Часть 11
20 января 2024 г., 23:01
Я в Тбилиси воровал немало, А в Батуми заложили гады. Из тюрячки я пишу тебе, родная, Вот какая доля воровская... Пацанская песня
И всё-таки через месяц она не выдержала. На тех же камнях оказалась очередная посудина с такой низкой осадкой, что не проверить трюм было совершенно невозможно. Вдобавок, Мэри очень хотелось выбраться из дома хоть на одну ночь, почувствовать себя живой, а не погребённой заживо в четырёх стенах под гроссбухами, с этой чёртовой тошнотой и прочими «прелестями» супружеской жизни и «материнского счастья». Если джоновой бабе (или бабам) нормально рожать как из пушки каждый год, то Мэри это совершенно не подходит. У неё и своих дел по горло. И ладно бы своих, но она же о семейном благополучии печётся! Вот и понесло её опять на камни. Да она даже думать забыла обо всех опасностях, когда посыльный ей сообщил об очередной добыче! Она рванула бы из дома даже если бы ей доложили, что трюм пустой! А там её уже ждали. И выключенный маяк сработал на сей раз против неё. В тот раз они бились не за приз. Они бились за свою жизнь, даже не за свободу. Они знали, что всех, кого не убьют, возьмут в плен, и это было гораздо хуже. Майк, как всегда, дрался рядом с ней и дрался отчаянно — он охранял не только свою женщину, но и своего ребёнка. Мэри даже предположить не могла, что известие о беременности так всколыхнёт его. Не обрадует — всколыхнёт. Он начал оберегать её с удвоенной силой, и в этой драке разворачивался так, что один положил нескольких. С того мига, когда их всех положили на палубу мордой вниз, Мэри будто заснула наяву. Нет, она всё видела и понимала, но видела как сквозь полупрозрачную ткань и понимала с запозданием. Сначала их всех связали и расставили вдоль борта, сесть не дали. Потом какой-то хмырь, наверное, капитан, встал перед ними в позу победителя и толкнул речь о том, какие они все ублюдки и как хорошо, что они попались, а он молодец. Ну молодец, молодец, и что теперь? Теперь надо попытаться отдохнуть и подумать, как выбираться из этого дерьма. Сдохнуть может каждый, а ты попробуй выжить! Каждый занимается своим делом, поэтому, мистер говорливый капитан, без обид. Мэри же не обижается, что её переиграли, но теперь уже её ход! Она надеялась, что их сгрузят всех вместе куда-нибудь, да хоть на этот же корабль, для перевозки по месту суда и отсидки перед казнью. Что их всех приговорят к повешению, она не сомневалась. Но её выдернули из шеренги одну и на берегу втолкнули в закрытую карету. На-адо же, какая честь! Но как же ребята? Команда! Майк! И как назло старина Оллсоп увязался за ними на этот раз. Мэри судорожно вздохнула. — Миледи! — Старший из сопровождающих издевательски обозначил поклон, даже чуть привстал с сидения. — Неужели простая поездка тяжелее, чем абордажный бой? — Тяжелее, голубчик. Несравнимо тяжелее. — Мери уже поняла, что один из четырёх присутствующих конвоиров человек с положением в обществе, но решила общаться с ним как с рыночным торговцем. — Это чем же, позвольте вас спросить? — Старший конвоир подпустил в голос ещё яда. — Общество несравнимо хуже, голубчик, — сказала Мэри, не поворачивая головы. Она пыталась рассмотреть, по какой дороге её везут, но за окном кареты было темно. Конечно, чего она хотела, ночь на дворе. — Я смотрю, миледи не понимает, куда её везут! — Конвоир раздражённо повысил голос. — Отчего же, голубчик. Прекрасно понимаю. В ближайшую тюрьму. — Там, моя дорогая леди, — конвоир решил действовать так же, — общество будет самое подходящее для вас. — Мне трудно сказать, правы вы или нет, — Мэри изо всех сил старалась казаться спокойной, — у меня совершенно нет опыта отсидки, поэтому приходится доверять вашему мнению. Но предполагаю, что общество заключённых и вправду гораздо приятнее, чем ваше. Конвоир дёрнулся, но ударить Мэри не посмел — видимо, не получил насчёт неё никаких указаний или, наоборот, получил слишком строгие. Мэри