Мирок тени деревьев

      Риан протягивает мне руку, и я поднимаюсь на колесницу вслед за ним, все еще не принадлежа сама себе. Парень, по всей видимости, замечает мое смятение, и ему хватает ума, чтобы понять, чем оно вызвано.       — Ему определенно идет черный, — бросает он мне как бы между прочим, и я молниеносно поворачиваю к нему голову с немым вопросом, на который у Риана уже был ответ, — Да, он точно смотрел на тебя. И не мог не узнать. Он ведь пересматривал Жатву как и мы, помнишь?       По правде сказать, остаток Жатвы я смотрела без особого внимания, все еще пытаясь переварить отбор во втором дистрикте, и мне толком никто не запомнился. Помимо Риана, Нила и впечатляющей пары близнецов из Дистрикта 1, прочие трибуты были самыми обыкновенными детьми: чем более захудалый район — тем прискорбнее их выражения лиц. При повторном просмотре Жатвы я с удивлением поняла, что все вышеназванные — единственные будущие бойцы на арене, причем я мелькаю в их числе.       И сейчас, когда все трибуты поднялись на колесницы, я пытаюсь рассмотреть предстоящих противников, но вижу лишь бедных истерзанных детей с разукрашенными по столичной моде лицами. В этом году Капитолий увидит не Голодные Игры, а обычную скотобойню.       Лошади начинают двигаться, и я трачу немало усилий, чтобы удержаться в колеснице. Чем ближе мы к выходу на протяженную площадь, предваряющую круговой разъезд у огромного здания, с балкона которого будет вещать президент Сноу, тем большая тревога меня одолевает. Я понимаю, что совсем не знаю, как вести себя перед публикой. Мое смятение слишком велико, чтобы выдать искреннюю улыбку. Да и должна ли я улыбаться вовсе? Ведь фигурально нас всех везут на убой.       И меня снова выручает Риан, который, в отличие от меня, внимательно слушал, что говорили Лим и Марла. Нам действительно нужно выглядеть счастливыми, и, что еще важнее — благодарными Капитолию. Хотя, было бы за что. Сана Хисс даже шепнула парню на ухо, что радостные улыбки на лицах трибутов всегда приносят им больше спонсорских денег, чем забитый или даже вызывающий вид. Наглецы, которые смотрят перед собой, словно капитолийская публика их недостойна, конечно, тоже цепляют, но, как правило, вся эта напускная важность улетучивается на арене, и там бывшие смельчаки выглядят как растерзанные тряпичные куклы — а зачем ставить деньги на такого игрока? Эту публику нужно убедить в том, что мы рады быть частью их шоу, и умереть во имя мира Панема — благоприятная для нас участь. Улыбками мы отблагодарим их за роскошные транспорт и апартаменты, вкусную еду и дорогие наряды, тренировочные залы и изощренные арены Голодных Игр. Цинично ли это? Безусловно. Справедливо ли? Отнюдь. Но у нас нет выбора. Мы расставлены подобно фигурам на игровой доске, где ты всегда проигрываешь, а за белыми преимущество куда большее, нежели право первого хода.       Прожекторы площади заставляют меня зажмуриться, но стоит мне привыкнуть к свету, как я вижу тысячи и тысячи ликующих жителей Капитолия. Их восторг неподделен, они знают и выкрикивают наши имена, размахивают флажочками с номерами дистриктов, указывают на большие экраны, где нас берут крупным планом. Когда я прослеживаю за их поднятыми в сторону чего-то руками, я вижу уже хорошо знакомых мне близнецов из первого дистрикта. Их регион изготавливает для Капитолия предметы роскоши, в частности, всевозможные украшения с драгоценными камнями, и их наряд оправдывает это: я в жизни не видела столько золота и сапфиров, на фоне которых их светлые волосы и голубые глаза буквально сверкают.       Я уже знаю, кого покажут следующим, и с замиранием сердца жду знакомое лицо. Параллельно с этим мне нужно не забывать улыбаться, периодически махать зрителям, и крепко держаться за руку Риана: на самом деле, он взял меня за руку лишь потому, что я норовила вылететь из колесницы прямо на ходу, но судя по охам, разлетевшимся по трибунам, капитолийцы восприняли этот жест как-то по-своему.       