь отложив на потом прием пищи, Надя услышала несвойственный писк. Девушка подошла к окну кухни. Писк повторился, и ее глазам открылся источник жалобного звука: в расщелине водосточной трубы застрял небольшой воробушек, который бился крылышками об острые края лопнувшего металла, пытаясь вырваться из своей своеобразной ловушки. — Ну же, маленький, как ты умудрился, — прошептала девушка, распахивая створки окна. Она аккуратно протянула руки к беспомощной птичке. Отодвинув края легко поддающегося материала, она посадила пернатого друга к себе на ладонь. Удостоверившись, что птенец цел, она высвободила его и уже хотела отпустить, когда почувствовала резкие неприятные ощущения. — Ай! — вырвалось из Зималетдиновой, и она рефлекторно раскрыла ладонь. Воробья и след простыл, но «сувенир» после себя оставить он умудрился — на ладони красовалась небольшая отметина от клюва недовольной чем-то птицы. Надя лишь покачала головой. Вот так вот, помогай кому-то. Рука потянулась к ручке окна, когда взгляд девушки задержался на происходящем во дворе. С десяток дворовых мальчишек гоняли мяч в коробке. Кричали, спотыкались, смеялись и ругались. Под подъездом местные бабушки-старожилки обсуждали последние сплетни, по узким протоптанным между сугробами дорожкам шли матери с детьми, у гаражей Рамиль Каримович, бывший местный участковый, возился со своей машиной. Жизнь, как бы странно это не казалось, продолжалась и била своим ключом. Окно Надя все же закрыла. Замерзла. А вот взгляд теперь был совсем другим: критически девушка оценила обстановку. Конечно же, Вахит все эти дни не убирался. Рука потянулась к тряпке.

***

Но ни к обеду, ни к опустившимся на город сумеркам брат так и не появился. Тревожность начала возрождаться. Именно тогда Надя приняла волевое решение. Натянула первые попавшиеся штаны, накинула куртку прямо на домашнюю кофту, распустила волосы из плотной косы. Спеша вниз по лестнице, девушка чуть не столкнула соседского мальчика, но вовремя придержала того за плечи. Быстрым и раскидистым шагом, она шла по петлявшей сквозь огромные сугробы, что за эти дни стали еще выше, тропинке в сторону злачного универсамовского места. Именно там, по мнению девушки, Вахит мог сейчас находиться. База группировки ни раз служила пацанам и местом для ночлега: тем, кто поругался с родителями и ушел из дома, получил в очередной потасовке или же перебрал с алкоголем, особенно приходились по душе местные диван и раскладушка. У входа в гараж мялась скорлупа. Но ни Лампе, ни Сутулому остановить девушку не удалось. Та буквально влетела в помещение, снося все на своем пути. Услышав разговоры во второй комнате, девушка бесцеремонно зашла в нее. Открывшаяся картина умерила пыл Нади. Побитые, с синяками, порезами и опухшими лицами. На раскладушке лежал Вова. Глаза его были наполовину прикрыты, на лбу проступила испарина от пота, и если он и спал, то очень беспокойно. Злым взглядом смерив присутствующих, Надя находит в углу Вахита. С братом девушка разберется позже, главное жив, а вот здоров ли — придется выяснить потом. Зималетдинова наклонилась к старшему группировщику, положив ладонь на его лоб. — У него жар, — возмущено сказала Надя. Со стороны парня послышалось шевеление и болезненные стоны. Его собственная рука невольно потянулась к собственной ноге, направляя Надю к скорейшей разгадке причины внезапной болезни друга. Одернув простынь, она увидела перевязанную ногу. На бинте уже проступила кровь, что означало лишь то, что повязку непременно нужно было сменить. — Аптечку мне, быстро, — приказным тоном крикнула девушка, — и кто-то один. Остальные вышли отсюда! Надя тяжело вздохнула, скинула куртку с шарфом, и начала аккуратно распутывать бинты. Представшая перед ней картина в некоторой степени ужаснула ее: представить, чем была нанесена рана, было сложно, но выглядела она откровенно не очень. Любой слабонервный и особенно нежный уже давным давно отвернулся бы от вида рваных краев кожи, проступившей и уже запекшейся крови. Руки коснулась горячая