дельнадрис/пока

не помню лицо тех,

кто нас окружали кучей;

но запомнил твое на

всякий случай.

Ладонь, неуверенно ползущая к лохматой макушке, зависает в воздухе. На нее красиво падает солнечный свет вязкого утра, что длится, кажется, уже вечность; иначе почему Федор успел пережить заново все то, от чего так ловко бежал? Бежал от памяти, от непослушных жестковатых волос, к которым предательски самостоятельно тянутся руки. От его личного, мирно сопящего разрушения. Сдержаться не может — запускает пальцы меж знакомых наощупь локонов, сначала мягко, осторожно и едва касаясь, потом увереннее, едва ли не массируя. Интенсивность касаний как проекция того, как он скучал. Сводит дыхание и скулы. — Что ты делаешь? Хриплый голос выводит из темного туннеля, крепко хватая за руку. — Запоминаю тебя. Андрей, не поворачиваясь, подвигается ближе. Федору приходится с сожалением переместить руку с андреевых волос на его талию. Последний двигается еще ближе, заставляя Логвинова упиреться носом в чужой затылок. Федор едва дышит, губами ощущая выцвевшую жестокость. — Сожалеешь о том, что случилось? — Сожалею о том, что захотел этого. Снова. И Федору действительно дышалось свободнее последние два года, пока на горизонте не замоячила знакомая коварная ухмылка. Ему нравилась мысль о том, что он выздоравливает, о том, что развивается. Идет дальше. Пусть и первое время приходилось прогонять навязчивые мысли: «а что, если…» и пить, пить, пить. Хоть и давал себе метафоричную пощечину за каждую мысль о них, о возвращении, о том, чтобы просить прощения, даже если невиновен. Ему нужно было переучиваться. Писать в другой форме, читать другой интонацией, сменить сорт кофе, найти девушку. Забыть объект, который по неосторожности сделал центром своей небольшой вселенной. Точно ли тот человек, от которого столько побочек, сейчас поворачивается к нему и смотрит с теплой грустью в глазах? — Извини. Не ясно, за что извиняется — за то, что потащил с собой вчера, явно не думая о неловком пробуждении в одной постели, или за прошлое. Его «извини», подобно лазерному лучу, что проходится по плоти и сразу же прижигает, залечивает, чтобы не кровочило. Федор думал, что там все давно уже откровоточило. Ему почти физически больно обводить выцвевшим взглядом знакомые родинки, линию губ и острое плечо. Андрей восхищенно смотрит на то, как за такой небольшой отрезок времени Федор возмужал. В отличии от него Логвинов не похож на дистрофичную школьницу. — Хочешь поговорить? — Андрей и сам не уверен, что хочет, но чувствует, что так должно быть. Логвинов умоляет одним взглядом: «не стоит». По-хорошему, ему бы не дожидаться, пока Андрей проснется; тихонько собраться, убедиться, что ничего не забыл, (или забыл? может быть, записку с прощанием…) и покинуть эту квартиру с четким пониманием, что этот адрес уже не забудет, как бы ни старался. — Не уверен, что смогу подобрать слова. — Как бы там ни было, поговорить наверное все же стоит. Как это по современному называют? Закрыть… — Гештальт, — подхватывает Федор и улыбается на выдохе. Ему спокойно ровно настолько, насколько спокойно море, пока над ним медленно сгущаются тучи и набирающие обороты волны еще далеко, но уже ощутимы. — Гештальт, — соглашается Андрей легким кивком. Федор почти успел отвыкнуть от поздних подъемов, ужасного растворимого нескафе и запаха сигарет в квартире — сам он курит исключительно на улице, если вдруг срочно понадобится. Нике не нравится, когда от него пахнет табаком. Они долго молчат, неловко переглядываясь и сразу же пряча взгляд, словно обжигаются каждый раз, но не могут удержаться, чтобы не посмотреть. Никто не знает, с чего начать диалог. Никто не знает, что именно хочет сказать. Когда чашка с дымящимся напитком