Наконец, я вижу его. Что же, Нил — именно тот наглец, что не улыбается камерам и словно не замечает, что на него нацелено несколько тысяч пар глаз. Но беря во внимание его темный суровый образ, черную подводку на глазах, дополняющую тяжелый взгляд с нахмуренными бровями и поджатыми губами, такое поведение становится ему к лицу. И по реакции зрителей, когда его показывают, я понимаю, что права. Рядом с ним в колеснице стоит та самая пятнадцатилетняя девочка, которая посылает воздушные поцелуи публике, но это настолько не сочетается с ее внешним видом, что даже отталкивает. Нил приковал к себе внимание капитолийцев, и я замечаю, что его снимали куда дольше, чем близнецов из первого, или пару из третьего или четвертого дистриктов, хотя те выглядели вполне достойно. Видимо, в рядах стилистах в этом году произошли радикальные изменения.       Я задерживаю дыхание, ожидая, что на экране вот-вот загорится мое лицо. Но меня вовсе не волнует, как отреагируют трибуны. Вернее, конечно, это важно, ведь спонсоры мне не помешают, но все, о чем я думаю — что меня увидит Нил. Не испуганную и потерянную девочку с Жатвы, а полноправную участницу бойни. Он сможет увидеть мое лицо вблизи, и я уверена, что его обязательно так и снимут. Мне хочется, чтобы выражение моего лица что-то ему сказало, я даже думаю прошептать что-то едва разборчивое, но не слишком ли это глупо и самонадеянно? Что я ему скажу? Что мне жаль? Что я скучала? Что я сделаю все, чтобы он выжил, даже если ради этого мне придется метать ножи не в дерево, как прежде, а в тела других трибутов?       Возможно, мне не стоило недооценивать реакцию публики. Когда нас с Рианом наконец показывают, я даже на секунду содрогаюсь от громких криков — мы, может, и не произвели фурор в рамках феномена Парада трибутов, но для девятого дистрикта на нем — точно. Люди кричат так, что я боюсь, что они могут начать бросаться к нам с трибун. Этого, разумеется, не происходит, но нас забрасывают цветами так, что от них впору становится отбиваться. Эта ситуация вызывает у нас с Рианом неподдельный смех: участники игр, которым, возможно, придется бегать от летящих с неба бомб, сейчас пытаются укрыться от бутонов роз. Но наш смех лишь раззадоривает толпу, и вскоре они начинают скандировать наши имена, игнорируя трибутов из десятого и одиннадцатого. Правда, потом все переключились на ребят из двенадцатого, но к тому моменту наша колесница уже подъезжала к кругу, и я не успела увидеть их на экране. Но мне показалось, зрителей те трибуты больше позабавили, чем покорили.       Наконец, мы остановились. Я отпустила край колесницы, но не рискнула отпустить руку Риана, и только сейчас поняла, как напряжено мое тело — мышцы сводила судорога.       На помосте появился Кориолан Сноу. Его речь, надо признать, из года в год вдохновляла лишь жителей столицы, трибутам от его напутствий ни холодно ни жарко. Пока он вещает своим вкрадчивым и шипящим голосом, я взглядом пересекаю разделяющий наш круг и нахожу Нила. Я не могу не улыбнуться, когда вижу, что он тоже смотрит на меня. Я решаю, что нужно подать какой-то знак хотя бы сейчас, но вижу, что он еле заметно шепчет что-то одними губами. Ему приходится повторить несколько раз, прежде чем я понимаю.       «Как ты?». Это явно не тот вопрос, на который можно дать короткий ответ, не привлекая ничьего внимания. Я спрашиваю себя: что я чувствую, будучи выбранной на игры? После смерти сестры? А знает ли он о Фелише? Я отбрасываю лишние мысли и положительно киваю, надеясь, что по глазам он поймет, в каком я ужасе в глубине души. Я вытягиваю голову в его сторону, словно спрашивая: «А ты?». Нил выразительно моргает.       Вдруг колесница вновь трогается, и я хватаюсь за нее, что есть силы. Мне больше не видно Нила. Дорога обратно не сопровождается съемками или чем-то иным выдающимся. Лишь Риан из любопытства спрашивает, что Нил мне сказал. Я поражаюсь его внимательности и на секунду пугаюсь: а вдруг наши переглядки были очевидны? Неужели теперь по Капитолию пройдет слух, что мы знакомы? Что будет, если они поднимут подлинную историю семьи Ицтли и отыграются не только на парне на арене, но и на его отце? Ведь схема, по которой его планировали вернуть в столицу, насквозь коррумпирована. Или что сделают с нами, если догадаются, что мы знакомы, хотя общение между дистриктами запрещено?       