Мальчик мой

Похороны Ералаша Надя практически не запомнила. Помнила лишь то, как в начале держалась, старалась поддержать Полину Филипповну, аккуратно гладила ту по плечу, придерживая от падений в слякоть. Помнила, как уже сама, сокрушенная в очередной истерике, кочевала из рук в руки: то к Вове, то к брату, то к Валере. Помнит, как последний, в отличии от других, даже ничего не говорил. Не мог найти слов, да и не существовало таких наверное. Он молча прижимал ее к себе, когда гроб с телом совсем юного мальчика опускался под холодную землю. Поминки у Тилькиных было принято решение не устраивать. Пожилая женщина была не в том состоянии, чтобы вновь смотреть на портрет внука с черной лентой в уголке. Да и возможность вспомнить светлого мальчика Ералаша подвернулась у старших универсамовских на кухне Зималетдиновых. Бутылка водки была сухо распита между парнями, на чьих лицах до сих пор прослеживалось отчаянное чувство стыда. За то, что не уберегли младшего. Надя, сначала сидевшая отверженно у окна, в конце уже не выдержала. Под удивленные, но понимающие взгляды взяла в руки граненый стакан, до половины наполнила спиртом и опрокинула, морщась в согнутую у рта руку. «Я тебя никогда не забуду, Мишка»,— пообещала тогда девушка. Но прошла почти неделя. Раны затягивались, и все продолжали жить. У Вовы практически зажила нога, он лишь изредка появлялся на пороге их квартиры, на перевязки. Но каждый раз Адидас приносил что-то с собой: то пару яблок, то упаковку печенья, то конфеты, то сухари с изюмом. И каждый раз находил полчаса, чтобы составить компанию девушке. На гостинцы всегда находил отговорку, против которой не попрешь, — мама передала. Остальное время девушка коротала дома за чтением книг, практически не видя других универсамовских, и брата в том числе. Он заглядывал лишь перед самым сном к ней в комнату, благодарил за приготовленный ужин, спрашивал, как у нее дела. Вахит злился на девичьи слезы до скрежета в зубах. Еще с детства девушка подмечала, как будучи мальчиком он сердито смотрел то на нее, то на других девочек в песочницах. Сам он никогда не плакал, попросту не знал, как это. Но со смертью родителей, когда Надя стала частично его ответственностью, ему пришлось учиться мириться с этим. Вечером того дня была сильная вьюга. Ветер недовольно завывал, по квартире ходили угрюмые сквозняки, в стекло врезался мелкий снег, точно песок. Надя сидела на кухне, кутаясь в теплый свитер. В него она залезла прямо с ногами, только носки торчали, что со стороны смотрелось уж больно комично. В руках лежал затертый томик Достоевского, на столе стоял остывший чай. Вова ушел еще где-то час назад. Проводив друга, брат тут же завалился спать. — Чего не спишь? — спрашивает низкий голос, прочищая горло от очередного гортанного хрипа. Парень проходит мимо нее, в руки берет излюбленную пачку. Будто не видит или лишь делает вид, что своим увлечением себя убивает постепенно. Турбо, прямо как по расписанию, ближе к выходным или праздникам у них дома оказывается, с просьбой переночевать. А Надя лишних вопросов никогда не задает. Выштурмованная привычка оставаться в неведение. В его руках загорается огонек, а девушка неожиданно составляет ему компанию. Валера удивленно вскидывает бровями, на что Зималетдинова в ответ лишь плечами пожимает, подходит к нему, принимая огонек. Вдыхает в себя сигаретный дым с первой затяжкой и запрыгивает на подоконник, извечно голыми ногами качая и острыми коленками светя. Парень ждет, что девушка закашляется, и он обязательно посмеется над ней. Но этого не происходит. Курит даже в некоторой степени профессионально: тонкими пальцами исключительно за фильтр держит, чтобы нежные девичьи руки запах табака не переняли, затяжки через себя глубоко пропускает, заставляя дым круги в легких наворачивать, тонкой струйкой в форточку выдыхает. — Бессонница, — пожимает плечами Зималетдинова. — Завтра на работу? — интересуется Валера между