Belle (Бесконечное танго страсти)

Июль 15 К началу июля во дворце разрослась необыкновенно странная возня. Из-за нее с ума сходили не только слуги нижнего услужения, но и личная прислуга короля. Все, будто на иголках, скакали, обсуждали удивительное убранство, говорили о шелках, бантах, рюшах и не только. Даже Жанин, желая иногда поднять настроение своей молодой мисс, начинала смешливо разбалтывать о том, как две прислужницы чуть не подрались прямо при гостях, узнав об обрезках от декоративных лент. Никогда в такие беседы Фурина не думала залезть. Она лишь слушала, притаившись за углом или в ближней комнате. Все эти разговоры так напоминали о суматохах театральной жизни, о том, как мило ей было выйти с какой-нибудь молодой девочкой за материалом и долго спорить о том, какой лучше заказать рисунок у художника. Как же иногда сладко ей было положить уставшую голову на белую ладонь, вжаться спиною в дворцовые стены и чувствовать всем телом, будто она вовсе не во дворце, а за кулисами. И сейчас выйдут ее друзья, ее знакомые, ее «братья» и «сестры», и позовут в свет излюбленных софит. Они отразятся в ее уставших глазах, возвращая тот самый небывалый блеск и задор, ее спонтанность и веселость. Но вот Фурина открывает глаза и вздыхает, потупив взгляд в узор дворцовых стен. Какие же эти стены пустые. Какие гадкие. «Да как ты не понимаешь, что на эти банты нужен атлас. Атлас! Они будут зал украшать, а не работать тряпками. Под ними знать кружиться будет, а ты со своим бредом и бархатом сунулся» - раздался неугомонный спор слуг. Фурина вновь, по привычке, застыла в своих покоях, предаваясь воспоминаниям о любимой труппе. Она сидела, глядя в замутненное серостью окно. Который день на улице было сыро и промозгло. На такую погоду можно было только плеваться и жаловаться, открывая рот, зевая и унывая с каждым разом все больше. Тучи затягивали голубизну небес, скрывали за туманом магазины, лавочки, домики и дороги. Казалось иногда Фурине, что живет она не на высоком этаже, а парит в небе, не задевая земли. Что она в пустоте парит, не касаясь любимой почвы Фонтейна. И вдруг она очнулась ото сна, положила руки друг на друга и пропела тихо себе под нос. - а письма летят… письма… летят..…письма…… И Фурина вскинула голову в ярком порыве. Ее осенило. Улыбка расплылась по лицу, когда та вновь шепнула себе под нос одно слово. «Письма». И сорвалась. Будто взлетев на потоке мыслей, Фурина выбежала в коридор. Два спорщика-слуги тут же прекратили свой крикливый разговор о бантах из атласа, когда Фурина де Фонтейн вихрем промчалась мимо их тонких фигур. Они не успели даже рта открыть, не смогли склониться в реверансе, а Фурина уже обежала их и исчезла за поворотом, оставляя в напоминание о себе лишь запах резких приторных духов. Слуги в недоумении посмотрели друг на друга и пожали плечами. Они уже давно понимали, что присутствие во дворце великой актрисы должно стать для них обыденностью. Фурина бежала сломя голову в одну из самых крайних комнат. Обычно там отдыхала, обедала, делилась новостями вся личная прислуга Его Величества и мисс Фурины. Фурина подбежала к двери незаметно и, тихонько постучав в дверь, нажала на ручку. Дверь скрипнула и открылась. - Жанин, - шепнула Фурина, перейдя порог одной необутой ножкой, - можешь выйти ко мне? Жанин бросила свой взгляд на свою мисс, имеющую странную привычку звать ее к себе в покои лично. Она, поставив свою маленькую чашечку с чаем на столик, прервала веселый разговор других служанок и подняла их с простеньких синих кресел. Слуги, заприметив нежданную гостью, в спешке замолкли и поднялись, чтобы отдать поклон почетной гостье. Но Фурина лишь сделала жест, чтобы служанки спокойно сели обратно, и вновь подозвала покрасневшую от стыда Жанин. Служанка неуклюже миновала маленькое расстояние от кресел до двери и выбежала поскорее к де Фонтейн в коридор. - мисс Фурина, - тихо начала Жанин, когда они прошли мимо двери в покои короля, - вы могли бы просто оповестить меня, позвонив. – Служанка склонила голову. Ей