Я успокаиваю себя тем, что рано или поздно это станет известно. Я не буду играть в незнакомцев на арене. В мои планы входит первым делом отыскать его, объединиться в союз, а затем приложить все усилия, чтобы Нил пережил двадцать три человека. И когда я наконец встречусь с ним, то обниму так крепко, что ни у кого не останется сомнений не только в нашем знакомстве, но и в моих чувствах. Или наших?       Наконец, мы возвращаемся туда, откуда начали путь, и нам позволяют спуститься. Я так рада ощутить твердую почву под ногами, что Сана и Лим принимают мою улыбку за восторг от всего происходящего. Но только Риан знает, что меня тронули лишь темные глаза в одеянии пушистых ресниц.       Мы заходим в большой лифт, и он долго едет наверх в наши апартаменты.       — Вы большие умнички, — Марла держит нас за руки, пока говорит это.       Я вполне верю в ее искренность, но ее постоянно прискорбное выражение лица меня скоро доконает. Я пытаюсь напоминать себе, что она пережила ужас, в котором мне уготовано лишь погибнуть, и что она остается молодой девушкой, регулярно наблюдающей за смертью, которую она попросту не может предотвратить. Но я бы предпочла, чтобы она проливала слезы уже после нашей с Рианом кончины, а не сейчас, когда перспективы для нас на арене вырисовываются неплохие. Марле и вправду стоит взять волю в кулак и по-настоящему сконцентрироваться на том, чтобы продать нас спонсорам в наилучшем свете. Мне, конечно, не нравится ощущать себя товаром, но сейчас я по факту являюсь манекеном в витрине капитолийского магазина, и если я хочу, чтобы Нил поехал домой, мне придется играть по чужим правилам.       Наше жилье на предстоящие дни выглядит как купе поезда, на котором мы приехали в столицу, но в несколько раз больше и роскошнее. Словно наряды близнецов из первого дистрикта пустили на интерьер. В пускай и красивых, но неудобных костюмах, с макияжем и прическами мы еще немало времени просто бродим по апартаментам, поражаясь их красоте, не лишенной вычурности. Лишь после экскурсии мы расходимся по своим комнатам и смываем столичный налет. После этого нас кормят так красиво и сытно, что от переедания я начинаю засыпать прямо за столом. Марла предлагает посмотреть повтор Парада трибутов, и я соглашаюсь только за тем, чтобы вновь увидеть бледное лицо Нила с выразительными глазами, а после, сказавшись сонной, уйти в свою спальню.       И все же, я долго не могу уснуть, но вовсе не потому, что волнуюсь или страшусь из-за игр. Толика этого, безусловно, тоже имеется, но истинная причина в другом — впечатление от Нила, которого я вновь увидела вживую спустя годы.       Я не могу перестать о нем думать, и объясняю себе, что это вполне нормально теперь, когда я сделала его королем на моей шахматной доске. Если я потеряю его, то партия окажется проиграна. Я пытаюсь вновь разобраться в границах своей нравственности, которые мне раньше не приходилось подвергать сомнению. Сейчас же я часто ловлю себя на мысли о том, что швырнуть нож в человека — так же легко, как в ствол дерева. И что убийство трибутов можно оправдать, ведь так у Нила будет меньше соперников. Но я понимаю, что такая логика присуща Капитолию, но не мне — девочке из Дистрикта 9, которую столько раз спасала доброта тех, кто безвозмездно делился, не имея ничего за пазухой. Я озлобилась слишком быстро, слишком рано. Дети из других дистриктов ничего мне не сделали, и лишь Капитолий натравливает нас друг на друга себе на потеху. Я не хочу плясать под его дудку, но я не знаю, как иначе спасти Нила.       Я не могу понять, в какой момент окончательно решила даже не пытаться выжить самой. Мой инстинкт самосохранения словно отключился, поставив Нила во главу стола. Но ведь я ничего не знаю о его жизни! Я не хочу возвращаться домой, поскольку у меня никого не осталось, но с чего я взяла, что Нил в восторге от жизни во втором? Если вспомнить других парней на площади, они глумились, когда его выбрали, и никто не вызывался вместо него. Я решаю, что вопрос о Жатве я задам Нилу одним из первых, как только мне выпадет шанс.       