делом. — Нет, — Надя делает очередную затяжку, — мне теперь туда ходить не нужно больше, уволилась. Да и к черту это все. Батрачить сутками за те же деньги, что вы за три ваши вылазки собираете? Спасибо, но я натерпелась… Турбо лишь смеется. Всегда высмеивая и называя ущербным путь обычного работяги, прямо как его отец, он не верил в сказки. Будь-то техникум, или же университет — разницы он не видел. Вариантов у всех казанских, по мнению группировщика, было два: пахать день и ночь за гроши или же идти по воровской. Это вам не столица, здесь выбиться из грязи в князи не получалось. Он задумчиво, но все еще улыбаясь своим мыслям, прикладывает сигарету к губам. Надя парня с интересом рассматривает, ждет реакции. По-прежнему в ее светлой голове не укладывается, с чего вдруг они так часто общаться стали. И этот взгляд его, с намеком на что-то теплое, ранее невиданный в холодных словно Арктические льды глазах. — Ну а что дальше? В ряды улицы? — Быть может, — пожимает плечами девушка, вспоминает с улыбкой, не боится совсем такой жизни, — не первый раз замужем. Валера вновь смеется. Щеки ямочки милые украшают, пока губы в улыбке растягиваются. Такая Надя была ему по душе. Сам он и не замечал особо, как диалоги с Зималетдиновой привычкой стали. Но отчетливо группировщик заметил и даже несколько раз к выводу пришел: за два года она изменилась так, как не изменился никто из них, более она не вызывала у него чувства раздражения, лишь только что-то трепетное, цепляющее, нервы щекочущее. А та, что в мыслях мужских глубоко засела, тушит сигарету. Зималетдинова спрыгивает с подоконника, глоток чая делает и чашку со стола в раковину отправляет. Тонкие пальцы рукава закатывают, мыльной губкой по чашке водят, ледяной водой обдаваемые. Валера за надобностью тоже чем-то горький привкус на языке запить подходит к узкому кухонному гарнитуру. Смотрит на ее спину, выверенную, как по учебнику живописи, линию плеч, что сейчас тяжелой шерстяной пряжей скрыта. Руки чешутся мешающие обзору пряди волос рукой убрать. Надя чувствует тяжелый выдох в районе шеи, а затем легкое касание широких ладоней. Придерживает ее, чтобы не испугалась, не дернулась. Через нее за стаканом на полку тянется, как ни в чем не бывало, а у нее все тело мурашками покрывается от такой близости. За окном по-прежнему метет во всю снег, синоптик по телевизору обещал завтра серьезный мороз, а душа на пару с сердцем отчего-то все равно сгорает.

***

Ощущение того, что что-то парни делают все же не так, покинуло их уж больно быстро. Все возвращались к делам. В коробке днем был назначен сбор. Зима жался от каждого порыва ветра, периодически голые огрубевшие ладони дыханием грея, Турбо же сидел в излюбленной позе на борту, смакуя последнюю из украденной у отца пачки сигарету. Слишком много старшие знали, а потому и на взводе были. Младшие потихоньку стягивались, даже и не предвещая того, что их сегодня ждало. Наконец появился Вова, пожал руки друзьям, остальных общим поприветствовал. — Все возраста чтобы были, проверьте, — удивительно спокойно сказал Адидас. На кухне Зималетдиновых за эти недели между тем многое обсуждалось. Разговор, начатый с приезда отслужившего друга, тянулся красной нитью до сего момента. Наконец он покинул уютные стены. В качалке тогда собрали практически всех: яблоку негде упасть было. Надя тоже присутствовала, случайным слушателем без права голоса. Но ее присутствие не скрылось от глаз других пацанов. Кто-то из толпы даже сделал замечание, мол с какого момента в универсамовские девчонок начали брать и на сборы приглашать. «Сестра Зимы была с нами еще когда ты под стол ходил, закрылся» — агрессивно ответил ему Турбо, вступаясь за девушку. Больше вопросов не возникало. Результат обсуждений был беспрецедентный — единогласно. Тем, что происходило сегодня, они это подтверждали. В коробку шел их старший со своими пешками. В меховой шапке, дубленке кожаной на меху натуральном, да сапогах