Мирок тени деревьев

      Когда мы возвращаемся обратно в поезд и он трогается, Риан без лишних слов обнимает меня.       Он не мог не помнить мальчишку, с которым я проводила все свободное время, пока нас не разделили километры. Вряд ли они когда-то общались с глазу на глаз, но это и не было нужно для того, чтобы Риан представил мою боль, когда Нила выбрали на Жатве. Я благодарна ему за безмолвную поддержку. Я не стала говорить ему об обещании, которое взяла с Марлы, но если мы оба правда погибнем на арене — какая разница?       Оставшееся время в пути я или сплю в роскошной мягкой постели, или наедаюсь до состояния, когда мне становится сложно встать. По своей глупости я пропускаю момент, когда мы подъезжаем к Капитолию, и не могу насладиться его видом из окна, потому что в это время пытаюсь выспаться на долгие дни вперед.       С поезда нас сразу забирают в машину, которая проезжает по широким мостовым столицы. Это величественный старый город с высокими каменными зданиями, огромными парками и необычными фонтанами, но кое-где еще виднеются следы былой войны, а у обочин дорог словно памятники лежат куски бетона и гранита, отколовшиеся в ходе бомбардировок. Вид из окна поглощает меня, но путь оказывается коротким, и в здании, где нас должны были передать стилистам, я вижу толпы странно одетых людей в дурацких париках, несуразных одеждах, с расписанными словно холсты лицами. Мода капитолийцев поражала и на экранах телевизоров в родном дистрикте, но видеть это воочию — еще более странный опыт.       Меня отводят в комнату с ванной двое молодых людей с темно-синими волосами и татуировками на лицах. Я не рискую узнать, есть ли сакральный смысл в геометрических фигурах, набитых на их лицах, или это просто дань моде. Они велят мне раздеться, что я делаю с неохотой, но вскоре замечаю, что им нет никакого дела до тела юной девушки. Я отмокаю в ванной с темно-зеленой водой, а после они начинают колдовать надо мной: избавляют от волос на теле, стригут ногти, высветляют шрамы, наносят какую-то мазь на высыпания на лице и плечах. Когда меня наконец отмывают от всего этого, я вижу в зеркале симпатичную девушку, вполне похожую на меня, но что-то в ней изменилось. Я словно впервые увидела свои лицо и тело такими чистыми, гладкими и ровными. Но самое яркое изменение — потухшие глаза.       Моя команда подготовки пытается высветлить мне веснушки, но я отчаянно сопротивляясь, и они сдаются. А когда они предлагают обрезать мне волосы по плечи — я легко соглашаюсь. Едва ли мне на арене придется кстати коса длиной по пояс.       Вскоре я остаюсь сидеть в одиночестве и абсолютной наготе. Я долго перебираю пальцами кудри, мигом образовавшиеся на моей голове, стоило лишить волосы веса прежней длины, пока в комнате не появляется поразительная женщина.       Она выше любой девушки, что я встречала, у нее длинные идеально прямые белоснежные волосы, из верхнего яруса которых на макушке была собрана конструкция, похожая на корзинку, накладные белые ресницы вторили волосам, обрамляя золотистые глаза. На ней был ярко-розовый костюм необычного кроя, у пиджака имелся шлейф, укладывающийся аккуратными складками на полу. Губы были накрашены в тон костюму, а когда она заговорила, я растерялась — такими ровными и большими были ее зубы.       — Ну, здравствуй, мое сокровище из Дистрикта 9! — ее голос был звонким, но мелодичным, а интонация была лишена иронии, скорее наоборот, она сквозила искренностью, — Взгляни на себя, бельчонок!       Я не сразу понимаю, что сравнение было вызвано рыжим цветом моих волос. Я открываю рот, чтобы возразить ей, ведь все белки, которых я видела дома — скорее серые, чем рыжие, но ее доброта сбивает меня с толку, и я ничего не говорю.       Она осматривает мои лицо и тело, с неподдельным интересом разглядывает веснушки на руках и груди, и восторженно шепчет:       — Тебя словно поцеловало солнце! — она улыбается так лучезарно, что я не могу не улыбнуться в ответ. — Дистрикт 9, как ты помнишь, у нас всегда кто-то вроде пекарей, но я не стану превращать тебя в буханку хлеба!       Я смеюсь: в прошлом году на играх трибуты действительно были одеты в бесформенные костюмы, напоминавшие бледные булки. Я не верю, что эта женщина могла сотворить что-то подобное, так что делаю вывод о том, что стилиста в этом году нам поменяли.       