рука. — Надь, мы отомстили, — хрипло прошептал Адидас, — отомстили им за Ералаша. Все получили по заслугам. Надя посмотрела на парня. На ее глазах начали проступать слезы. Были ли это слезы облегчения? Возможно. Но какой ценой далась эта месть. Досталось абсолютно каждому. На губах отчего-то застыла улыбка. Глупо? Да. «Ералаш был этого достоин. Достоин того, чтобы его обидчики расплатились за содеянное», — пронеслось в мыслях. — Спасибо, — тихо сказала девушка Вове. Марат сунул ей под руку небольшой чемоданчик. Надя, как самый настоящий врач полив руки спиртом, приступила к перевязке. Обработав рану, аккуратно дуя на нее, девушка выложила лекарственную мазь, а затем ловко откупорила стеклянную ампулу диокседина. За годы помощи группировщикам у нее была выработана собственная формула лечения их боевых ранений, которую она подглядела у медсестер. Обильно смочив марлю, она приложила ее к ране. Дело оставалось лишь за малым — наложить повязку. А в этом она, к сожалению, была профи. Приподняв голову Вовы, она вложила ему в рот таблетку: — Выпей, пожалуйста, — сказала девушка корчившемуся от боли парню, который до последнего сдерживал любые звуки. Бережно погладив его по плечу и забрав из его рук кружку с водой, она покинула пределы комнаты. — Ему бы в больницу, — сказала Зималетдинова, подлетевшему к ней Марату, — или, хотя бы, домой. — В больницу нельзя. Там Хади-Такташ. А дома… Вова не даст так мать с отцом расстраивать, — уверено говорит Марат. — Ясно, — отвечает девушка. Надя складывает руки на груди и подходит к Андрею, что стоит ближе всех, да еще и с перемотанной головой. Проводит пальцем прямо перед лицом, следит за реакцией зрачков. Чуть заторможена. Сотрясение, но не тяжелой формы. Спрашивает, не нужна ли кому помощь. Пацаны мнутся, стесняются признаться, что что-то болит. Девушка выуживает из толпы одного за одним. Проверяет конечности, обрабатывает костяшки и ссадины. А самой избить их хочется до полусмерти, подзатыльников надавать и родителям их же сдать. Пацаны видят в Зималетдиновой ангельское существо: красивая, добрая, отзывчивая. Кто-то глазами влюбленно хлопает, кто-то в объятия от благодарности кидается. Турбо кулаки сжимает, когда она трет Пальто по спине в ответных объятиях, заставляя раны на глубоко сбитых костяшках раскрыться. А девушка это все будто бы не замечает. Сам за помощью к ней не обращается. — Здесь Адидаса оставлять не вариант. Сможете его к нам дотащить аккуратно? — спрашивает парней Зималетдинова, заранее надеясь на положительный ответ. Ребята безусловно соглашаются. Организовывают оперативную группу для помощи старшему. Откуда-то достают носилки, откуда, правда, Зималетдинова знать и не хочет. На улице немногочисленные люди, оказавшиеся в вечерние часы на морозной улице, оборачиваются, провожают настороженными взглядами, шушукаются. В определенный момент кто-то из пацанов даже сделал замечание, объяснив все тем, что у товарища сильная травма, свободных скорых нет, поэтому все своими силами. Отчасти на правду это действительно сходило. Когда самая сложная преграда в виде лестницы на третий этаж была преодолена, и Надя распахнула дверь их квартиры, она четко руководила процессом: — Прямо и направо, на кровать Вахита. Выбора по размещению Адидаса впрочем не было. Ему было выделено одно из лучших мест. Зималетдиновы жили скромно, ютясь в квартире покойного деда, состоящей из небольшой кухни, скромным по размеру объединенным санузлом и двумя жилыми комнатами. Еще в годы здравия единственного оставшегося родственника и их детства по совместительству брату с сестрой приходилось делить одну комнату на двоих — бывший зал, где в какой-то момент появилась дополнительная к дивану кровать, да два больших шкафа. После смерти деда, Вахит перекочевал в его комнату, а Надя обустроила пространство под себя. Удостоверившись, что все прошло хорошо и Вова теперь находится в безопасном для его здоровья месте, а, самое главное, гораздо более теплом, уютном и чистом, чем универсамовский гараж, девушка