Часть 2
12 декабря 2023 г., 09:39
Собирала на разбой бабушка пирата.
Э. Успенский
Две недели миссис Волверстен-старшая гоняла прислугу убираться в домике на припортовой улице и перевозить туда необходимые вещи. Невестка зорко следила за погрузкой очередной телеги и ядовито-сочувственно шипела: — Домик-то на отшибе, маменька. С одной стороны холмы, с другой рощица. А в домике состоятельная вдова с недорослем. Как бы чего не вышло… — А ты за меня не тревожься, деточка, — отвечала ей свекровь с той же интонацией, — что там ко мне с холмов выйдет, то тебя не касается. Ты-то ближе к порту живёшь. Так пусть твой муженёк тревожится, что оттуда в тебя войдёт. Невестка морщила носик и вообще изображала брезгливость. — Да-да, дорогая, ты в купеческую семью вошла. Чай, не графья какие, — отвечала ей «любезностью» свекровь. На это невестке возразить было нечего. Она вообще замолкала сразу, как только слышала намёки на супружескую верность, — уж очень непохожей на обоих родителей была её дочь, к тому же рождённая как-то подозрительно быстро после свадьбы. Домик на припортовой улице оказался крепким, добротным, но построенным по старым традициям и рассчитанным на небогатую, а главное — малочисленную семью. На первом этаже была одна большая комната, она же кухня, ещё просторная кладовая и одна жилая комната, пригодная под спальню. На втором этаже — три маленьких спальни. После большого и богатого дома новое жильё показалось Филиппу тесным и жалким, но миссис Волверстен сумела сделать дом уютным. Филипп очень удивился, увидев, что в комнату на первом этаже поставили кровать на двоих. — А что, тётка Бет и дядька Билл будут жить вместе? — спросил он у матери. — Да. Они и раньше жили вместе. С чего бы им теперь жить отдельно? — удивилась мать. — Но они же не венчались! Это же грех! — попробовал возмутиться Филипп. — А тебе этот грех сильно мешает? — хладнокровно поинтересовалась мать. — Э-э… нет, — неуверенно пробормотал Филипп. — Так вот, сын мой, заруби себе на носу: в чужие дела лезет только тот, у кого своих дел нет. — Мать была как всегда сурова. — Пойди лучше займи чем-нибудь полезным руки и голову. Праздные руки и пустая голова — орудия дьявола. И Филипп поплёлся в закуток, огороженный книжными шкафами, в котором миссис Волверстен устроила себе кабинет. Только переселившись, Филипп узнал, что у матери с отцом был ещё один источник дохода — контрабанда. И в основном всеми делами там заправляла мать. Нет, конечно, все знали, что в комнате матери тоже есть шкаф с приходно-расходными книгами, а то, что этот шкаф заперт, никого не интересовало. Сначала дети были маленькими, потом отец поручил Джонатану вести дела внутри страны, а себе оставил связи с континентом: Джон не переносил морскую качку. Томас вообще никаких дел вести не хотел. А невестка — балованная барынька — та вообще платья-то нашивала, а как шьют их не спрашивала. Прислуга же и вовсе была неграмотной. Сам Филипп стал сопровождать отца в путешествиях с восьми лет и лазал по мачтам и реям как мартышка. — Хорошо, что тебя сейчас не видит твоя почтенная матушка, — ворчал отец. — Она бы схватилась за сердце? — спрашивал Филипп. — Она бы схватилась за розги! — отвечал отец и добавлял себе под нос: — Причём, в первую очередь, досталось бы мне. Теперь Филипп был писарем и счетоводом у матери. И только сейчас начал узнавать свою мать по-настоящему. — Я ведь когда за твоего отца вышла, он бедным был. — Как-то раз в особо холодный вечер под ветер и снег с дождём миссис Волверстен потянуло на откровения. — Этот вот дом да лавочка в нижней части улицы — больше ничего у него не было. Это уж потом ту домину отстроили, просто дворец. И шхуну купили. А сначала я у него писарем и приказчиком была, все расчётные книги вела. С пузом за конторкой стояла. Потом брата твоего Джона в корзинку, бывало, положу, корзинку рядом поставлю и стою, в книгу пишу. Счётными костяшками щёлкаю, а сама одним глазом на корзинку кошусь. Ух и боялась я в расчётах напутать! А присмотреть за младенцем было некому. При доме-то всей прислуги одна сиротка Бетти, да и та за еду, жильё и обноски. И за то, что отцу её — пьяни беспробудной — её не выдали. — Постой, мам, так тётка Бет у нас всё это время живёт? — Да, сынок, так и живёт. И сюда со мной своей волей пошла. — Да уж, хозяйка, досталось нам, — подала из своего угла голос кухарка, — а сейчас снова мы тут. — Ну ты не сравнивай, Бетти, — отозвалась