спохватилась, что нужно было следить за остальными тремя конвоирами, двое из которых сидели напротив неё, но в такой темноте вряд ли можно что-либо рассмотреть. Она почувствовала, что как-то вдруг устала и захотела спать. Спрашивать, что сейчас происходит с её командой, было бесполезно: даже если бы они знали, всё равно не ответили бы. Что ж, похоже, её везут всё-таки в Гринвич, уж слишком долго они едут. На самом деле, Мэри была неправа — её конвоиры торопились, они меняли лошадей каждые десять-двенадцать часов, останавливались не больше чем на час через каждые пять-шесть часов, сами сопровождающие спали в очередь. Может быть поэтому ей не позволили служанку. Мэри не оставалась одна ни на миг, и это было очень унизительно. Наверное, она бы не выдержала и сделала бы какую-нибудь глупость, но всю дорогу она была так подавлена, что мысли о побеге или нападении на конвой приходили и уходили бледной тенью. И вообще она прекрасно понимала, что любая попытка дёрнуться куда-то в сторону не приведёт ни к чему хорошему. Ну, сдохнет она героически, и что? Нет уж, любое своё действие надо обдумывать как следует. Она уже полезла необдуманно на Камни. Через двое суток они приехали в Гринвич. Мэри вздохнула с облегчением, покидая тяжёлую карету с зарешёченными окнами, хоть выпустили её только в тюремном дворе. Но подышать вволю ей не дали: двое дюжих охранников, уже местных, подхватили её под руки и повели внутрь тюрьмы, где велели ей переодеться в какую-то гадкую одежду, напоминающую власяницу. Мэри не сопротивлялась. И не отворачивалась от их сальных взглядов, наоборот, изо всех сил постаралась продемонстрировать свой живот — пусть видят, что миледи беременна, и пусть донесут об этом начальству. Казнить беременную женщину не имеют права, а за оставшиеся четыре месяца она что-нибудь придумает. Или, на худой конец, смирится со своей участью. Полутёмную лестницу и такой же коридор она запомнила плохо, да и чего там запоминать: сначала наверх, на второй этаж, а потом всё прямо, прямо, и следом налево в камеру. А вот в камере был сюрприз: две замызганные тётки неопределённого возраста в какой-то тёмной мешковатой одежде. – О! Глянь-ка, Дэб, кого это к нам принесло, — весело-злобно сказала одна из них, та, что была помассивнее, когда за Мэри закрылась дверь. — Ты кто? – Здравствуйте, дамы, — устало произнесла Мэри, — меня зовут Мэри Киллигру, — она решила не добавлять титула, кто знает, как среагирует на него эта агрессивная деревенщина. – Ох ты ж! Имечко-то какое мудрёное, — толстуха явно издевалась. — Не иначе блаародная засыпалась! – И впрямь, Ди, — согласилась вторая с такой же короткой косицей и растрёпанными кудряшками на висках как у Мэри. Мэри прищурилась, изображая, что привыкает к полумраку в камере, на самом деле она оглядывала обстановку и соображала, как повести себя. Она понятия не имела, что нужно делать в такой ситуации. – Ну чо, блаародная, уступить тебе топчан, дыа? — продолжала развлекаться толстая тётка, видимо, она была тут за главную. Топчана, покрытых какими-то мерзкими матрасами, было два и оба заняты. «Доминирующая сука» — подумала Мэри, но вслух смиренно сказала: – Я была бы очень благодарна вам, мисс, если бы вы проявили снисхождение к моему положению, — Мэри развела руки в стороны, показывая свой живот, она решила сначала прикинуться безобидной овечкой: вдруг не тронут, а если тронут, то профессиональный отпор станет неожиданностью, что ей будет только на руку. – Ды-а-а?! — Издевательски протянула вторая. — А в ножки тебе не поклониться? – Нет, благодарю вас, дамы. Мне бы куда-нибудь сесть, — тихо произнесла Мэри. – Вона, у поганого ведра садись, — кивнула в угол вожачка. Обе «дамы» грубо заржали. – Я не могу. Меня тошнит, — со слезами в голосе ответила Мэри, примеряясь, с кого лучше начать отстаивать место получше. – Ди-и, — вдруг протянула та, которую звали Дэб, и которая была тут на вторых ролях, — а может пусть её со мной