Мирок тени деревьев

      Подготовка к интервью проходит настолько нервно и сумбурно, что я предпочитаю забыться и полностью отдаться в руки профессионалов: пусть надо мной колдует Лим и те два безымянных стилиста с синими волосами, пока я думаю ни о чем, и обо всем одновременно.       Я ожидаю, что на интервью меня оденут в очередное платье, но Лим выдает мне костюм изумрудного цвета, очень похожий на тот, что был на ней в день нашей первой встречи. Она говорит, что заметила, как я завороженно разглядывала его, и решила подготовить для меня что-то особенное. Я нежно благодарю ее и решаю, что она мне действительно нравится. Капитолийский налет лицемерия и поверхностности обошел ее стороной, и даже болезнь не помешала ей остаться доброй и сочувствующей: Марла рассказала мне, что стилистка давно борется с зависимостью от морфлинга. Незадолго до игр у нее случился срыв, из-за чего ее почти лишили работы, но она смогла собрать остатки сил и завязать, хоть симптомы ломки терзают ее до сих пор. Я не могу не уважать ее за такое рвение и силу воли.       Костюм заставляет меня выглядеть немного старше и серьезнее, каблуки прибавляют роста, и я замечаю, как отражение в зеркале похоже на Фелишу. Это осознание больно режет по сердцу, но я готовлю себя к тому, что воспоминания о сестре сегодня будут в центре обсуждения.       Марла заверила меня, что на интервью нужно быть максимально искренней, ведь это лучшее, что я могу сделать, чтобы вызвать сочувствие у капитолийской публики. Не нужно строить из себя невинную овечку, вполне уместно будет намекнуть, что на арене не стоит сбрасывать меня со счетов, но и раскрывать тайну о том, как девчонка из захудалого района получила девятку от распорядителей, не стоит. Метить нужно в самое сердце, и брать сантиментами, а не наглостью. Так ментор мысленно подвела меня к тому, что нужно будет рассказать о сестре на весь Панем. Я понимаю, что так столичные зрители точно проникнутся ко мне симпатией, и так я смогу дать понять жителям родного дистрикта, что не забыла о сестре и все еще беспокоюсь из-за того, что оставила ее дома одну, уйдя на Жатву.       Нас выставляют в ряд в плохо освещенном коридоре, где мы, трибуты, стоим в порядке дистриктов друг за другом. Весь проход пронизывают многочисленные повороты куда-то в недры студии записи, где то и дело снуют очень занятые своей работой люди. Никто не обращает на нас никакого внимания, и складывается ощущение, что если бы мы ушли, этого бы сперва даже не заметили. Ближе к выходу на стене висит небольшой телевизор, на котором отображается все то, что в прямом эфире вещают на всю страну. В отблеске экрана я вижу макушку Нила, он, кажется, снова одет во все черное. Может, ему даже сохранили подводку для глаз как элемент сурового образа.       Риан стоит позади меня и заметно нервничает. Его костюм белый, с золотыми вставками, словно навеивает воспоминания о том костюме, в котором он был на Параде трибутов. С раннего утра я то и дело твержу ему, что на интервью он еще может заработать себе баллы зрительских симпатий и скомпенсировать неудачу на индивидуальном показе. Я повторяю, что ему нужно засунуть свою гордость подальше и сыграть благодарного мальчика, покоренного роскошью столицы.       — Я знаю, что тебе от этого тошно, но подумай о своей семье, — шепчу я и это, кажется, даже срабатывает.       Большинство трибутов смотрят куда-то в пустоту, совершенно игнорируя остальных: их состояние похоже на транс. Я убеждаюсь в этой мысли, когда проталкиваюсь через них к телевизору, чтобы посмотреть интервью близнецов из первого. Я становлюсь почти вплотную к Нилу, он бросает на меня короткий взгляд, но не более.       Я поражаюсь тому, что вижу на экране. Мне-то казалось, что с новым ведущим атмосфера шоу изменится, но она стала какой-то дружеской, что ли? Сначала девушка, а позже и ее брат обращались к Цезарю неформально, постоянно шутили, посылали зрителям воздушные поцелуи и в целом вели себя так, словно сидеть перед камерами — обычное дело. Ведущий, в свою очередь, так ловко подхватывал и развивал мысли гостей, что казалось, будто он знает их всю жизнь. Что же, это должно быть легче, чем я думала. Если уж ты сам не сообразишь, что сказать — тебя направят и преподнесут с лучшей стороны. Уж Фликерман-то точно понимает, что не знакомит зрителей с нами, а продает нас им.       