первая попрощалась с парнями и направилась на кухню. В планах было сделать горячее питье для больного. — Надь! — кричит Вахит после закрытия входной двери, — Турбо у нас сегодня. Давай думать, как разместить. Но ответа не следует. Надя в это время уже копошится на кухне. Ставит чайник, быстро пытается сообразить хоть какой-нибудь ужин. Валера облокачивается на дверной косяк, смотрит за ней. Думает, какую помощь бы предложить. Но девушка опережает: — Вилки клади, и тарелки ставь. А Валера подчиняется каждому ее слову. Хозяйничает на едва знакомой кухне, все по местам расставляя, пока она к нему спиной стоит с растрепанной косой на перевес. И вновь такая домашняя, такая привычная, такая своя. Не то что там, на дискотеке в доме культуры. В комнате появляется Вахит. Трет ладоши, неловко лыбится и спрашивает девушку, чем помочь. — Так я же сказа… — Надя обрывается на половине фразы. Щеки девушки заливаются краской. Не так ее воспитывали, чтобы гости накрывали на стол. Валера насмешливо смотрит, но молчит. — Прости, я думала,— смущается, по привычке прядки передние за уши заправляет, — думала, что ты мой брат. Спасибо. — Мне было несложно, — отвечает ей Турбо. Ребята рассаживаются за стол, когда Надя аккуратно раскладывает макароны с тушенкой — самое быстрое, что она смогла придумать из того, что было. Она ловко управляется с горячей сковородкой и желает приятного аппетита. Сама же девушка довольствуется чаем. Аппетита нет совсем, да и приготовила она только на парней. Те уплетают ужин с удовольствием, скребя ложками по донышкам тарелок. Лица парней разукрашены по самое набалуйся: темные синяки россыпью лежали по знакомым чертам, кровоподтеки, разбитые губы и сбитые костяшки привлекали несомненное внимание. Внутри вновь взимается буря чувств. От жалости до ужасной злости на этих болванов, руки тянутся помочь, обработать их раны, а с другой стороны хочется вытрясти из них всю дурь, запереть дома и никуда не отпускать. Раньше она не задумывалась о том, насколько ее брат влип. Вся эта пацанская романтика замыливала глаза, а все его дела представлялись верхом справедливости и праведности. В конце концов всегда жил аргумент, что это просто такое время. Но смерть, произошедшая так близко, заставляла все пересмотреть. Отныне она понимала матерей, что плакали с каждым уходом их сыновей из дома. Они знали гораздо больше, знали, что после такой безобидной прогулки их дети могли не вернуться домой. Но все это были лишь ее мысли. В реальности Надя молчала. Не смела что-то сказать старшему брату. Слишком глубоко было высечено на подкорке сознания: «Он твой брат. Твоя кровь, самый близкий человек на свете. И ты не имеешь права быть не за него, в независимости от того, что он натворил». Слова отца, которые запомнились маленькой девочке на всю ее жизнь. Вахит собирает тарелки и встает у раковины, засучивая рукава. Он не спрашивает у сестры, нужна ли ей помощь, а молча делает. «Она твоя сестра. Твоя самая большая ценность и сокровище. И на тебе всю жизнь будет висеть ответственность за ее здоровье и счастье. Береги ее, сынок» — когда-то сказал ему отец, и он это слишком хорошо запомнил и усвоил. Надя же в это время проверяет Вову. Молодой человек спит, слышатся размеренные вдохи. Невесомо Зималетдинова касается ладонью его лба. Удостоверившись, что температура спала, она тихо прикрывает за собой дверь, предусмотрительно доставая стопку чистого белья из шкафа. — За Вовой нужно следить, Вахит, ляжешь с ним в комнате. Валере поставим раскладушку у меня, — говорит четко Надя, а затем протягивает Турбо полотенце, — иди в душ, а потом поможешь мне. Парень благодарно кивает, берет предмет из ее рук и отправляется в ванную комнату. Ледяной душ смывает грязь прошлого дня, остужает мышцы. Чистые вещи друга приятно пахнут порошком. В каждой такой мелочи чувствуется забота Нади. Отчасти Валера даже завидует ему. Смотря в зеркало, Турбо проводит мокрой ладонью по волосам, прибивая непослушные кудри. В комнате при тусклом свете настольной лампы