стало стыдно перед другой прислугой, что не имела чести пользоваться таким странным расположением «негласной госпожи» Фурины. - да разве могу я вообще так к тебе относиться? Госпожа я тебе что ли, чтоб ты, как собака, бегала по звонку? – Фурина всегда недоумевала. Не могла понять этого странного рвения быть на поводке, как слуги короля. «Странная девушка», иногда думала Фурина, глядя на смущенную Жанин. Девушка придвинулась к служанке, пока она шла с ней по коридору, улыбнулась и осторожно взяла под локоть. Фурина почти касалась уха Жанин и продолжала шептать. - милая Жанин, это правда, что сегодня ночью ты отправишься к своей семье? – она говорила очень тихо, вжимаясь локтями в твердую ткань служанкиного фартука. - да, мисс Фурина, - улыбнулась Жанин. – Мне следует навестить отца и передать деньги. Он у меня слегка болеет, но скоро должен выздороветь. Не волнуйтесь, меня подменит Надин… - да не в этом дело. Я и сама в силах за собой уследить. Дело вот в чем. Ты на почту пойдешь? – Фурина остановилась посреди коридора, придвигая Жанин себе вплотную. – Прошу, скажи, что сможешь зайти на почту. - вам угодно получить письмо? - Жанин, сегодня день рассылки. Все письма на почте. Я здесь уже невесть сколько времени, а писем от моей труппы все нет и нет. Может, почтальон не может найти меня. Прошу, моя милая Жанин, я дам тебе что хочешь, лишь принеси мне письма с почты. Я уверена, что они там. – так певуче, так играючи говорила Фурина. Ну как ей можно отказать? - кончено, мисс Фурина. Ваш приказ будет исполнен, ничего мне не надо. Я обязательно зайду, если это сделает вас счастливой. - о, милая Жанин. Как же ты добра, как же мила. Что ты за прелесть, Жанин. – И Фурина нежно обняла свою служанку. Жанин, не удержавшись, обняла свою «госпожу» в ответ, осторожно раскладывая руки на спине, ощущая мягкость дорогого бархата. … Под вечер Жанин закончила уборку, поднесла мисс Фурине ужин и забрала у нее доверенность на выдачу писем. На прощание от своей мисс Жанин получила немного моры и теплые нежные объятия. Она уже давно не видела мисс Фурину такой счастливой. За какое-то небольшое время Фурина де Фонтейн, мисс Фурина, «госпожа» стала для нее никем иным, как тайной подругой. Да. Удивительно, что за пару недель Жанин стала делить с молодой актрисой не только утренние сборы и туалетный столик. Они проводили вместе чаепитие, вместе завтракали и даже иногда работали во дворце. И в такие тайные моменты их странной близости «мисс Фурина» становилась для Жанин обычной Фуриной. Она, наверное, единственная знала о том, сколько слез могло пролиться с щек ее подруги за один день. Безумно много. Сначала ее, как работящую служанку, вводило в исступление горе Фурины. Она рыдала ежедневно, просила вернуть ее в труппу… дать ей право уйти и стать вновь обычной артисткой. И Жанин прижимала эту деву, облаченную в шелка, красивую и душевную к себе, не понимая. Что же еще нужно для счастья? « но чего вам не хватает во дворце, мисс Фурина? – вспоминала Жанин их разговор, идя к почте, - Ведь тут есть все и даже больше. Вас одели в шелка, накормили, напоили, все готовы услужить вам» « ах, Жанин. Да разве мне не хватит простой еды, разве на сцене я не облачусь в шелка? Что мне дела до этого бреда, если свободы моей нет здесь!?» И в тот момент, кажется, Жанин видела всю ценность той свободы, что есть у нее, простой служанки, и нет у облаченной в богатые наряды Фурины. Права выходить из Мермонии Фурине не было дано,  и молодая актриса меркла в свете дворцовых свечей. А это не жизнь – это настоящий кошмар. Жанин точно знала, что Фурину не волнует голод, ведь она привыкла голодать в пути из региона в регион. На мягкой перине ее подруге спится плохо. Ее белая нежная спина отлично помнит сон в реквизитной телеге, когда вся труппа вместе ложится на один подвоз. Фурина жила своей «семьей», своей труппой, своими «братьями и сестрами». И она ждала от них хоть какой-то весточки. Как же Жанин надеялась, что Фурина де Фонтейн действительно сможет завтра утром расплыться