миссис Волверстен, — тогда-то у нас кроме овсянки только молоко было, и то по праздникам. Несушки ещё спасали. И одно платье латали-перелатывали. А теперь мы при деньгах. — И то верно, миссис. И домик починили любо-дорого. И кастрюли всегда полные, и вообще. Вроде бы жизнь Филиппа потихоньку стала налаживаться, но чем больше он привыкал к распорядку, тем больше тосковал по отцу и по морю. Отца уже было не вернуть, а вот море… Вон оно за окном! Но наниматься юнгой? Юнга со смазливой мордашкой всегда пригодится в команде, которая не видит женщин неделями. Нет уж, лучше считать рулоны сукна, мотки пряжи и тюки мытой шерсти, идущие в Нормандию и Ла-Рошель, и штуки кружева шантильи, идущее оттуда. Но море… Как-то раз во время очередной ночной вылазки в Малую Бухту случилась странная вещь. Миссис Волверстен принимала очередную партию товара из Гавра, Филипп стоял рядом с учётной книгой, когда к ним подошёл полноватый и кривоногий моряк с голландской бородкой и, неловко поклонившись, немного гнусавя, с акцентом произнёс: — Может быть мадам заинтересует кое-что ещё? — М-м-м? — миссис Волверстен повернулась к нему. Филиппу отчётливо представилось, как мать брезгливо скривила губы и вздёрнула правую бровь. — Сейчас, мадам, сейчас, — засуетился моряк. — А вы, собственно, кто, милейший? — голос у матери тоже стал какой-то неприятный. Она, конечно, нарушала неписанные правила: не спрашивать имён тех, кто продаёт или покупает контрабандный товар. Но моряк нарушил правила первым: при оптовой торговле нельзя предлагать какие-то личные вещи на продажу. В конце концов, благородные контрабандисты не воры и не пропойцы, чтобы сбывать колечки-серёжки и прочее. — Я боцман, мадам. Боцман с «Грораж»! Миссис Волверстен вздёрнула голову. Боцман продолжал: — Вы не думайте, мадам! Я честный человек, мадам! Жаком меня кличут. Жака Шапку все знают. Филипп усмехнулся. Боцман был не только нарушителем неписанных правил, он был дураком: называть своё имя, пусть даже не настоящее, но под которым тебя знают хотя бы трое, — это не надо иметь головы на плечах. — Хорошо, Жак Шапка с «Грораж». Что тебе надо? — Да вот, мадам, — Жак вытащил из бездонного кармана штанов тряпичный свёрток, — вот, извольте поглядеть. Он развернул замурзанную тряпицу, и Филипп ахнул, тут же получив от матери локтем в бок: на тряпице лежало несколько колец и позолоченные часы его отца. — Значит ты с «Грораж»… — задумчиво проговорила миссис Волверстен. — Так и есть, мадам, так и есть! Не извольте сомневаться. У меня всё по-честному. — А почему ты решил продать это мне? — Голос матери был слишком ровным. — Тык эт-та... — Жак замялся, — все ж знают честную вдову Волверстен: своих не сдаст и цену справедливую назначит. — Сейчас у меня на дополнительные покупки денег нет, — тем же ровным голосом ответила мать, — если ты знаешь, кто я, значит, знаешь, где я живу. Приходи завтра. — Завтра никак, мадам. Мы с самого утра выходим. С приливом. — Тогда дождись конца погрузки и иди за мной. — Да, мадам, хорошо, мадам, слушаюсь, мадам, — затараторил Жак, мелко кланяясь. По дороге к дому миссис Волверстен была так же внешне спокойна как и всегда, но дядька Билл следил за Жаком во все глаза. Опасность во время ночных вылазок ни самой миссис, ни её сыну не угрожала, — всё те же неписанные правила запрещали нападать даже на конкурентов, не то что на контрагентов. Для разборок существуют другие места и другое время. Однако садовник Билл в качестве сопровождающего добавлял спокойствия. Дома, пропустив Жака в комнату, миссис Волверстен велела ему садиться, а Билл так подпихнул тяжёлый стул ему под колени, что Жак с размаху плюхнулся на жёсткое сидение. Билл тут же закрутил поясной ремень вокруг его шеи. Миссис Волверстен села напротив него. — Ну вот, милейший, а теперь рассказывай, откуда у тебя эти вещи, — спокойно сказала она. — Дык, эт-та… в карты… — начал было Жак, но Билл сдавил ремнём его горло. Жак захрипел. — Первая попытка не удалась, — вздохнула миссис Волверстен, — ещё раз надо спрашивать? — Я всё скажу, мадам, всё! — заистерил Жак. — Я того… добыча это! Думал, оторвусь «У тётушки Мэдди»! Кой-чо потратил! А в кости мне фарт пошёл! — Угу. Фарт, значит, — кивнула головой миссис Волверстен. — Да, мадам! А мы того, от самого Сен-Малэ купчину одного пасли! На траверзе Гастингса взяли! А капитан груз вот только сплавил! А всякое барахло мы всегда сразу делим! А