девушка ловко заканчивает застилать ему одеяло. Следом набитая подушка ныряет в наволочку и отправляется на его сегодняшнюю кровать, которую Валера сам сооружает. Надя кивает и делает шаг к нему. Вспоминает, что осмотрела, кажется, каждого из универсамовских, но не его. — Сейчас тоже в душ схожу, и разберемся с твоей губой, — приподнимаясь на цыпочки, берет ладонью его подбородок, разглядывает ранение, а у Турбо сердце кульбит делает. Когда девушка скрывается за дверью, все еще продолжает так стоять. И только когда ловит себя на мысли, что в оцепенении он уже добрых минут 10 переваривает собственные чувства, кидается в коридор. В руках оказывается пачка сигарет и коробок спичек. Он отворяет створку окна на кухне и делает первую затяжку. Сигарета идет чересчур быстро, практически не оставляет на губах такой желанный древесно-пряный привкус. Валера чувствует неудовлетворение и тянется за второй. Прежний бычок летит в банку из-под кофе, оставленную на подоконнике. В пальцах оказывается еще одна сигарета, но с каждой затяжкой мысли не улетучиваются должным образом, а наоборот. Валера в мыслях ругается сам на себя. Понимает, что позволяет себе вести себя как влюбленный чушпан. Немеет от одного прикосновения девчонки, надо же. Парень не мог себя назвать первым парнем на деревне и особо завидным женихом, но недостатка внимания противоположного пола он не испытывал никогда. Предпочитая несерьезные отношения, группировщик особенно любил проводить время с общими девочками, особо не брезгуя. Он понимал, что это была не любовь, понимал, что делал это только для закрытия собственных физических потребностей. Но это вовсе не означало, что у парня не было принципов. Он никогда не дотронулся бы и пальцем до девочки, что не хотела бы того же, никогда бы не ударил, не обидел, не предал любимую. Но любимой у него никогда не было. Первая влюбленность закончилась через неделю. Отличница, которую он настойчиво дергал за косички в пятом классе, выдала его с потрохами за списывание. А дальше разочарование во всех девчонках, долгая обида вплоть до выпускного класса и недоверие ко всем вокруг. Травмы идут из самого детства, формируют нашу личность. Валера убедился в этом на своем горького опыте. Парень тушит сигарету и закрывает окно, когда перестает слышать шелест воды за соседней стенкой. Он возвращается в спальню девушки и неловко жмется у самой двери. Слышит щелчок замка и тихие шаги. Она заходит в комнату, а он делает вид, что смотрит в окно. На ней уже знакомая футболка, ее влажные волосы немного вьются, спадая по плечам, а распаренная кожа слегка покраснела от горячих капель. — Садись, — говорит девушка, вешает свои вещи на стул в углу и берет в руки подготовленные медикаменты. Через минуту перед удивительно послушным Турбо оказывается девичье лицо. Глаза ранения строго изучают. Надя вновь повторяет свои прежние действия: берет Валеру за подбородок и вверх поднимает. Девушка смачивает вату перекисью и бережно к губе прикладывает, практически невесомо. Боится сделать больно. Поврежденную кожу щиплет, жжет, но парень мужественно терпит. Смотрит с интересом. Нежные руки со лба убирают волосы, а он готов поклясться, что будь он более открыт и честен — умолял бы, чтобы она так с сотню раз делала. Зимина осознает, что с синяками она толком сделать ничего и не может, но проверить надо все. — Футболку приподними, — просит она без доли смущения, просто потому что так нужно. Валера не стесняется, полностью от предмета одежды избавляется. Она своими нежными руками по торсу водит, крутит, вертит им, как хочет. Недолго задерживает взгляд на ярких гематомах на ребрах. Слегка давит, упираясь ладонями. Группировщик шипит от боли, не сдерживается, а у Зималетдиновой перед глазами практически каждый удар его противников вырисовывается. Да так красочно, что аж самой больно становится. Надя подходит к аптечке, выжимает остатки дефицитной мази, понимает, что надо. Да ей и не жалко. Тонким слоем размазывает, а парень практически сразу облегчение чувствует