в нежной улыбке, разрывая белый конвертик с заветным письмом. Фурина для нее своя. Такая же простая, но замученная девушка. … Почта, принимающая письма на имя Фурины де Фонтейн находилась не так далеко от дома самой Жанин, поэтому она решила не откладывать важных дел и получить заветные «счастливые письма» своей мисс. Жанин прошла вверх по каменной, до блеска вычищенной лестнице к зданию печати «Паровой птицы», где весь первый этаж был отведен под почтовое отделение и прием посылок издалека. Жанин, приодетая в гражданское, осторожно шагала в свете уличных фонарей к большой тяжелой двери, что вела в этаж почты. Она, подойдя к двери, оглянулась по сторонам – темно и пусто. Туман, уже давно опустившийся на город, только иногда расходился, страшась света уличного фонаря. Ничего почти видно и не было. Только одна невысокая фигура шла по освещенной дороге, двигаясь вдалеке куда-то в сторону, похоже, чтобы дойти до своего дома и отдохнуть после тяжелого рабочего дня. Жанин, наконец, взялась за дверную ручку и выпустила на темную улицу свет от ярко светящихся ламп. Почта была все та же. Простое белое помещение встретило ее кучей неотмеченных коробок, неразобранных писем за стойками приема. Жанин проходила в центре небольшого зала, заставленного крепкими деревянными столами и темными стульями, стучала каблуком по плитке. Она искала в знакомом месте каких-нибудь изменений, но, к ее удивлению, все было то же, что и два года назад. Ведь, кажется, именно два года назад она в последний раз брала отпуск. Тогда она была бесполезной, никому не нужной девчонкой при дворе. Сейчас же, когда в ней была острая надобность, когда она стала личной служанкой известной артистки, Жанин даже не думала о том, что сможет навестить больного отца и пройтись по любимым улицам родного Кур-де-Фонтейна. Жанин вновь мысленно поблагодарила Фурину за ее милость, пожелала королю здоровья и всех благ и прошла к приемному столу. В отделении она была совершенно одна, но это не удивительно, смотря на то, что стрелка почтовых часов неумолимо движется к десяти часам вечера. Через пару минут на ночной пост заступит какая-нибудь нервная барышня, примет просьбу Жанин и с закатившимися глазами подаст по доверенной письма на фамилию де Фонтейн. Жанин улыбнется, поблагодарит хмурую женщину и убежит домой с заветными бумажками своей милой подруги. Жанин снова замечталась, представив счастливое выражение лица Фурины, когда та разорвет белый конверт, минуя красивую марку Сумеру или Мондштадта, взглянет на знакомый почерк и обнимет свою служанку. И вот, ровно в десять к приемной стойке подошла женщина зрелого возраста, невысокая и угрюмая, с проступающей через краску сединой. Она, кажется, только приняла ночную смену и, оставшись без спокойного вечера, была неприятно удивлена Жанин. В такое позднее время в почту заходят разве что жандармы, чьи смены меняются лишь в десятом часу, а то и в двенадцатом. Женщина, отставив свою кружку с кофе, подозвала Жанин поближе к стойке приема и попросила документ о получении письма. На эту просьбу Жанин сунула в костлявые пальцы женщины доверенное письмо. Несмотря на все росписи и уверения Фурины, Жанин не слишком верила в то, что ей отдадут письма, посланные самой великой артистке, но, на ее удивление, женщина лишь вздохнула, бросила свой безразличный взгляд на девушку и спросила. - из «Мермонии» явились? - да. Вы отдадите письма? - отчего ж нет. Разве что-то поменялось? – заскрипела дама спокойным уважительным тоном и взяла уже готовую, лежащую рядом с кружкой кофе стопку писем. Жанин осторожно потянулась за ними и осмотрела каждое. 