мне щас деньгами надо! А… — Как, говоришь, капитана зовут? — вздёрнула бровь миссис Волверстен. — Диамон! Капитан Диамон его все кличут! – Так. Значит, Диамон. Хорошо, хоть не ди Амон… Ну да ладно. — Миссис Волверстен помолчала. Жак угодливо-вопросительно пытался заглядывать ей в глаза, но она некоторое время смотрела сквозь него, а потом сказала: — А знаешь, Жак Шапка, кого вы убили и ограбили? Вы убили и ограбили Алистера Волверстена — честного купца, уважаемого человека и моего дорогого мужа. — Мадам! Мадам Волверстен! — Жак перешёл почти на визг. — Я не знал! Простите меня! Бог велел прощать! Мне жаль! Миссис Волверстен минуту-другую рассматривала его, как гадкое насекомое, потом подняла голову на Билли, так и стоявшего за спинкой стула, на котором сидел Жак: — Билл, ты знаешь, что делать дальше. Только будь добр, отведи его подальше. — А тебя бог уже, наверное, простил, — обратилась она к Жаку, — или не простил. Но ты это, в любом случае, узнаешь раньше меня. Гораздо раньше. Билл безо всяких слов вздёрнул Жака со стула и выволок за шиворот из дома и через короткое время Филипп услышал резкий, почти заячий взвяк. Вернулся Билл только к завтраку. Всё то время, пока шло разбирательство, Филипп сидел в углу и молча хлопал глазами. Отмер и гулко сглотнул он, только когда мать сказала: – Диамон с «Грораж». Запомни. Он будет на тебе, если я не успею. Два с половиной года Филипп участвовал в деле матери и работал по дому. Ему приходилось делать всё: вести расчётные книги (мать строго проверяла его расчёты); иной раз даже участвовать в погрузке-разгрузке товара (под надзором матери, разумеется); чистить курятник (кухарка Бет всё-таки завела курочек по старой памяти); копаться в саду вместе с дядькой Биллом, с ним же заниматься кулачным боем (поговаривали, что Билл в юности ходил матросом на пиратских кораблях, пока не осел в доме мистера Волверстена). Миссис Волверстен всё это время не снимала траура и отваживала всех ухажёров — коих было достаточно — иной раз даже совсем грубо. Красавицей она не была даже в молодости, милой улыбчивой хозяюшкой — тем более, своего состояния напоказ не выставляла тоже. Ходили, конечно, всякие слухи, которые старая Бет приносила с рынка, но миссис Волверстен только смеялась над ними. Что привлекало почтенных вдовцов к миссис Волверстен, было непонятно, но никто и не старался понимать. Однажды дядьке Биллу довелось-таки скрутить лихого человека, пробравшегося в дом и полезшего прямиком на второй этаж. Как потом оказалось, лез он за «сундуком, битком набитым золотыми». Дядька Билл как следует врезал вору по бандитской морде, миссис Волверстен велела притащить вора в свою спальню, показать спальню Филиппа и пустующую комнату, после чего, набив ему морду ещё раз, дядька Билл выпроводил его пинком за дверь под наказ хозяйки поведать всем, как обстоят дела с сокровищами у вдовы Волверстен. Аскетичная обстановка воровское сообщество города Филикстоу впечатлила, больше в домик на отшибе никто не лазил. Если честно, миссис Волверстен в этой части города чувствовала себя в полнейшей безопасности: совсем рядом находилась деревенька, мужское население которой ещё мистеру Волверстену помогало в его тайных делах. Им совершенно не хотелось терять хороший заработок, поэтому в их интересах было не давать в обиду честную вдову с домочадцами. А прятать деньги она умела. К четырнадцати годам Филипп как-то махом вытянулся и повзрослел. Детская миловидность и округлость щёк сменилась острыми скулами и колючим взглядом. Да и сам он стал похож на родню матери — такой же белобрысый, сухопарый и узколиций. Он весь состоял из острых углов и всё у него было длинным: руки, ноги, шея, нос. Бет говорила в шутку, что круглые у него только глаза и веснушки. Ещё не мужчина, уже не ребёнок, он был некрасивым и красивым стать не обещал. В один прекрасный момент он понял, что больше не может сидеть на окраине своего маленького городка на самом краю улицы, переходящей в холмы и рощу. Его будто что-то выталкивало к морю, и он решил поговорить с матерью. — Ну что ж, — сказала ему мать, — ещё год назад я бы стеной встала, чтобы не отпускать тебя. А сейчас ты вырос. И я не могу всю жизнь держать тебя у своей юбки. Иди. Собирайся и иди. И возвращайся. — Миссис Волверстен помолчала, глядя вниз, а потом вскинула на него умоляющий взгляд: — Всегда возвращайся, слышишь! Тогда Филипп впервые увидел её слёзы.