от пробирающего холодка. Себе обещает, что запасы чудо мази семье Зималетдиновых обязательно компенсирует. Украдет или купит — пока не так важно. — Руки покажи, — хрипло говорит девушка, сглатывая. Турбо руки неохотно протягивает. Знает же, что зрелище не из приятных. На старых шрамах формируются уже новые, но пока что не до конца. Зималетдинова кивает, хочет вновь к баночке с перекисью вернуться, да бинт найти, но спотыкается о край ковра. Валера со своей реакцией не подводит, придерживает за бедра чисто инстинктивно. Ткань футболки предательски задирается, открывая вид на худые ноги и тонкий белый хлопок нижнего белья. Валера еле взгляд отводит, смотрит снизу вверх, а она краской опять заливается. Обматывает его руки белыми бинтами, в глаза старается даже не смотреть. Стесняется, жмется, всю свою неуверенность выдает. К Зималетдиновой интереса никто никогда не проявлял. Ей не дарили цветы, не звали в кино, не приглашали на танцы. Ее никогда не обнимали так, как нужно, только по-дружески. Ни разу в жизни Надя и не целовалась. Никто и никогда не смотрел на нее так, как об этом пишут в книгах. Влюбленно, со страстью, с неиссякаемым интересом. И это все несмотря на то, что Наде уже было почти девятнадцать. Многие сверстницы уже не то что ходили с мальчиками, они выскакивали замуж, рожали первенцев, строили собственные семьи. Но Зималетдиновой это было совершенно неясно. — Все, — говорит девушка и мигом отворачивается, раскладывает все по аптечке с поддельным интересом и старанием. — Спасибо, — благодарит парень. Воздух заряжен неловкостью до предела. Оба пытаются спрятаться от происходящего, не обращать внимание на собственные сердца, выпрыгивающие из-за такого пустяка чечетку. Надя тушит лампу, запрыгивает под одеяло и отворачивается к стенке, ложась на бок. Валера скрипит раскладушкой, ложится на спину, руки под голову подкладывая, короткий взгляд на девушку кидая. — Доброй ночи, — берет в свои руки инициативу группировщик. — Доброй, — шепчет девушка в ответ. Оба долго ворочаются, все никак успокоиться не могут. Валера каждую трещинку на потолке разглядывает, а Надя, в это время, узоры на ковре гипнотизирует. Но в конце концов оба сдаются, завороженные чарами Морфея. Последняя отметка, которую Валера видит на настенных часах — 02:44. Девушка спит беспокойно, бесконечно ворочается, тяжело дышит. И вновь кошмар, один и тот же. Но все чаще в нем фигурирует отнюдь не брат, а парень, что сейчас спит рядом. Перед глазами оказывается бездыханное тело Валеры с огромной зияющей дырой в груди. Надя кричит от зрелища, но отнюдь не только во сне, но и наяву. Парень тут же вскакивает с раскладушки, садится перед проснувшейся девушкой на корточки, руками плечи обхватывает. Зималетдинова бросается в слезы, растерянно по мужскому лицу взглядом бегает. Вот он тут, живой и невредимый в тусклом свете совсем раннего утра. — Валера, ты тут? — неуверенно говорит девушка, не верит до конца собственным глазами, — Мне снилось, что ты… Что ты умер. Надю вновь распирают рыдания, а Валера ее к себе с такой силой прижимает, насколько может. Укачивает, по спине гладит. — Тихо, маленькая. Я здесь, рядом с тобой, цел и невредим. Это просто сон. Он чувствует, как девушка потихоньку успокаивается. Ее дыхание выравнивается, а тело больше не дрожит. Он укладывает ее в постель, заботливо укрывает одеялом. Собирается уже уходить, когда видит, что Надя глаза прикрывает, вновь в сон проваливается. — Валера, — шепчет девушка тихо-тихо, — останься со мной, мне страшно. И Валера остается. Девушка позволяет лечь рядом. Он в угол забирается, полулежа на кровати умещается, Надю обнимает, к себе притягивая. А Зималетдинова голову ему на грудь кладет, крепко-крепко обнимает, будто бы за спасательный круг цепляется. Валере больно, когда она ребра ушибленные сжимает, но он молчит, терпит. А затем и сам в сон проваливается, так и оставаясь в неудобной позе. Все мысли лишь о том, как эту девчонку от всего сразу защитить. Как сделать так, чтобы сон не стал явью.