оказывается возле Федора, он невольно морщится. — Извини, — наполовину искренне, наполовину саркастично проговаривает Андрей, присаживаясь напротив. — Не успел к твоему приезду запастись хорошим кофе и машинкой. Придется пить эту дешмань. — Мне все равно, в каком виде употреблять кофеин, — Федор лжет и это читается в том, как он кривит губы после первого осторожного глотка. — Горячо просто. И крепко. — Я так всегда пью. Сахара нет, молока тоже. Я никого не ждал. — Никто не остается у тебя на ночь? Острота вопроса полощет Андрею по горлу, заставляя прекратить улыбаться. И дышать. Федор снова залез внутрь и переворошил все, распорол каждый шовчик и плюнул в каждую рану одним вопросом. Одним тоскливо-насмешливым взглядом, который тут же стыдливо опускает в кружку, но извинений не звучит. Андрей кусает губу до крови и тут же принимается за горячий кофе. Чтобы побольнее, чтобы захотелось взвыть. Как ни отвечай — сам себе могилу роешь. — После тебя никого не было. И для него это не является ложью. Никто из тех, с кем он спал, с кем проводил бессоные ночи в разговорах, с кем напивался до беспамятсва, не заменили и на десятую ебучего Логвинова, и никто не смог коснуться его ледяной колючей оболочки и не отвернуться — так, как это раз за разом делал Федор. Он не хотел никого по-настоящему, день за днем утопая в навязчивых мыслях о том, что все можно было изменить. Можно было просто извиниться и постараться чуть больше. Потому что нестерпимо хотелось назад. И настолько же сильно хотелось отпустить все. — Я тебе не верю, — машет головой Федор и натягивает коварную лживую улыбку. — Таки прямо никого? — Так, как я это воспринимаю, никого. А ты можешь думать как пожелаешь. Я… Ловит себя за язык, прогоняя раз за разом в голове то, в чем хочет признаться. — Я тяжело отпускаю людей, даже если сам расстаюсь с ними. У меня вечное ощущение незакрытого, и оттуда нихуево так поддувает. А с тобой вообще беда — там не просто поддувает, там ебаный шторм, — проговаривает на выдохе, скомкано и запинаясь, но стараясь оформить свое признание в слабости презентабельно. — Я даже не знаю, что еще должен сказать. Думаю, мало что может помочь тебе простить меня, а лишний раз оправдываться не хочется. Но я хочу, чтобы ты поверил мне. — Поверить в твои страдания несложно, Андрей. Особенно мне. Какой диалог ты хочешь выстроить? Ты станешь утверждать, что я тоже по-своему был неправ? Станешь давить на жалость? Мы все это уже давно прошли, и, чтобы ты сейчас не сказал, я не уверен, что смогу дать тебе тот ответ, на который ты рассчитываешь. Кстати, — Федор невесело усмехается. — на какой рассчитываешь? — Ни на какой. Мне просто нужен ты здесь и сейчас и твоя открытость ко мне. Я… знаешь, все эти психологические приемы, как и что говорить, чтобы не казаться слабым, зависимым и так далее? Такая бесполезная хуйня, но я изучил всё. — Будешь сейчас практиковаться? — Нет, нахуй, я решил быть с тобой до конца откровенным хотя бы раз. Мне до фанатизма нравилось, что я для тебя особенный, потому что, если честно, и ты тоже был для меня особенным. Но я не учел, что ты имеешь право все закончить. Я был уверен, что ты можешь терпеть меня бесконечно. Выпаливает словно на одном дыхании. Ему до одури хочется отрезать себк язык — все, что произносит, приносит стыд. Он смотрит на Логвинова с чуть распахнутыми глазами и часто-часто дышит в ожидании ответа. Хотя бы немого. Хотя бы посмотри так, как раньше. И Федор молчит, давя с зародыше истеричный смех. Он десятки — если не сотни — прокручивал в голове возможный диалог, и у него всегда было припасено парочка острых фраз и безэмоциональных улыбок. Он думал, что знает, как себя вести. А сейчас не может выдавить из себя ни слова, ни грустной улыбки, ни