Наконец, на сцену поднимается Нил. Сирша, вернувшаяся прямо перед его уходом, выглядит расстроенной: еще бы, она почти все время молчала, пока Цезарь пытался убедить Панем в том, что она еще покажет себя в игре, хотя сам в это едва ли верил.       Нил холодно жмет руку Цезарю и садится рядом с ним так, словно пытается сохранять приличную дистанцию. На сцене, где проводят съемки, кроме двух кресел для ведущего и гостя, декораций и съемочной команды напротив нет ничего, но с приходом Нила на сцену атмосфера накаляется в той степени, как если бы он вышел под полное молчание до отказа забитого людьми зала.       Цезарь заводит непринужденную беседу, отмечает, что подводка, которую ему, к слову, все-таки нанесли, парню безусловно идет, хоть и немного пугает, а затем разворачивается напряженный диалог, за которым наблюдать отчасти даже дискомфортно:       — Меня радует, что вы, ребята из второго, держите планку. Одиннадцать — какие выдающиеся баллы! Уверен, публика даст тебе не меньше, — Цезарь словно парит над сценой, заполняя ее собой целиком, хотя он даже не двинулся в своем кресле, а Нил выглядит откровенно скучающим.       — Я, все-таки, не совсем парень из второго.       Идиот! Неужели он не понимает, что ему нельзя выдавать свое прошлое, особенно в прямом эфире? Выходит, его ментор ничего не знал и не предупредил его? Что же он делает?       Благо, Цезарь истрактовал слова Нила иначе, переведя все в шутку:       — Ты имеешь в виду, что настоящие профи должны получать все двенадцать? Браво, ценю твои амбиции!       Если бы в зале были люди, они бы обязательно похлопали, но пока лишь скрежет смеха ведущего отражается от голых стен.       — Что же, давай будем честны, Нил Ицтли, твои шансы на победу действительно высоки. Какие планы по возвращении домой?       — Боюсь, домой мне уже никогда не вернуться.       Я слышу нотки горечи в его голосе, и лишь я одна понимаю, о чем он говорит. Речь идет о возвращении в девятый дистрикт, куда ему путь заказан. Я понимаю, что Нил так и не обрел покой на новом месте, даже до Жатвы.       — Не вешай нос раньше времени! — и снова Цезарь реабилитирует скудные ответы Нила, — Ты только представь: статус, богатство, новый дом, благодарная семья, счастливая девушка! Разве ради этого не стоит побороться?       — Богатство меня не интересует, старый дом и так был хорош, семьи больше нет, девушку я потерял.       Цезарь умолкает, растерявшись, точно как я сама. Что значит семьи больше нет? Что могло случиться с отцом Нила в Дистрикте 2? Как давно это произошло?       Пока я вспоминаю Ицтли старшего, перебирая в голове воспоминания, как он ставил мне удар, подкармливал в особенно голодные месяцы, благодарил Фелишу за восстановленную военную форму, гладил Нила по голове, зачитывался книгами, которые я таскала ему из дома, потому что он знал им истинную цену, как звучал его голос и каким мягким взглядом на меня смотрели его такие же черные, как у сына, глаза, Цезарь вычленяет лишь ту часть, о которой легче всего пустить слухи:       — Потерял девушку, значит? И что ты намерен делать? Никогда не поверю, что такой парень как ты готов легко сдаться.       Нил, прежде отвечавший емко и быстро, вдруг задумался. Затем, не поднимая на ведущего глаза, смотря куда-то перед собой, он задумчиво произнес:       — Я найду ее во что бы то ни стало. Я хочу провести с ней последние дни своей жизни.       Он говорит об арене. Он уверен, что погибнет, и надеется, что я буду рядом, когда это случится, чтобы он смог уйти спокойно. Когда я понимаю это, мне становится невыносимо больно, и я хочу сбежать, но мои ноги словно приросли к земле, и я не могу шелохнуться.       — Безусловно, когда ты выиграешь, тебя ждет твое заслуженное долго и счастливо! Дамы и господа, это был Нил Ицтли из Дистрикта 2!       Конечно, Цезарь подумал, что Нил намерен отыскать любимую в своем дистрикте и прожить с ней остаток жизни. Вот только это невозможно. Ни у него, ни у меня никогда не будет концовки из сказки.       