дельнадрис/пока

глядя на неизбежное,

я боюсь представить,

но раз за разом представляю детали:

ты улыбаешься, как герой

детективных романов,

разбиваешься бухой и

законченной тварью,

хочешь быть хоть кем-то в

своём оторванном крае,

но роли заняты, никто не играет.

Федор старается держаться. Получается настолько хорошо, что даже друзья Андрея пишут Логвинову после каждого концерта с уточнением, как все прошло. Настолько хорошо, что Беседин подозревает их в совместной долбёжке порошками в гримерке.  И Федору, может быть, и хотелось бы стимулировать чем-нибудь посторонним хорошее настроение и выдержку, но в этом дуэте он опрометчиво принял роль родителя. Поэтому чистый, трезвый и нервный. Невыспавшийся, несобранный, слишком старающийся. Пока переживает о том, как пройдет следущий концерт и как прошел прошлый, старается не провалиться в сон. Слушает внимательно, потому что Андрей неожиданно трезвый, а такие моменты - на вес золота, и хочется слушать его вечность и еще немного.  Андрей держит за руку и рассказывает о таинственном колодце, окруженном травой, что его прячет. О том, что он не огражден. Никто не знает, где он находится, но если ты нашел его - смирись, ты уже наполовину мертв. Значит, колодец сам тебя нашел.  - Представляешь? Убежать вряд ли получится, тогда можно попробовать падать сразу насмерть. Шею сломать, что ли. Молись, чтобы не выжить, иначе постепенно будешь сходить с ума от количества насекомых и хруста под тобой таких же неудачников. И кричи, не кричи - разницы нет… В следущем городе Федор покупает пресловутый «норвежский лес» и закидывает поглубже в рюкзак. Читает понемногу, когда совсем уснуть не может - тревога ебашит наравне с кофеином. Все чаще он в подвешенном состоянии в размышлениях, какого качества наркоту употреляет Андрей. Волноваться о том, употребил ли - как кричать из колодца.  Он не позволяет себе расслабиться ни на секунду. Чувствует, как все тяжелее становится держаться на ногах с каждым днем, как истощается его нервная система, но все никак не перестает переживать, готовиться и прогнозировать. Тур проходит в таком напряжении, что Федор обещает себе - вернется домой и разъебется. Напьется так, чтобы себя не помнить, чтобы выблевать все проглоченные истерики и доебы. Чтобы показать Андрею, каково смотреть на это.  Последний, конечно, даже не старается в чистоту - напивается, вмазывается, проебывает все раз за разом. Ни одного трезвого концерта. Федор кричит на него в гримерке, отбирая виски. Находит его в уборной, оттаскивает от порошков. Федор постоянно в лихорадочных думах о том, как спасать трек, когда Андрей забывает текст.  Когда опаздывает на фан-встречу. Когда шле нахуй охранников и организаторов.  И он, конечно, извиняется почти каждый раз. Иногда заранее. Иногда в номере отеля, иногда в гримерке, иногда в туалете. Он целует с жаром, с исступлением, с такими эмоциями, что Федору собсственные нравоучения становятся костью в горле. У Андрея блондинистая непослушная челка прикрывает глаза, когда он смотрит снизу вверх. Когда касается фединых ног, облаченных в узкие джинсы, взгляд у него безумный. Умоляющий. Отчаянный. Честный. Только в своих желаниях он честен с собой и Федором.  Федору хватает заряда после таких извинений примерно на пару часов. Остаток времени он вывозит только на мысли: «нельзя проебаться в первом туре».  У него выдержки ровно до того концерта, перед которым Андрей пропадает. Просто исчезает в незнакомом городе, не выходя на связь, оставив вещи и зарядку в гримерке. Федор рыщет по всей площадке, узнает у всех сотрудников, орет на Беседина, который и вовсе спокоен так, будто не у него сейчас артист пропал. - Если он не отвечает на звонки и оставил вещи - значит, нет смысла его искать, сам вернется. Ты все равно даже не представляешь, где он может находиться.  Федор не представляет, как ему реагировать. Около часа он пытается не утонуть в серотониновом послеконцертном болоте и мыслить трезво. Обзванивает общих знакомых из этого города, паралелльно заваливаясь почти в каждое заведение, встреченное по пути. Когда сил почти не остается, бросает сумки на ближайшую лавочку и закуривает.  Владислав Беседин, 23:37 Где ты? 

Федор Логвинов, 23:37

Не знаю. В каком-то ебаном парке. Не могу найти его, это пиздец, Влад.