добротных. — Всем салам! Ну че, кто со мной поговорить хотел? Ты что ли? — обращается Кащей со своей извечно гаденькой улыбкой к Адидасу, — Че такие хмурные все, а, пацаны? В ответ старший получает лишь тишину. — Мы с пацанами пообщались. Мы тебя не поддерживаем, — Вова спокоен, держит себя в руках, выдержку, тяжким трудом на службе полученную, не сломить. — А кто конкретно? Ты? — тычет Кащей в Турбо. У Валеры же все внутри закипает. Вот-вот произойдет взрыв, вулкан поток пепла многолетнего выплеснет, а за ним и лава горячая польется. Раскрасил бы кровью его белоснежное поле, да только держать себя надо. На друга взгляд переводит, когда к тому этот клоун посаженный обращается. Вахит исподлобья смотрит, но мускулу ни одному двинуться не позволяет. — Ай-ай-ай! Ты значит, — веселится, гласные тянет, с безразличием, смешанным со злобой, встречаясь, — а че ж ты, под Адидасом скрываешься, если не поддерживаешь. Пришел бы, в глаза сказал. — Да я тебе сам скажу, — обрывает реплику вышеназванный, — человек с Хадишки рассказал, что они тебе просто налили, когда ты про Ералаша пошел говорить. Ты его даже не упомянул. А нам всем напел, что он там не по понятиям как-то погибал. Сам их боишься всех до усрачки. Продал Ералаша за стакан водяры. Или что ты там пьешь? Одеколон? А? Правда глаза колет. Во взглядах толпы все ответы несчастный находит. Улыбка с лица наконец сползает. — Черняшкой гасишься через день. На нас пацаны с других районов смотрят, думают, что это наша улица такая угашенная. Тебя, Кащей, по городу никто не ставит уже. — Да? — мямлит, улыбку натягивает. Но улыбка уже не та, не фирменная Кащеевская. — Конечно. Ты для нас всех хуже дяди Толи стал. Уважение потерял, — а Вова все так же твердо стоит, пусть и на костыле, на автора с высока, гордо смотрит. — Ты закончил? — на удар нарывается поди, испытывает, — А вот сейчас, я тебе подробно на твою предъяву отвечу. Ты меня сейчас при всех крысой назвал. По сути так получается? — По сути так. — Говоришь, что я скорлупу какого-то предал. А скажи, пожалуйста, ты это сам увидел или тебе кто-то напел? Вопрос простой. — Ну люди то зря не говорят. — Говорят — кур доят. Ты понимаешь, что ты сейчас своему старшему какую-то херню ментовскую предъявляешь? Хана тебе, Вова! — орет Кащей, себя уже не сдерживая, монолог свой продолжая, —Здесь такие вещи нахуй не спускаются. Я здесь за эту улицу стою! Пацаны мне все, и я все пацанам! Кто меня знает, тот в курсе! Я здесь людей воспитывал! Я тебя в люди выводил! Ты че, не понимаешь, что они всех нас сломить не смогли, они по одиночке сейчас всех будут вылавливать! — Ребята! — раздается крик, внимание всех привлекая, все оборачиваются, видя перед собой дедка непоседливого, — Ребят, вы видак не хотите посмотреть? Все настойчиво от смеха прыснуть хотят, но не могут. — Дядя! Ты че не видишь, что сейчас тут люди разговаривают, а? — а Кащея тем временем уже не остановить. — У меня тут видеосалон недалеко, по рублю с человека. — Дядь, съеби отсюда блять! — Если че, улица Маленькая, дом 7. Я жду! — на прощанье кидает пожилой мужчина. — Я здесь вырос! Я здесь отца своего похоронил. Именно здесь, с Волги, начнется очищение воровского мира. С этого двора! Потому что сила, Вова, она в людях! Щелчок, терпение на изводке охрипший голос сумасшедшего слушать. Удар, затем еще один. Вулкан взрывается, и Турбо в драку рвется. Тело спортивное напрягается, изведенное алкашней наотмашь бьет, да так, что не остановить. Перед глазами лишь ярости пелена: ответных ударов, что раны старые задевают, и новые образовывают, не чувствует. В крови желание отомстить кипит, за все, что он ему не так сделал. Чем братьев задел, чем друзей предал, чем улицу родную поэтапно под землю закапывал. Крик слышит Вовкин, но сил отойти не находит. Оттаскивают. — Хорош, пацаны. Хорош! — до греха Вова довести не дает, а затем финальный аккорд их истории ставит так легко, словно пуговицу кривенькую с кителя начищенного