спит. Она ж тяжёлая. – И чо? — отозвалась Ди. – Вдруг она младенца скинет? Нам опять влетит… – А как докажут? Блаародные все нежные шибко. Попала в тюрячку, вот и скинула. А ты ссыкуха! — огрызнулась Ди, но подумав добавила: — ты такая жалисная, ты ей и уступай. Дура ты. Вечно на брюхатых и щенков всяких ведёшься… – Спасибо, добрые женщины! — Мэри изобразила слёзы радости. Хорошо, что в камере горит только одна свеча. Полумрак почти не разгоняет, ни слёз, ни их отсутствия не видно. Пока Мэри устраивалась с ногами на топчане, толстуха Ди ещё что-то неприязненно ворчала про слабость Дэб к беременным бабам и младенцам, но Мэри слушала только интонацию. Да, пожалуй, это не конец разборок. Пожалуй, эта Ди ещё будет проверять её на прочность. А Дэб можно не бояться. Наверное. И хорошо, что её слабое место обнаружилось сразу — может пригодиться. Камера была маленькая. Скорее всего, это была одиночка, в которую засунули двоих, теперь уже троих. Матрасы были набиты полуспревшей соломой, кое-где вылезающей сквозь швы, топчаны были узкие, больше ничего в камере не было. Не поместилось бы. Набивать в тесную камеру людей было необходимостью или издевательством, Мэри не знала, ей было не до того. Она прекрасно понимала, что спать ей придётся в пол-глаза, пока она не займёт своё место согласно камерной субординации. Ну что ж, тогда поборемся. Конечно, спать вдвоём на узком топчане оказалось невозможно. Дэб отдала ей свой матрас и велела лечь на пол, что Мэри сделала с удовольствием. Пол был холодный, но на матрасе было терпимо, зато можно было расположить живот удобно. Кто знает, как и где ещё пригодится эта беременность. Мэри думала, что ей трудно будет только дремать, но оказалось, что толстуха Ди так храпит, что заснуть не удастся вообще. Всю ночь она пыталась понять, куда же она попала. Если это господская половина тюрьмы, то откуда здесь явные простолюдинки, да ещё самого вульгарного пошиба. Если это общая половина, то почему они не в общем зале и не бьют пеньку, например, а бездельничают? И ещё одна странность: одежда на двух тётках была хоть и потрёпанная, но более добротная, чем у Мэри, будто они были одеты в своё, а не в казённое. Хотелось бы верить, что «дамы» попали сюда за долги, а не за преступления. Если они на воле были состоятельными женщинами, лавочницами, например, и сейчас за них платила родня, то вполне могли оказаться на господской половине. Мэри почесала в затылке. Чёрт! Как же голова чешется! Не хватало тут вшей набраться, вычёсывай их потом. Пальцы наткнулись на что-то жёсткое. Шпилька! Одна из шпилек застряла в косе, когда она сдавала свою одежду и всё колющее тюремщикам. Пожалуй, тут и поверишь в проведение и его подарки. Мэри аккуратно распрямила металлическую шпильку, один конец два раза загнула в виде буквы «Т», а другой стала затачивать об камни пола. Пригодится. Ну или не помешает. А спрятать можно там же — в косе. Утро для неё началось с головной боли и с ощущения жуткого голода — в дороге её кормили скудно, но в дороге ей и не хотелось. А тут тётка, которую звали Дэб, сбегала в тюремную лавочку и принесла пива, хлеба, овечьего сыра и крутых яиц. Мэри вернула соломенный матрас на топчан и снова забралась на него с ногами. На чавкающих тёток она старалась не смотреть, всё равно ей не дадут даже воды, если она не заплатит, а платить ей нечем. И хорошо, если не наденут кандалы или не сунут в яму, — Мэри наслушалась ужасов от мужа и свёкра. По размышлении зрелом, Мэри решила и дальше играть беспомощную овечку. Она решила выжить любой ценой — она выживет. И если впрямь не сдохнет, то сделает всё, чтобы вытащить из передряги всех своих парней, которые останутся в живых. — Добрые женщины! — Она сделала умоляющий взгляд. — Пожалуйста, можно мне водички? Хотя бы водички… — и судорожно всхлипнула. — Ди, давай ей принесём попить, а? — Видимо, Дэб была всё-таки жалостливой, но побаивалась своей вожачки. — Ага, давай, — толстуха Ди