Пока женщина крутится вокруг меня, я вдруг обращаю внимание на то, как сильно трясутся ее руки, и как макияж, призванный это скрыть, на самом деле лишь подчеркивает круги под глазами и впалые скулы. Я замечаю, что ее взгляд бегает, и она периодически облизывает накрашенные губы. В общем, если разглядывать ее чуть дольше, становится понятно, что она не совсем здорова, но я не понимаю, что именно с ней не так. Вместо бестактного вопроса я задаю насущный:       — Как вас зовут?       — Лим Лойч! И обращайся ко мне неформально, милая.       Я решаю, что нужно будет узнать о ней у кого-то другого, скажем, у Марлы. Но пока она отводит меня в другую комнату, где на вешалке висит одинокий костюм в чехле. Когда Лим снимает его, я поражаюсь увиденному: основной материал чем-то похож на тюль, но на свету он переливается золотистым отблеском и очень мягок наощупь, из него сшита основа платья, весьма бесформенного, напоминающего облако, но поверх него крошечными золотыми бисеринками вышиты колоски пшеницы, складывающиеся в утонченный силуэт фигуры.       — Какая кропотливая работа, — шепчу я. — Ты сама это вышила?       — Да, детка, и это было чертовски долго, — с этими словами она подняла руки, показывая мне, как дрожат ее пальцы.       Я не знаю, как комментировать увиденное, поэтому лишь добавляю:       — Моя мама любила вышивать. Ей нравилось делать цветочные орнаменты на салфетках.       Лим вдруг засияла:       — Правда? Какая прелесть! — она осекается, а затем участливо спрашивает, — Мама ведь ждет тебя домой с игр?       — Она умерла несколько лет назад, — говорю я резче, чем планировала, и женщина замолкает, поникнув.       Она помогает мне надеть платье, затем принимается колдовать над моим лицом, но не делает практически ничего, кроме золотистой подводки и более очерченных губ. Из теперь относительно коротких волос она собирает объемную прическу на затылке, немного похожую на ту, что на голове у нее самой. Сверху добавляет несколько заколок с колосками из бисера. Когда она подводит меня к зеркалу, я поражаюсь тому, как странно, но при этом красиво выгляжу: огромное белое облако объемной ткани основы полностью скрывает мою фигуру, но поверх него ровно по силуэту вниз струится переливающаяся пшеница. Линии, вдоль которых платье расшито, подчеркивают талию и бедра. Когда я шевелюсь, светлая ткань струится вслед за мной, а колоски мерцают и оживают, подобно целому полю пшеницы, поддающейся ласкающему ветру. Я обращаю внимание на то, что каждый колосок сплетен отдельно, и лишь потом нашит на платье, и таких сотни! Я вспоминаю недуг стилистки и решаю даже не представлять, каких усилий ей стоило это платье. А если костюм Риана сделан похожим образом, то работа удваивается! Благо, вместо комплиментов и восторга Лим с удовольствием принимает мою радостную улыбку.       Она ведет меня к лифту вниз, где нас подготовят к проезду на колесницах — относительно недавнее изобретение Капитолия в рамках Голодных Игр. Они называют это Парадом трибутов. Там нас встречает Марла, и мое преображение словно зажигает в ней жизнь: она осторожно водит руками по платью, кивая в знак одобрения. Когда я встречаю Риана, то понимаю, что наши костюмы вместе образуют чудесный тандем: его светлый пиджак сидит строго по фигуре, и лишь края рукавов и штанин брюк расшиты бисером. Он ничего не говорит, лишь слегка присвистывает при виде меня, а затем улыбается, и мне хватает этого, чтобы растаять.       Всего на пару часов я позволяю себе вновь забыться в капитолийской роскоши, не думая о нравственной стороне Голодных Игр: я вкусно ем, принимаю ароматные ванные, наряжаюсь в великолепные одежды, впервые чувствуя себя красивой, и словно забываю о том, что уже через пару дней могу умирать на арене если не от перерезанного горла, то банально от жажды. Тревога накатывает сильнейшими волнами, и я почти не слышу, что нам говорят о том, как правильно держаться на колеснице и как встречать публику. Я просто надеюсь, что Риан слушает за нас двоих.       Ощущение нереальности достигает пика, когда я понимаю, что все это время на меня кто-то смотрит.       Я поворачиваю голову и вижу вдалеке темную фигуру в красивом лаковом костюме, с подведенными черным карандашом глазами и неизменными кудрями, слегка закрывающими лицо. Нас разделяют колесницы шести дистриктов, но даже несмотря на расстояние я знаю, что он пристально разглядывает меня, а затем, едва заметно кивнув, теряется в толпе группы подготовки.       Конечно, это был Нил. Он узнал меня.