Девочка из третьего дистрикта медленно двинулась к лестнице на сцену, пропуская Нила обратно внутрь. Я повернула к нему голову, уверенная, что он просто пройдет мимо, но он смотрел прямо на меня. Когда он подошел совсем близко, то слегка потянул меня за край пиджака. Он хочет, чтобы я пошла следом? А если кто-нибудь заметит? Но размышляю я не долго. Медленно отхожу от телевизора, словно зрелище меня утомило, и неспешно плетусь туда, где скрылся Нил. На меня не обращают никакого внимания.       Когда я оказываюсь поглощена тьмой очередного коридорного закутка, его руки притягивают меня и обнимают так крепко, что на секунду мне кажется, он собирается меня убить. Я обнимаю его в ответ и слышу, что дышит он тяжело, зарывается в мои волосы, словно пытается спрятаться от целого мира. Мы стоим так совсем не долго, потому что не можем позволить себе большего. Он отстраняется, берет мое лицо в руки, а я лишь растерянно говорю:       — Нил, твой отец… Мне очень жаль.       Он кивает, и я потихоньку начинаю различать черты его лица в темноте. Я рада, что он больше ничего не говорит, лишь держит меня рядом с собой, зная, что больше ничего и не нужно. Мне бы хотелось, чтобы этот момент застыл навсегда, и следом не было бы никаких Голодных игр, никаких смертей и трагедий, никакого одного победителя среди двадцати трех мертвецов. Только он и я, так, как это было раньше.       Но прекрасное мгновение ускользает, когда в закутке появляется Риан, напоминая мне, что скоро мой выход. Они с Нилом глядят друг на друга, легко кивают, как это часто бывает у парней, когда один жест говорит громче слов, и я начинаю медленно отпускать Нила, ощущая, как кожа покрывается мурашками, не чувствуя больше тепла. Я почти скрываюсь в проеме, как вдруг он громко бросает мне вслед:       — Найди меня на арене!       К моему удивлению, трибуты из дистриктов с третьего по восьмой уже успели выступить, хоть и прошло очень мало времени: видимо, их транс не закончился, и даже Цезарь не сообразил, что с ними делать. Когда я поднимаюсь на сцену, то напоминаю себе улыбаться, и это выходит у меня так ярко и искренне, что ведущий тает при виде меня. Считай, отличилась на контрасте! Правда, этому чудаку с высветленными волосами, бровями и ресницами неведомо, что улыбаюсь я отнюдь не ему, а суровому мальчику из второго дистрикта.       — Вот уж точно любопытная персона, — начал Цезарь в по-настоящему театральной манере, которая позабавила меня настолько, что я расплылась в улыбке еще шире, словно подыгрывая ему, — Давненько мы не видели высоких баллов у дистриктов вроде твоего! Признайся, чем же ты так покорила распорядителей?       — Так тебе и скажи! — я уверена, что Марла наградила бы меня недобрым взглядом за наглый комментарий, который вылетел у меня непроизвольно, но я вижу, как легко Цезарь обращает его в элемент шоу за счет своего артистизма, и решаю продолжать в том же духе, — Ты же знаешь, что прямой эфир показывают прямо там, в коридоре позади меня, где стоят трибуты? Уж поверь, я не хочу, чтобы они знали мои сильные стороны до начала игр. Пусть ждут начала настоящего боя и не смеют меня недооценивать.       Цезарь искренне хохочет, обращаясь прямо к главной камере:       — Нет, вы видели это? Какая искрометная уверенность в себе! Кто бы мог подумать! Не могу поверить, что дистрикты скрывают от Капитолия таких ярких героев!       Я пожимаю плечами и слегка запрокидываю голову, словно кокетничаю. Мне стало вполне комфортно вести столь непринужденную и даже забавную беседу, но по изменившейся мимике Цезаря я понимаю, что сейчас в моем интервью настанет более серьезная и печальная часть. Вторя ведущему, я заставляю себя опустить уголки губ и выглядеть обеспокоенной.       — Айша, буду честен, до меня дошли некоторые слухи. Я узнал, что у тебя была старшая сестра. Ты можешь рассказать нам об этом?       Он говорит медленно и вкрадчиво, словно выпытывает тайну. Я поражаюсь тому, откуда он знает, что случилось в день Жатвы, но допускаю, что Марла могла нашептать кому нужно, чтобы подготовить почву для моей трагичной истории. Или, может, это дело рук Лим? Впрочем, это не так важно. Концентрироваться нужно на другом — быть искренней.       — Верно. Ее звали Фелиша. Мы потеряли родителей несколько лет назад, и она буквально вырастила меня. У нее были золотые руки, она кроила одежду, расшивала ее, подобно нашей матери, и читала мне вслух, как когда-то делал отец. Ей удалось заменить мне ласку одной и мудрость второго, — я делаю паузу, и ведущий тоже замирает. Это не было намеренно, просто в горле у меня образовался ком. Я чувствовала, что к глазам подступали слезы, и была готова остановить их, но поняла, что именно это и нужно шоу. Слезы ручьями потекли по моим щекам, капая на великолепный пиджак изумрудного костюма, — Но она заболела, не могла подняться с постели. Я делала все так, как она меня учила, доставала целебные травы, варила отвары, взяла на себя всю работу по дому. Я думала, что помогаю сестре встать на ноги. Я мечтала, что она сможет снова выйти в город, вдохнуть свежий воздух, взять в руки иглу, — я снова умолкаю, а когда продолжаю, мой голос ужасно дрожит, — Но она умерла. Я нашла ее мертвой в постели прямо перед Жатвой. Я ничего не успела сделать, потому что обязана была идти на площадь. Я поцеловала ее ледяное лицо и оставила в нашем доме. Навсегда.       Я закрываю лицо руками и позволяю себе выплеснуть все, что сглатывала все последние дни. Цезарь заботливо гладит меня по плечу, приговаривая, что ему очень жаль. Я не знаю, насколько он искренен, но его слова меня убеждают. Я успокаиваюсь достаточно быстро, чтобы не занимать время эфира рыданиями, и спрашиваю у Фликермана:       — Это интервью увидят жители дистриктов? — он кивает, — Могу я попросить их об одолжении?       — Конечно. Думаю, они тебя внимательно выслушают.       Один из членов съемочной группы жестом указывает мне на камеру, куда я должна была смотреть, и, набрав воздух в легкие, я пытаюсь говорить как можно спокойнее:       — Я надеюсь, Фелишу предали земле рядом с нашими родителями. Боюсь, я никогда не смогу их навестить. Прошу вас, нарвите немного цветков примулы, отнесите их моей семье. Передайте им, что я очень люблю их, и поборюсь за свою жизнь на арене ради них!       Цезарь хлопает и объявляет меня снова, а, значит, мое интервью подошло к концу.       На дрожащих ногах я возвращаюсь обратно в коридор, где меня всего на мгновение обнимает Риан в знак поддержки. Он поднимается на сцену, а я с удивлением обнаруживаю, что трибуты из оставшихся дистриктов теперь разглядывают меня с неподдельным любопытством. Что в их глазах? Сострадание? Интерес? Опасение? Я не могу понять, что они думают. Возможно, что я играю на публику, а, возможно, что ко мне можно присмотреться как к будущей союзнице.       Я снова задерживаюсь у экрана, надеясь, что Риан сделает все правильно. Он должен помнить, что все его слова и поступки могут отразиться на родных!       — Подскажи мне, Риан, как же ты получил тройку? Неужели распорядителям не удалось раскусить твой талант?       — На самом деле, вышло вполне справедливо. Я поджог их тренировочный зал, они выставили мне позорные баллы.       Черт возьми, что он делает?       — Я полагаю, речь о фигуральном огне? Хочешь сказать, что по-настоящему зажег на индивидуальном показе? — Цезарь громко смеется, обращаясь к камере, демонстрируя свои идеально ровные белоснежные зубы.       — Да нет, я буквально разжег костер посреди зала.       — Как это? Зачем?       — Я надеялся, что огонь охватит все вокруг и похоронит всех нас.       Даже Цезарь не знает, как спасти ситуацию. Риан решил, что если не вышло похоронить себя перед распорядителями, он сделает это перед всей страной.       — Какой решительный юноша! — ведущий снова взял ситуацию под контроль, — Решил расправиться с врагами еще до арены, вот это стремление к победе! Полагаю, твои родители воспитали тебя бойцом!       Я облегченно выдыхаю, видя, как по лицу Риана пробегает тень сомнения. Фликерман непроизвольно затронул именно ту тему, что могла бы отрезвить этого горе-борца за справедливость.       — Да, мои родители действительно чудесные люди, — как-то безучастно прошептал парень, лишившись всей напускной напыщенности.       — Тогда остальным трибутам стоит остерегаться тебя на арене, ведь хаотичные охотники — самые опасные!       Наверное, ведущий все же почуял что-то неладное и постарался вывести Риана из интервью как можно быстрее, потому что больше ничего толком и не произошло.       Когда он вернулся в коридор, я пыталась проявить сочувствие, но вышла лишь претензия:       — Думаешь, что можешь в одиночку одолеть Капитолий? Кем ты себя возомнил? Ты вообще понимаешь, что рискуешь не только собой, но и матерью с ее детьми?       Не дождавшись ответа, я ухожу в поисках пути в наши апартаменты.