Владислав Беседин, 23:39 Езжай в отель, прекрати мучить себя. Он не маленький, сам за себя несет ответсвенность. Я не могу позволить второму из дуэта пропасть. Надежда только на тебя, если он не вернется.  Федор думает, что он, оказывается, ебануться, как устал. За последние часов семь он ни разу не присел, и только сейчас ощущает, как нещадно у него болят ноги. В какой общей слабости он побежал черт знает куда за человеком, которому по шкале от 0 до 10 поебать примерно на 12.  Логвинову от усталости и злости выламывает руки. Владислав Беседин, 23:44 Блять, Федь, извини, конечно, но ты ебанутый. Если тебе так важно найти его, я помогу, хочешь? Скинь гео, я подъеду.

Федор Логвинов, 23:46

Не стоит. Я возвращаюсь в отель.

Владислав Беседин, 23:46 Все в порядке? Федор очень хочет ответить честно. Что все уже давно не в порядке, что он не в норме, что иногда от того, как ему необходим Андрей, хочется петлю вокруг шеи обвязать.  А страх его потерять по ощущению подобен первобытному в своем методичном пожирании его осознанности. Федор тушит окурок в подошву кроссовка и вызывает такси.

Федор Логвинов, 23:49

Как всегда.

*** Номер встречает его чистым прохладным воздухом, эфемерным спокойствием и идеальным порядком. Логвинов застывает в проходе, крепко держа две спортивные сумки - свою и Андрея. В темноте мягко рассеивается лунный свет, телефон молчит, молчит комната. Ему нестерпимо хочется разбить голову о стену от этой тишины.  Горячий душ снова не помогает. Лишь скрывает в шуме воды измученное протяженное «бля-я-ть», затем сменяющееся на измученное «ненавижу». Федор смотрит в зеркало напротив и отвращается отражению. Постарел, что ли? Глаза щиплет, и, не дав эмоциям выйти наружу, он с силой трет их полотенцем до красноты. До того момента, пока не ощущает, как наружу вместо эмоций вот-вот выйдут глазные яблоки.  Потом курит в открытое окно, мелко дрожа от того, как действует прохладный воздух на распаренное тело. Печатает, слабо осознавая, как слова сами складываются в колючее: Федор Логвинов, 23:50 Ты меня заебал. Не успеешь вернуться - я уезжаю один, и сам разберусь с проблемами, если главная из них не появится. Даже общая эмоцональная и физическая истощенность не помогают ему углубиться в сон. Он поверхностно дремлет несколько часов, ворочаясь и просыпаясь от каждого резкого звука, доносящегося с улицы. Мог бы закрыть окно или воспользоваться берушами, но сил встать с кровати совершенно нет. Даже раздражаться не хочется на несправедливое стечение обстоятельств.  Андрей возвращается почти под утро. Федор наконец крепко засыпает, совершенно опустошенный ночными тревожными размышлениями, и Федорович смотрит на его спину с сожалением. Он так и не решается лечь рядом, потому что разбудит. И потому что чувствует, что его место не рядом с Федором, а где-нибудь на коврике у двери. Владислав Беседин, 22:33 Андрей, ты где? Федя тебя обыскался. Скажи пожалуйста, что ты не лежишь в какой-нибудь подворотне отпизженный и объебанный. Давай хотя бы тур нормально откатаем, потом делай че хочешь. Владислав Беседин, 22:50 Федор пошел тебя искать. Не дай боже, блять, если ты не вернешься и снова сделаешь ему больно и доставишь проблем.  Владислав Беседин, 23:52 Ну ты и уебан.

Андрей Пирокинезис, 3:44

Простите меня. 