явно глумилась, — пойдёшь и наберёшь воды. Только за свои монеты и после того, как она расскажет, за что её взяли. Вот тут надо бы разрыдаться или хотя бы заплакать. Но глаза были сухими. Что же делать? Что бы сделала бабуля? А Майк? И тут ей представился Майк — загорелый, с выгоревшими до желтизны волосами и с белозубой улыбкой. А как он был хорош в движении! И тут же она вспомнила Денни. Голову мёртвого Денни на своих коленях и слёзы полились сами. — Ну! Чо молчишь, блаародная? — прикрикнула на неё Ди. — Говори давай. Я жду! — Мужа, — Мэри всхлипнула ещё раз, — мужа обвинили в пиратстве… и меня тоже схватили! — И тут она разрыдалась так, как сама от себя не ожидала. — А как я могу быть пираткой? — Мэри развела руки, показывая живот. — А у нас всегда люди собирают всё, что после шторма на берег вынесет. Вот кто-то на скалах разбился. Рыбаки подобрали. А обвинили нас. — И Мэри зарыдала так горько, что и Дэб стала хлюпать носом. — Ну Ди-и-и… — заныла Дэб. — Ну и впрямь, какая с неё пиратка! Вона, у неё пузо скоро на нос полезет! Можно, я ей хлебушка?.. — Да мне-то что, — отмахнулась Ди, — валяй. Только со своих. Дэб вскочила и подбежала к двери. Охранник неохотно открыл на стук, Дэб вернулась очень быстро с чайником кипятка. — На-ка, — сказала она, наливая в свою кружку, — можешь туда пивка плеснуть. Лучше чего покрепче, конечно. Но и пивко сойдёт. Всё лучше, чем одну воду хлебать. Заодно, может, согреешься. Мэри и впрямь замёрзла, но сильно сомневалась, что крепости пива хватит, чтобы согреться. Для этого нужно, как минимум, бренди. Она рассыпалась в благодарностях обеим «добрым женщинам», Ди кривенько ухмылялась, Дэб приняла благодарность с удовольствием. К вечеру этого дня Мэри поставили на довольствие, и вечером охранник принёс ей кружку воды, кусок какого-то клёклого хлеба и миску баланды. Ди, продолжавшая обращаться к Мэри «эй, ты, благородная», внимательно наблюдала, как Мэри будет есть. По мнению толстухи Ди, благородная леди может только кушать изысканные яства, отставив мизинчик. Знала бы она, что приходилось жрать леди Мэри в дальних походах! Каждый день начинался с покрикивания Ди, угодливой беготни Дэб, топанья тюремщика по коридору и воды с хлебом. Больше Дэб с Мэри едой не делилась — Ди не велела, забирала себе почти всё. Ди и Дэб разрешалось выходить из камеры на тюремный двор и ходить в тюремные лавочки, но бегала по поручениям одна Дэб, Ди была слишком ленива. Мэри выходить не разрешалось. Целыми днями Ди сидела на своём топчане и цеплялась то к Дэб, то к Мэри. Казалось, она ненавидит всех только за то, что они существуют. Особенно она ненавидела тех, кого для себя обозначила «блаародным», но всерьёз навредить Мэри опасалась. — Ну чо, дефки, — начинала ежедневную речь Ди, — ещё здесь? Вас ещё черти не унесли? Ну и бесполезные же вы обе. Вот до Дэб у меня сокамерница была — ух! И бабла ей заносили нормальненько так, и жрачки из дома таскали. А уж какая разворотливая была! Ей бывалоча одно слово едино скажешь, а она одна нога здесь, а другая тоже… тут. — Ну Ди-и-и, — обиженно ныла в ответ Дэб. — Ай, да молчала бы! — рявкала на неё Ди. — Хоть бы вас обеих черти взяли! Эта вон, — она кивала в сторону Мэри, — даже за пивком сбегать не может! С тебя, Дэб, тоже толку чуть. Сказала бы своим, чтоб монет подкинули побольше. А эта сродит, так её высерок орать будет как резаный! Хоть бы вы перебили друг друга, что ли! Может, мне тогда с товаркой повезёт! Видала я в гробу сидеть тут с вами в тесноте и без бабла. Мэри молчала. Если честно, она вообще пропускала такие речи мимо ушей, мерзкая вонь беспокоила её куда больше. Однако, и крепко спать она себе не позволяла: Ди производила впечатление не совсем нормальной. Как-то раз ночью Дэб тихонько тронула её за плечо: — Эй, Мэри, ты спишь? — Нет, не сплю. А что? — А ты правда из благородных? — Не совсем, — ответила Мэри, — а ты почему спрашиваешь? Ди сразу поняла. — Как это «не