одной ебаной слезинки. — Ты заслуживаешь целого мира, не меньше. Извини, что не смог подарить его тебе. — Мне бы хватило одного тебя, — бесцветно отвечает Логвинов, морозя Андрея взглядом. — Целиком и без остатка. Андрей хочет что-то сказать, но не успевает, потому что Федору звонит Ника. Она, словно специально внедряясь в их хрупкую собственную реальность, поделенную только на двоих, напоминает о своем статусе девушки Федора, беспокоясь о нем. Андрей отходит к окну, демонстрируя полное отсуствие интереса (словно они не в одной комнате и он ничего не услышит) и распахивает окно, закуривая. Федор убеждает ее, что все хорошо. Успокаивает простыми фразами, но его голос звучит так умиротворяюще, что Андрею хочется плавиться и плакать, потому что все эти «все хорошо, ты же меня знаешь» и «прости, что не отвечал на сообщения, я только проснулся» адресованы вообще не ему. Потому что Федор мимолетно улыбается, словно она может его сейчас увидеть, и говорит спокойно и с нежностью. Федор говорит, что он у давнего друга, от чего нервно дергаются уголки губ у обоих. Клуб дыма летит прямо Логвинову в лицо, порождая полный недовольства взгляд. Андрей горько хмыкает от своей маленькой шалости. — Все в порядке, буду дома через час-полтора. И я тебя люблю. Андрей отворачивается, слыша последние слова, и бессмысленно пялится в чистейшее небо без единого облачка, задумавшись. Федор молчит, потягивая уебищный растворимый нескафе. — Если бы сейчас я сказал, — хрипло прерывает тишину Андрей, сосредотачивая взгляд на истлевшем кончике сигареты. — что сделал работу над ошибками и готов по-настоящему стараться… — Нет, Андрей, — Федор смотрит ему в спину на надрыве, готовый вот-вот взорваться чем-то токсичным и смертельным, но сдерживается. — Бесполезно. Просто отпусти меня и будь счастлив. Тогда и я буду. Логвинов понимает: упрашивать Андрея оставить его бесполезно. Физически-то он, конечно, может и свалит, но из головы вытравить его слишком сложно. Сложное на границе с невозможным. Почему-то мозг упорно не хочет признавать его как травму и блокировать. Федор читал о таких случаях вымещения и даже не знает, хочет ли забыть или больше всего на свете хочет помнить. Он не определился, хочет ли помнить, но точно знает, что создавать новые воспоминания будет ошибкой. Пересматривать болезненный фильм, надеясь на иной конец — по-детски наивно, да? Андрей понимающе кивает, внимательно ища в глазах напротив хотя бы намек на неуверенность. Но Логвинов упрям и абсолютно точно знает, что делать. А Андрей не знает, но хочет попытаться быть счастливым. Ему указали направление, но отказались сопровождать. — Тогда, получается, друзья? Андрей тянет Федору мизинец. Такой детский жест, совершенно несвойственный им обоим, вдруг обретает вселенскую серьезность, над которой не то, что посмеяться нельзя — даже подумать о забаве. — Можем иногда видеться, — ненавязчиво добавляет он. Федор тянет мизинец в ответ. Прикосновение с электричеством. — Можем, — согласно кивает Федор. Андрей несколько секунд смотрит на их переплетенные пальцы, прежде чем ловко перехватить чужую ладонь и с сожалением сжать ее в своей. — Если что — звони мне, хорошо? Федор не звонит. Он даже не берет его номер, а старый почти стерся из памяти и давно исчез из контактов. Он приезжает домой, крепко обнимает Нику и говорит ей много-много слов о любви. Ее рука успокаивающе поглаживает ему спину, и в ее светлой голове — ни одной грязной мысли о том, что могло послужить толчком к такому приливу нежности. Ника идеальна, и Федору иногда становится до тошноты противно от самого себя. Потому что пока она рядом, касается его руки осторожно и нежно, как она умеет, он думает только о том, что запомнил его целиком и без остатка.