Настоящие паруса не бывают алыми, или Не всё то солнце, что встаёт

А друзья кайфуют на свободе, Они пьют одну лишь только водку, Скоро и я выйду на свободу, Посажу друзей на хлеб и воду... Пацанская песня

      Суд состоялся через неделю. Мэри старалась держаться достойно, как истинная дочь Фила Волверстена и сноха Джона Киллигру-старшего, ныне покойного, но руки у неё дрожали. Благо удалось держать лицо. Мэри не знала, как должны проходить мероприятия подобного рода, но этот суд почему-то казался ей каким-то ненастоящим. Может быть, это помогло ей не пасть духом окончательно. Конечно, её приговорили к повешенью. И хорошо, что процесс был закрытым. На нём присутствовали: она сама, судья с двумя присяжными и её адвокат — совершеннейший придурок, всё время надувавший для важности щёки и нёсший какую-то ахинею. Мэри не слушала ни его, ни судью. На вопрос судьи, признаёт ли она себя виновной, Мэри ответила: «Конечно нет!»       К миссис Бэбкок она уже не вернулась. Её перевели в камеру смертников, больше похожую на ту, в которой она сидела с Ди и Дэб, но более чистую и без соседей. Ещё вместо топчана там была нормальная узкая кровать с нормальной постелью и вполне приличный стол со стулом. Всякую мелочь типа шандала с запасом свечей и всего такого прочего ей принесли тоже. И вместо тюремной баланды носили еду, переданную «мистером и миссис Вэнс». Когда должна была состояться казнь, Мэри не знала: она каждый день ждала, что тюремщик войдёт и велит ей следовать за ним. Но тот самый тюремщик всё не приходил.        В такой неопределённости прошло несколько дней, по истечении которых к ней в камеру пришёл некто, больше похожий то ли на королевского пристава, то ли на стряпчего.       — Добрый день, миледи, — учтиво поклонился он, — меня зовут Томас Уолтер, я ваш поверенный.       Мэри встала со стула и и воззрилась на него с недоумением. Перед судом никакого поверенного у неё не было. Она сразу поняла, что сам суд изначально задумывался фарсом. Сейчас-то это хмырь откуда взялся? А главное — зачем?       — Не тревожьтесь, миледи, — продолжил он, — я принёс вам радостную весть. Смертную казнь вам заменили пожизненным заключением в Дуврской крепости. Ваше содержание там возложено на вашего старшего сына. Однако, если кто-то ещё захочет принять в вас участие, то сие не будет возбранено, ради милосердия, всепрощения и спасения души жертвователя.       Ржавый якорь тебе в глотку, мелькнула шальная мысль, ты можешь говорить по-человечески? Но вместо ругани Мэри поклонилась с достоинством, как и положено истинной леди, и произнесла:       — Благодарю вас, мистер Уолтер. Могу я узнать подробности такого неожиданного поворота моего дела?       — Безусловно, миледи, — улыбнулся поверенный. — Если миледи будет столь добра, что позволит мне сесть, буду очень признателен.       Угу, здесь тюрьма, милок, здесь все сидят, даже если ходят. Хотя к тебе это, конечно, не относится. Но вслух это произнесено не было. Вместо этого Мэри села на кровать и указала ему на единственный стул и произнесла:       — Извольте, мистер Уолтер.        Поверенный расположился за столом, открыл объёмную папку, причём раздражающе долго возился с завязками и искал нужный документ. Найдя, протянул его Мэри.       — Извольте прочитать, миледи.       Мэри взяла бумагу и вгляделась в каллиграфические буквы. В полумраке камеры читать было нелегко, но она разобрала, что это было прошение о помиловании, подписанное целым столбиком фамилий. Следующий лист, поданный поверенным, был королевским указом о помиловании с подписью и печатью.       У Мэри потемнело в глазах. Так. Значит, не повесят как стираные панталоны. Просто запрут за толстенными стенами и успокоятся. И будут считать, что избавились от леди Мэри Киллигру, урождённой Волверстен. Ага. Размечтались. Но этому хмырю, полному самодовольства, знать об этом совершенно не обязательно. И даже опасно для жизни. Мэри умеет учиться у жизни — теперь она будет тщательнее следить, чтобы никто не ушёл живым.       