15 писем. И все от участников труппы, где некогда работала Фурина. Жанин сложила все письма в стопку, предварительно осмотрев каждое из них на наличие разрывов или пятен. Нет. Все плотно закрытые и чистые. Просто счастье. И Жанин, низко поклонившись худой женщине, повернулась на каблуках в сторону выхода. Но более от стойки она не сделала ни шагу. Работница почты громко вздохнула, когда ко лбу Жанин оказалось приставлено дуло высококачественного, начищенного до блеска мушкета. - письма! – приказала женщина, уже придавившая к стойке тело Жанин. Она протянула к ней свою крепкую руку, ожидая, когда стопка окажется в ней. - мисс Шеврез, - осторожно шепнула женщина за стойкой, отходя от страшного оружия подальше, - здесь нельзя пользоваться оружием. - я при исполнении, мадам Демальш. – ответил ей медный женский голос. – Вам было сказано отдать письма в руки одного из жандармов особого патруля, а не какой-нибудь девчонке из услужения. - п-п-п-простите меня, мисс Шеврез. Я была уверена, что из дворца не пошлют жандарма. Особый патруль - достаточно занятая часть жандармов. Вдруг человека подменили. - ладно вам, хватит оправданий. Все хорошо, мадам Демальш. Просто оставьте нас с этой девушкой наедине. Я думаю, что мы и без мушкета договоримся. – Здесь Шеврез перевела свой холодный взгляд на Жанин. Жанин спешно закивала в знак согласия, сжимая в одной руке письма, второй закрывая исказившийся в гримасе ужаса рот. Мадам Демальш схватила свой кофе и спешно удалилась вон из приемной. Шеврез же ослабила свою хватку и увела Жанин на один из мягких диванов для ожидающих. Девушки сели друг с другом рядом. - давай так, служанка. – вздохнула жандарм, - Я знаю, что мисс Фурина послала тебя сюда за письмами. Но тебе следует отдать их немедленно. – Шеврез была главой корпуса жандармов, что была подчинена лично Его Величеству королю Невиллету. Все знали, никогда жандарм в красном кителе не является на улицы города просто так. Он приходит, чтобы навести правосудие и обречь несчастного на страшный суд мушкета. И Жанин тоже знала это. - Зачем вам, глава особого патруля, письма мисс де Фонтейн? – Жанин подняла свою голову, пытаясь выиграть момент и набраться уверенности. Но, к сожалению, все еще чернеющее рядом с ее лбом дуло мушкета изгоняло любую силу и уверенность прочь, далеко за границы Фонтейна. - это не моя прихоть. Я исполняю приказ Его Величества лично.- Шеврез вынула бумагу, протянув ее к лицу Жанин. Это был документ под личной росписью Его Величества, забитый черной печатью с королевскими инициалами. Так называемая «тайная просьба». Жанин вздохнула. - Поэтому будь добра, отдай мне эти письма и заткни свой рот. Почетной гостье не стоит знать о том, что ее друзья посылают ей эту груду несчастной бумаги. Таков приказ короля. - она тоскует без своих друзей. - переживет. Приказ важнее. - Шеврез… Прошу вас. - давай мы проясним с тобой, служанка, одну важную вещь. – Шеврез схватила руку девушки, смяв рукав зеленого платья Жанин, впилась пальцами так крепко, что под ними покраснело широкое запястье. – С тобой никто не торгуется сейчас. Ты умолчишь о письмах, а я заберу их и передам на стол тому, кто должен их получить. Так надо. - так надо? – возмутилась Жанин. – вы уже не первый месяц забираете эти письма, а почетная гостья страдает от тоски! – Вскрикнула она. Жанин с самого начала почувствовала, что что-то здесь не так. Не бывало такого, что письма чужих людей так легко отдают незнакомцам, не бывает такого, что письма, все отобранные, всегда ко времени лежат ровной стопкой на столе приемной в почте. Даже если это кто-то знаменитый, даже если этот кто-то – Фурина де Фонтейн. Это значит, что письма Фурины забирали уже не раз и не два. И все время те, ради кого стоит постараться и собраться к выдаче вовремя. - мы забираем эти письма по приказанию Его Величества, моя дорогая. И если у тебя есть желание оставить эти письма в своих руках, то завтра ты уже не вернешься на пост слуги дворца «Мермония». Тебя уволят здесь и сейчас. А если ты сейчас побежишь, уволит тебя моя пуля из мушкета. Нам не важно, на какие деньги ты купишь лекарство своему отцу, поэтому подумай, милая. Даю тебе на это минуту. И Жанин замолкла. Замолкла от непонимания. Неужели эти письма, такие важные, такие «счастливые» для мисс Фурины останутся в руках жандармерии? На миг она вскинула голову и задумалась. Фурина была в отчаянии и так надеялась на эти «счастливые письма». А