*** Федор находит его на утро, уснувшим в кресле. Голова ожидаемо раскалывается, а Андрей ожидаемо похож на трупа. Воняет примерно также. Федор чувствует необъятную тоску вперемешку с такой агрессией, что становится страшно за свои действия.  - Долго еще будешь поступать, как мудак?  Федор первый не выдерживает многозначительной тишины.  - Почему я мудак? - Потому что ты оставляешь шмотки, сбегаешь куда-то в чужом городе, не берешь трубку? Рискуешь туром? Тебе мало причин? - Блять, Федь, я малолетка какая-то? Я не могу нести за себя отвественность? Я ушел, чтобы отдохнуть, и вернулся вовремя, не сорвав выступление. Так и скажи, что бесишься, потому что не удается меня контролировать. С каких пор ты возомнил себя моим родителем? Андрей раздражен до искр из глаз и едва держится, чтобы вести диалог спокойно. Пальцы подрагивают и от нервов он начинает заламывать их, хрустя суставами.  - Ебать ты придумал, - неверяще произносит Логвинов, а затем истерично посмеивается. - Ты сам, сука, сделал меня своей мамкой, когда звонил в мясо уебанный и просил тебя забрать. Или тебе память нахуй отшибло?  - Какого хуя ты… - Или когда ты приезжал ко мне, заблевывал мне хату и отрубался, а мне приходилось тебя в чувство приводить? Или когда передозы ловил, и все, сука, звонили мне, потому что именно ты давал им направление ко мне в таких ситуациях. Что из этого выбирал я, подскажешь? Он выплевывает это все с надрывом Андрею прямо в его удивленное лицо. Переводит дыхание, не в силах сказать ничего больше, и лишь мелко дрожит, слабо осознавая, что только что сделал. Уже желая о том, что дал слабину, он тем не менее уже не находит пути отступления. - Вопросов нет, Федь, я гандон. Ты прав. Извини, что заставил тебя волноваться этим вечером. Больше не повторится. Андрей обещает это в сотый раз. Но на этот раз он отворачивается и продолжает методично собирать свои вещи, а не льнет поближе к Федору. Логвинову болезненно от фантомного скручивания всех внутренних органов. Ему внезапно начинает нехватать воздуха, ставновится слишком душно, слишком тихо, слишком спокойно. Они молчат вплоть до следущего города, до самого концерта. А потом Андрей заканчивает все прямо на сцене. Он явно под чем-то тяжелым, и потому таким же кажется его взгляд, обращенный к Федору. В его глазах темно, как в таинственном колодце, и так же холодно.  - Да с кем я вообще в туры езжу? Мы с Федором распадаемся как дуэт.  Толпа на секунду затихает, и эта секунда отдается в ушах щелчком, который снимает сразу все блоки с эмоций. Федор неверяще всматривается в лицо, искаженное злостью, и хочет спросить, но понимает, что оказался заложником сцены. Он старается свести все в шутку и заново расшевелить толпу, не обращая внимания на то, как болезненно сводит судорогой все тело. Он часто моргает в попытке сдержать слезы, срывает голос на следущей песне и старается двигаться так много, как позволяют дрожащие конечности. Все внезапно становится таким далеким и неестественным, что хочется засмеяться. Андрей делает вид, будто ничего не было и продолжает выступать. Федор ищет его взгляда, но не находит ничего.  После концерта он напивается. Он не знает, где он, в душе не ебет, сколько времени. Беседин пытается дозвониться ему, но Федор принципиально не берет в руки телефон. Его выворачивает дважды, он почти отрубается в обнимку с толчком, но усилием воли бодрится и идет пить снова. Чем больше хочется плакать, тем громче он смеется. Смех этим вечером царапает ему горо в мясо, а опьянение впервые настигает с такой силой, что он забывает вторую половину вечера.  На утро его будит Андрей. У него ничего не выражающее лицо и холодный голос. - Вставай, у нас последний город.  И это последнее, что он ему говорит. Все остальное время они проводят в тишине, Андрей - чем-то озадаченный, постоянно напряженный и, на удивление, трезвый. Федор - пытающийся не дать себе расползтись по кусочкам, еще не до конца осознающий, что всему действительно пришел конец. Ему голодно до прикосновений Андрея и до его шепота, до его яркого взгляда и доверительной улыбке. Погода испорченная подстать настроению, и дождь барабанит по окну с такой силой, будто силится его пробить. Время сгущается. Все кажется нереальным.  Последний концерт становится щелчком, который отрубает любые эмоции. От Беседина Федор узнает, что Андрей не шутил. И что Владислав, собственно, остается с Андреем. Как ребенок при разводе, который внезапно для всех выбирает отца.  - Прости, Федь. Я в тебя верю, ты сам себя вытянешь. А его бросить не могу.  Владу действительно жаль. И стыдно, и тоскливо, что пиздец просто, но у него складывается стойкое ощущение, что выбора нет. Он уже чувствует себя фантомно привязанным с Андрею. - Я не держу на тебя обиды, - спокойно говорит Федор. - Только будь осторожен, чтобы в следущий раз он не отказался от тебя. Они закрывают тур своим наилучшим, наверное, концертом. Многозначительные заостренные взгляды, адресованные друг другу строчки, на которых каждый раз обрывается что-то жизненно важное внутри. Андрей заводит шарманку повторяющимся псевдонимом Федора, который подхватывает зал. Они обнимаются посреди сцены, и все-все накопленное и темное на секунду рассеивается, оставляя только прощающийся с ними зал и чужое сбитое дыхание, ощущаемое, как собственное.  Федор предпочитает пропустить с Владом по пиву, пока Андрей собирает свои вещи. Беседин смотрит с жалостью, старается подобрать слова и говорить отвлеченно, но напряжение в воздухе ощущается пости физически. Оно давит на плечи и горло. Логвинову одновременно кажется вполне логичным, что он уберег себя от болезненного диалога и созерцания того, как методично Андрей съебывает из его жизни, но что-то внутри жалобно скулит и царапается, желая оказаться там, с ним.  - Может, он перебесится, - осторожно предполагает Влад. - Надеюсь, что нет.  Потому что Федор не уверен, что сможет отстоять свое одиночество. Не уверен, что уверенно ответит «нет», если Андрей вернется. Потому что так будет лучше - и наконец есть смысл попытаться построить что-то новое, здоровое на руинах, в которые он превратился. И, наверное, есть смысл противиться своей зависимости.