отпарывая, — Мы улица,«Универсамовские»! А ваши дела нас не касаются! Страница переворачивается, а вместе с тем начинается новая глава. Все медленно расходятся. На город начинают спускаться сумерки. Валера все по дворам ходит, голову пытается остудить. Морозный ветер кудряшки подхватывает, рассеченную кожу щиплет, с верхушек сугробов верхний слой снега пушистого собирает, по воздуху гоняя. Грустные однотипные сталинки глаза бы уже резали любому человеку, а для него это все свое, родное. В голове стишок детский всплывает. Валера усмехается, вспоминает детсадовские выступления на утренниках, стоя на табуретке. А перед этим домашние репетиции, долгожданный гордый взгляд отца, и поддерживающий, мамин. Она всегда в стороне где-то стояла, рукой нервно рот теребила, сама строчки проговаривала. Не было у них тепла с отцом, всегда было это расстояние между ними. Ее он никогда не винил. Даже понимал. Рука нащупывает в спортивных брюках пачку. Пальцы не гнутся, иначе раны глубокие вновь раскроются. Всегда интерес у парня был, истончится ли кожа как-нибудь, что кости просвечивать будут. Да только вот как на собаке все стягивалось быстро, заживало. Шипит, зубы сжимая, крышку приподнимает. Чертыхается, когда пустоту видит, лишь фольга цветная перед глазами маячит. Швыряет пачку куда-то в сторону, руки в карманы отправляет. Голову к небу закидывает, а там тьма тьмущая, без проблеска какого-либо, только фонари тусклые мелькают время от времени. Валере вроде как даже улыбнуться хочется, порадоваться свержению крысиного короля с насиженного престола, но улыбка бы слишком вымученная вышла. Слишком устал. На дорожке узкой парень силуэт примечает, девичий. Идет, забавно оступается, впереди себя что-то тащит. Быстро знакомую дубленку примечает, да копну волос спутавшихся. — Куда идем с грузом наперевес? — спрашивает Валера, заставляя девушку от неожиданности голоса низкого содрогнуться. Коробку у девушки Турбо быстро подхватывает, смотрит сверху вниз, сурово как-то, а она варежкой пряди прилипшие к влажным губам убирает. На щеках румянец застыл морозный, глаза покраснели слегка от ветра, прямо не смотрит на него, фонарь слепит. Вся такая взъерошенная, снегом припорошенная. Забавная картинка. — С работы вот вещи забрала, заявление на столе оставила, — говорит на выдохе, запыхалась бедняжка. — А утром это сделать нельзя было? Или на крайний Зиму позвать, меня в конце концов? — не сдерживается, отчитывает, как маленькую. — Так не было возможности такой. Директор как только за порог, так я сразу. Турбо головой качает. С него потом спрашивать и будут за нее. Не остается ничего, кроме как до дома провожать теперь. Парень выходит из слепящей зоны, и девушка при первом взгляде на него ойкает. Рукой своей маленькой широкие плечи останавливает, на носочки тянется, поближе чтобы рассмотреть. — Валера, что с лицом твоим? Утром же не было ничего этого …— говорит с наездом, будто отчитывает, словно и не Надя это, ко всему привыкшая, — Где умудрился? Надя варежки с рук стягивает, в карманы пихает, а затем чистого снега в руку набирает. Тянется к лицу парня, надеясь нос разбитый реанимировать. — Где надо, там и умудрился, — говорит грубо Турбо, руку ее от лица своего отводит, — руки убери и не трогай. Не замечает за собой, как голос на нее повышает. Не знает сам, что его так злит: то ли адреналин до сих пор не выветрился, то ли боль физическая виновата, то ли злится на нее изначально за ее же поведение. Надя руку одергивает, будто обожглась. Глазами своими большими смотрит, пытается ответ найти растерянно. Валера видит, как взгляд в ответ тоже злым становится, заражается. Пропитывается его собственной ненавистью, темнеет. — Знаешь, Валер. А ты каким был, таким и остался, — выплевывает девушка. Зималетдинова всю свою силу прикладывает, коробку из его рук вырывает. А Туркин стоит и взглядом провожает до самого подъезда. Побежал бы, и догнал в два счета. Но пацаны не извиняются. Пацаны