Я представляю, как завтра увижусь с ним на тренировках для трибутов, где нам расскажут о выживании и помогут приобрести или отточить навыки боя. А после трех дней таких тренировок у нас возьмет интервью Цезарь Фликерман — сын предыдущего ведущего Голодных Игр. Сана Хисс упоминала, что это его первый год в подобной роли, и это успокаивает: возможно, не только трибутам будет неловко. Раньше участников игр никак не готовили к арене, и уж тем более не задавали вопросов в душевной обстановке: это пришло с Первой Квартальной бойней четырнадцать лет назад. Полагаю, подобные нововведения — очередной пункт, за который трибутам нужно благодарить капитолийцев улыбками.       Если я смогу под видом тренировки оказаться в том же зале, что и Нил, то, возможно, нам удастся поговорить. Но о чем? Мы не знаем, могут ли нас подслушать или даже записать, но и разойтись по разным углам точно не выход. Я решаю, что лучше будет действовать по ситуации, но неопределенность пугает меня. Причем пугает почти так же сильно, как и мои сомнения в отношении Нила ко мне. Что для него значила наша дружба? Считает ли он ее дружбой, а, может, чем-то большим? Остался ли для меня в его сердце укромный уголок или он влюбился в другую девушку во втором дистрикте? Захочет ли он объединяться на арене? Обнимет ли в ответ, если я брошусь ему на шею?       Удивительно, но я хочу поговорить об этом с Рианом. Мы никогда не обсуждали сердечные дела, но мне отчего-то кажется, что он может дать трезвый взгляд со стороны. Я застаю его дремлющим настолько поверхностно, что он сразу поднимается на кровати. Я извиняюсь, что тревожу его сон, и кратко излагаю свои мысли. Риан слушает внимательно, игнорируя слипающиеся глаза, и в конце моего рассказа все еще немного сонно шепчет:       — Конечно, он все еще неравнодушен к тебе. Ты разве не видела, как он на тебя смотрит?       По правде сказать, я никогда не понимала, как определить тот самый влюбленный взгляд. Это когда от твоих глаз смущенно отворачиваются? Или наоборот пялятся так, словно пытаются прожечь дыру? И как мне понять, что стоит за взглядом Нила, если он почти всегда сохраняет весьма суровое выражение лица?       — К тому же, будь у него другая возлюбленная во втором дистрикте, не выискивал бы он ее взглядом с помоста на Жатве? Не было бы видно плачущую девушку в толпе? Но нет, ничего подобного не было. Лишь злорадство.       Тут Риан прав. Конечно, его слова не гарантировали, что Нил, целовавший меня в парке в девятом и Нил, стоящий сегодня на колеснице, — один человек, но это больше, чем ничего.       Пару минут мы молчим, затем я благодарю и направляюсь к выходу. У самых дверей Риан вдруг окликает меня и спрашивает:       — Ты ведь будешь пытаться вытащить его с арены? — видимо, Риан или услышал, или сам догадался о моем полном сиротстве, и о том, что обратно домой я не стремлюсь, и я киваю в ответ, — И ты готова пойти на любые меры?       — О чем ты?       — Ты будешь убивать, если это поможет Нилу выжить?       Я хочу ответить Риану сразу, хочу сказать твердое «нет», но запинаюсь, и он замечает это.       — Я не могу осуждать тебя. Это твое решение. И мы все-таки на Голодных Играх.       Я не хочу, чтобы Риан остерегался меня. Не хочу, чтобы он скрывался в глубинах арены, боясь меня, словно профи. Он мой друг, он неприкосновенен. Я никогда не причиню ему боль.       — Я не стану нападать первой. Лишь убийство в целях самозащиты, — тихо говорю я, — Я на это надеюсь.       Риан долго молчит, словно примеряя мои слова на себя, прикидывая, видит ли он ситуацию под тем же углом. А затем он внезапно говорит:       — Знаешь, я попросил Марлу, чтобы она использовала спонсоров для спасения Нила в том случае, если мы оба к тому моменту погибнем. Мне показалось, ты не будешь против.       Я поражаюсь тому, что Риан, которому больше чем кому бы то ни было хотелось вернуться домой, думает о спасении малознакомого парня из прошлого. Я безмерно благодарна ему за щедрость, которую я потребовала от Марлы из отчаяния, а Риан — из доброты. Я не решаюсь сказать ему, что заключила точно такой же договор с нашим ментором сразу, как увидела Нила на помосте Жатвы, ни на секунду не задумавшись, что об этом думает мой земляк. Поэтому лишь тихо шепчу:       — Спасибо.