как же Жанин была счастлива узнать, что ее мисс была права. Но этим письмам будет не суждено попасть в руки адресата никаким образом. Оставшись служанкой, Жанин примет на себя бремя постоянной лжи, станет причиной слез мисс Фурины. Но отец… Жанин поникла головой и вспомнила о бедном отце. Об этом можно было даже умолчать. Что уж тут думать, когда ее отец действительно лежит в болезни уже несколько месяцев. Разве не ради отца ее мать так слезно умоляла взять маленькую Жанин во дворец. Нет. Родительский труд не мог пропасть даром. - забирай. – шепнула Жанин, протягивая в руку жандарма аккуратно сложенные письма. - вот и хорошо. – сказала Шеврез, убирая мушкет и затирая скатившуюся слезу с побледневшего лица служанки. – не бойся. Ты умолчишь от мисс Фурины о письмах, а я не скажу начальству о твоем неподобающем поведении, хорошо? Я думаю, что мы поняли друг друга. Приятной ночи. И Шеврез поднялась, поправляя свои спутавшиеся фиолетовые пряди. Жанин осталась в приемной почты сидеть, когда тяжелая дверь захлопнулась с гулким эхом. - прости меня, Фурина. – тихо шепнула Жанин в пустоту. Она не сможет ослушаться. … - быть может, что-то перепутали, Жанин? – шептала Фурина, дрожа на пороге своих покоев. Жанин вернулась, но с пустыми руками. Пустыми, холодными, трясущимися руками. Они лишь медленно потянулись и обвили в объятиях лебединую шею Фурины. Жанин повисла на женских плечах, ноги ее подкосились. - Фурина, прости меня, - шептала она, - здесь нет ошибки. Писем… нет… - и тихо завыла, глотая собственные слезы. О, Архонты. Так нагло, так низко обманывать ее нежную душу. Она доверяет, она делит с ней печаль и радость она ей помогает, становится ее подругой и слушательницей. И за всю ту ласку, за все то снисхождение Жанин платит ей ложью? Платит нехотя, без выхода, без права на ослушание. Быть может теперь, Жанин, ты поняла, что такое заключение? Без выбора, без свободы, в страхе и сожалении, в жалости к себе. Жанин обнимает Фурину. Фурина лишь стоит. Стоит и смотрит в эти холодные дворцовые стены голубого цвета. Она знает их узор наизусть, она каждый день видит одну и ту же больную картину. Она мечтает вернуться на сцену и обнять каждого, кто когда-либо играл с ней. Но неужели они забыли? Неужели нет ни одного, кто вспомнил? Неужели они верят, что дворец ей в радость? Что здесь ее белым плечам, ее грациозному, изгибающемуся стану есть место? Неужто они забыли, как вместе плакали над ее судьбой? Что мешало им, праздным актерам, скрасить ей день одной маленькой весточкой, одной живой строчкой? Нет ничего. И в ней нет ничего. - значит, не пишут. Значит, забыли. – шепнула на ухо Жанин Фурина. – значит, и я… забуду. - прошу вас, не надо. – И Жанин вскочила, затолкала Фурину в комнату, затворяя дверь в покои. Жанин остервенела. Глаза ее загорелись яростью, каким-то странным вечно прячущимся огнем. Она схватила Фурину, оставляя следы на ее оголенных плечах. Жанин закричала. – Не вздумайте, мисс Фурина. Они помнят о вас, они знают, как вам плохо. Они с вами не в письмах. Они с вами душой. Прошу, не забывайте, иначе вы не вернетесь никогда! Молчание… - ты права, Жанин. Надо верить. Они… они придут и заберут меня. – и Фурина поникла головой. Настал ее черед сминать в своих сахарных пальчиках грубую ткань платья служанки. … Этой ночью все дворцовые окна темнели, пропуская в просторные синие залы тишину. Ночь опустилась на Фонтейн темным покрывалом и скрыла «Мермонию» от чужих взглядов и ушей. Дворец спал, и лишь одно окно до сих пор светилось от тусклых языков свечей. Кабинет на первом этаже дворца казался в темноте одним маленьким маячком среди сотен огней фонарных столбов и тысяч звезд. В нем тихим гулом раздавался топот лакированных черных ботинок, ускоряющийся, и замедляющийся. Невиллет обходил свой кабинет, останавливаясь у каждой маленькой свечи, что озаряла угол, часть стола, книжный шкаф или картину на стене. Наконец он устал ходить, взялся за край своего дубового темного стола и обхватил тонкими пальцами ручку чашки. Он приблизил