совсем»? — оторопела Дэб, а потом добавила: — А на Ди не смотри, она всем так говорит. Зуб у неё на всех леди. Вот она и надеется прищучить какую-нибудь. — А-а-а, понятно, — покивала в темноте Мэри и стала объяснять: — Отец у меня купцом был. Замуж выдал за лорда. — И как оно? За лордом? — Да так же. Только беготни по дому больше. — Денег, небось, куры не клюют… — мечтательно вздохнула Дэб. — Да, деньги были. Только из них надо было прислуге выплатить, налоги выплатить, дополнительные сборы выплатить. А ещё за учёбу детей заплатить. И у мужа любовница с детьми… тоже затраты. Вот и считай, сколько на себя остаётся. — Эх… и у благородных, значит, жизнь не сахар, — опечалилась Дэб. С этой ночи Мэри с Дэб стали переговариваться тихонечко под храп толстухи Ди. Оказалось, что Дэб и вправду была мелкой лавочницей, влезшей в долги. Родня могла понемногу подкидывать ей деньжат, но заплатить за неё кредиторам им было нечем. Толстуха Ди была содержательницей борделя. Заманивала к себе малолеток обоего пола, некоторые из её подопечных пропадали совсем, но посадили её тоже за долги. — Сначала-то она ещё ничего была, — рассказывала Дэб, — а сейчас день ото дня всё хуже и хуже. Боюсь, как бы чего не вытворила. — Так если вытворит, её ж повесят, — возразила Мэри. — Ага, только если она нас пришибёт, нам уже будет всё равно. — И то верно, — согласилась Мэри. Тут Ди перестала храпеть, и женщины затихли. Начиналось время осенних штормов и с каждым днём становилось всё холоднее. Мэри выдали матрас и одеяло, но они уже не спасали от холода. Постирать и помыться тоже стоило денег, которых у неё не было. А деньги Дэб успешно прожирала Ди. Ди вообще стала беспокоить и Мэри, и Дэб: она стала какой-то нездорово-прожорливой, неразборчивой в еде и слишком агрессивной. Трусихе Дэб всё труднее становилось успокоить разошедшуюся Ди. А уж Мэри и вообще не стоило соваться к Ди, когда та была голодна. Вестей из дома Мэри тоже не получала. Выжить. Она собиралась выжить любой ценой. Выжить и выбраться из этого мерзкого места, а потом… Но пока лучше было не думать о «потом» и вообще о доме. В одну ночь холодина так замучила Мэри, что она попросила Дэб поменяться местами. Дэб согласилась и перебралась на пол, стараясь не разбудить Ди. Мэри согрелась и заснула как убитая. И уже сквозь сон услышала возню и какой-то странный хрип. Она шарахнулась к стене и только потом проснулась. — Я т-тя, блаародная, научу людей уважать! Я т-тя саму щас уважу! — рычала Ди, тяжело шевелясь в узком проходе между топчанами. — Тоже мне! Леди Мэри нашлась! —Судя по звукам, под её массивной тушей хрипела и задыхалась Дэб. Мэри почти не спала уже несколько ночей, поэтому просыпалась тяжело и медленно. Но, проснувшись и поняв, что происходит, вскрикнула — не удержалась. — А-а-а! А вот и ты, вонь портошная! — Ди бросила Дэб и обернулась к Мэри. — Решила к блаародной переметнуться, да? Думала, я не прознаю, что ты на неё бабло тратишь! Она потянулась обеими руками к Мэри, та рывком села и быстро отползла подальше, прижавшись спиной к стене. Но Ди всё-таки ухватила её за горло. — Ты что творишь? — с трудом прошипела Мэри. — Повесят! — Да похер! — со своей обычной глумливой интонацией ответила Ди. — Это вы сами друг друга мочканули. А моё дело сторона. Рука Мэри сама потянулась к затылку, к шпильке, заточенной и загнутой буквой «т». — Не поверят… — из последних сил прохрипела Мэри и ткнула шпилькой Ди в глаз. Ди заорала дурью. Мэри соскочила с топчана и кинулась к двери. По дороге она споткнулась о Дэб, упала, стукнувшись животом об угол топчана и вскочила, почти не замечая боли. — Помогите! Убивают! — орала она и молотила в дверь кулаками изо всех сил. Тюремщик открыл дверь и она выпала прямо ему в руки. Она не раздумывала: сразу каким-то звериным чутьём поняла, что ей нужно выглядеть как можно более испуганной и беззащитной. Тюремщик оттолкнул её в сторону и кинулся в камеру. И тут Мэри скрутило болью.