злостью собственной скованные кулаки лишь сжимают. — Я дома, — говорит Надя, заходя в квартиру. Саму до сих от злости потряхивает. Девушка ботинки стремительно скидывает и куртку кидает на пол, руками трясет, тело разряжая. В ванную идет руки под горячей водой греть. — Прикинь, Надь, мы сегодня того, — кричит брат откуда-то с кухни, — Кащея отшили. Вова его по полной программе на место поставил. Отмутузили еще знатно. Чушпан ебанный. — Ясно. — А ты чего взвинченная такая? — спрашивает Вахит, на пороге ванной появляясь. Сестра брата взглядом обводит. Опять недовольна. — И ты туда же. Лед прикладывал? — на выдохе говорит, руки на груди складывает. — Прикладывал. Не дрейфь, Надежда! — Зима лыбится ей во все тридцать два. — Да вы все сегодня, как с цепи сорвались. Зималетдинова следует на кухню. Морозилку открывает, куриную ножку достает и ему всучивает. Знает же, что ничего он не прикладывал. Надя чайник воды набирает, газ спичкой поджигает. Посуду мыть принимается. — Не понимаю вас вообще. К вам по-хорошему относятся, в попу чуть ли не целуют матушки, да сестры. А вы все в героев играете. Лучше со сломанным носом, чем перед бабой прогнуться, судя по всему, — постепенно взрывается девушка, обливая гневную тираду на брата. Чашки и тарелки с грохотом в шкафчик убирает, за стол усаживается в излюбленную позу. Рукой лоб трет устало, от недопонимая, от злости. А Вахит быстро два плюс два складывает. Нос-то не у него был сломан. Еще с детства их терки привык наблюдать. Ребята долго в тишине сидят. Вахит одним глазом сестру осматривает, пока другой морозит. Видит, что злится, отойти все не может. Как оголенный провод. Дотронешься — током убьет наверняка. — Заявление сегодня отнесла. Молчит, руки в свитер кутает, нервничает. — Ну поздравляю, сестренка! Свободна теперь, как птица, — улыбается брат, руками раскидывает, птицу изображая. Хотя в исполнении Зимы, птица эта ворону подбитую напоминает. — Ага, — кивает девушка, горько смеется, — и без денег. Чайник жалобно свистит, и она поднимается с места. — Как-будто вопрос не решаемый. Ты же у меня Надежда! Так вот свою внутреннюю надежду не гаси. С голодухи не умрем, это я тебе гарантирую! — Вахит говорит громко, уверено, дабы сестренку убедить, — Мы сейчас с Адидасом в авторах знаешь как поднимаемся! И сапоги тебе купим, и платьев знаешь сколько! В Москву тебя отправлю в институт, если хочешь. Ты же умная самая у нас! Брат резко стул покидает, сестренке руку на плечо закидывает, к себе прижимает. Такие простые проявления братской нежности были нужны как никогда. По щеке течет первая слеза, майку брата мочит, а он тут же чувствует, Надю от себя отодвигает. — Ты что там? — хмурится по привычке. — Да я от счастья, — смеется Надя, брату вмиг расслабиться дает. — Ну вот и славно. Я с Адидасом покумекаю. Найдем тебе работенку. В конце концов от штатной медсестры никто не откажется. Не посмеют. Вахит кулаком грозится, а Надя вновь смеется. Вечер ребята провели вместе. Вахид в красках описывал сегодняшнюю бойню, а девочка, как в детстве, слушала с неподдельным интересом. Давно они так не сидели, просто болтая, души распахивая друг другу. Условились каждый внутренне сам с собой говорить только о хорошем. Не зря в народе говорят, что брат и сестра — одна сатана. Отцовское чувство юмора, знакомое лишь самим Зималетдиновым, передалось обоим основательно. У Нади уже живот от смеха болел, как и у брата, что сам по столу рукой заряжал, остановиться пытался. Кипяток в большом чугунном чайнике был за разговорами быстро исчерпан, а печенье Адидасовское парень еще кажется в первые десять минут слопал. — Надюшка, ты это, на Турбо не сердчай. Много у него счетов с Кощеем было, вот и не отошел, сорвался, — прямо перед входом в спальню говорит лысый сестре, — да и не знаешь ты половину, что у пацана на душе творится. Есть у него обстоятельства смягчающие. — Хорошо, — говорит Надя, закрывая дверь и желая брату спокойной ночи.