чашку к своим губам и поглубже вдохнул витающий аромат крепкого горького кофе, отпил, слегка поморщился и поставил чашку на то же самое место. Вдруг в темном коридоре послышались шаги ног в тяжелых массивных ботфортах. Шаг размашистый, уверенный и сильный – так шагает только один отдел королевских жандармов, «особый отдел». Шаги приближались и, наконец, перед дверью в кабинет остановился маленький огонек лампы. - войдите. – Скомандовал Невиллет, не дожидаясь стука. Он итак слишком долго ждал. И дверь распахнулась, выпуская в коридор душащий запах полыни, маркота и листьев отоги. Жандарм переступила через порог в кабинет короля. Громко приставив ноги друг к другу, выпрямившись как стрела, Шеврез склонилась перед своим королем. Руки ее вытянули вперед стопку писем. - сколько? – четко, но не без раздражения спросил Невиллет, забирая письма из рук девушки. Она до сих пор сгибалась перед ним в поклоне. - в этом месяце пятнадцать. - пятнадцать писем? Хм… - Невиллет прикрыл глаза, вертя бумажки в руках, оборачиваясь от жандарма и уходя от нее обратно к столу. Только когда Его Величество положил письма на стол, а сам сел на приставленное кресло, Шеврез посмела разогнуться и пройти вглубь кабинета. – В этот раз писем стало несколько меньше. Это хорошо. Ты свободна, Шеврез. - Постойте, Ваше Величество, - Шеврез подошла близко к столу, и Невиллет обратил внимание на своего верного жандарма. Лицо ее, обрамленное фиолетовыми волосами, выражало крепкую настороженность, - могу ли я задать вам вопрос? - конечно, Шеврез. Присаживайся. – сказал Невиллет, указывая на стул рядом с девушкой. Он расслабился на кресле и, запрокинув голову, взял со стола одну свечу. - вы подозреваете мисс Фурину в государственной измене? – Невиллет был холоден. Он взял в свободную руку одно из писем, адресованное леди Фурине. Он поднес его к огню свечи. - вы требуете отбирать ее письма, поэтому мне показалось, что вы заподозрили неладное. Не хотите ли вы организовать за ней шпионаж или… - прекрати, Шеврез. – мурашки пробежали по крепкой спине жандарма. Тон Невиллета был певуч, но держал он лишь одну, противную, странную ноту. В его белых пальцах горел кусок бумаги. Медленно чернело письмо, горели буквы, и Невиллет дышал этой гарью, глядя, как рассыпается надежда этого глупого народа из труппы. Невиллет уже не первый раз жжет письмо Фурине, уже знает, когда огонь начнет опалять пальцы, через сколько огонек дойдет до ногтя и станет обжигать. И тогда он брал крошечный остаток бумаги и заливал его крепким кофе, оставляя след на своем темном дубовом столе. Обычно он делает это один, но сегодня сдержаться нет сил. Ему не так важна Шеврез, ее глупые подозрения и беспокойство. Ему важно, чтобы эти «потерянные письма» не были найдены. Он знал о страданиях своей Фурины, то, как она ждала и мучилась, что она мечтает вернуться к своей прошлой жизни и надеется на то, что ее жизнь во дворце – всего лишь короткий этап. Но планы короля были несколько иными, более изощренными. И он злился, не мог не злиться. Но злоба его не задевала Фурины, о нет. Он бы не посмел винить ее в том, что она так привыкла к лишениям, к народу, сцене. Он видел зло в этой труппе, которой она отдала свое сердце. Да, отдала сердце, не подумавши, наверное, сгоряча, не видя более выбора. Он винил, что они не отпустили, что хотели дать горестную надежду Фурине, что они помнят. Помнят? Пускай забудут. - разве ты, Шеврез, сама веришь в то, что молодая актриса, такая как леди Фурина, может оказаться шпионом? – он бросил свой прищуренный взгляд на недоумевающего жандарма. – у этих писем совершенно другая ценность. И эта ценность должна угаснуть вот в этом пламени. – И он наклонился, перегнулся через стол, чтобы провести перед лицом Шеврез маленьким огоньком. И Шеврез лишь кивнула, поднимаясь со стула. Она вновь откланялась своему королю и удалилась из кабинета. Невиллет остался. Надолго. С утра он пригласит в свой кабинет слугу, что очистит его стол от кофейных пятен и выметет пепел с половых плит наружу.