На следующий день она получила большой тюк с вещами. Вслед за тюремщиком с тюком вошли две арестантки, похожие на горничных, с бадейкой воды, ковшичком и тазом. Они поставили всё на пол и встали у стены, сложив руки на животе, как настоящие горничные. А может, они ими и были до отсидки.       — Миледи, — тюремщик сгрузил свою поклажу на кровать и поклонился, — девушки помогут вам помыться и переодеться.       — Благодарю вас, милейший, — милостиво кивнула Мэри, манеры леди стали возвращаться к ней.       Тюремщик с поклоном удалился, а девушки и впрямь расторопно и умело помогли ей помыться, переодеться и причесаться. В тюке оказалось скромное, глухо закрытое платье на непарадный выход; тёплый плащ, подбитый мехом; тёплое исподнее; туфли на толстой подошве и даже молитвенник. Сразу было видно, что собирала женщина. Впрочем, «миссис Вэнс» собирала ей и ту одежду, которую она получила, живя с миссис Бэбкок. Но этот набор отличался щеголеватостью: дорогая ткань, кружево на воротнике, манжетах и чепце, даже туфли из дорогой кожи с изящными пряжками. Скромненько и со вкусом, сама Мэри собралась бы так же. И, конечно, всё было чёрным, как и подобает вдове. Ну что ж, инвестиции в левую бабу мужа окупились.       Горничные напоследок расправили на Мэри несуществующие складки, она взяла молитвенник в обе руки и, выйдя из камеры, пошла вслед за тюремщиком. Во дворе её посадили в закрытую карету и повезли прочь из этого страшного места.       На этот раз в карете вместе с ней было трое, причём один из них походил на тюремщика приблизительно так же, как сама Мэри на пристяжную лошадь. Зато чем-то неуловимо очень походил на мистера Уолтера, поверенного.       — Добрый день, миледи, — начал он, — меня зовут Джеймс Уоллес, я уполномочен сделать вам предложение от лица адмирала Говарда.       Мэри удивлённо воззрилась на него.       — Мистер Уоллес, полагаю, вы меня с кем-то путаете. Каким образом я могу понадобиться самому лорду-адмиралу Говарду?       — Прошу прощения, миледи, я делаю то, что мне предписано.       — И что же вам предписано? — Мэри устало закрыла глаза и откинулась на спинку сидения. От правительственного чиновника ничего хорошего она не ждала.       — Для начала, миледи, я хочу спросить, что вы знаете о сэре Френсисе Дрейке?       — Ничего. И как-то не особенно желаю знать этого, несомненно уважаемого, джентльмена. А что?       — О, миледи! — Уоллес самодовольно ухмыльнулся. — Вы задали вопрос, значит, мне удалось заинтересовать вас.       — Ничуть. Вопрос был риторический.       — И всё же, миледи, боюсь, я вынужден настаивать.       — Начинайте. — Мэри не собиралась быть вежливой.       — Вернее было бы сказать «продолжайте». — Уоллес просто лучился самодовольством.       — Какая разница. Вы же всё равно не оставите меня в покое, — поморщилась Мэри.       — Это правда, миледи, это правда. Так вот, я уполномочен вручить вам вот это, — и мистер Уолтер протянул ей лист гербовой бумаги.       — Что это? — Мэри открыла глаза. В полумраке кареты читать было трудно, однако слово «Патент» было написано большими буквами.       — Это патент от Его Величества на право управлять кораблём или кораблями и практически карт-бланш почти на все действия в территориальных водах Британии. Полагаю, это самое щедрое предложение, какое только может получить человек вне закона. — В голосе мистера Уоллеса появились угрожающие нотки.       — С чего вдруг такая милость? — Мэри неприязненно усмехнулась. — Я ещё не забыла пословицу про бесплатный сыр.       — Его светлость лодрд-адмирал Говард обратил внимание Его Величества на один факт, оставшийся незамеченным другими. А собственно: ни вы, ни ваш покойный супруг, мир его праху, никогда не нападали на британские суда.       — Опомнились, — фыркнула Мэри, — моего супруга, мир его праху, сделали покойным насовсем. Он уже не оценит вашего предложения.       — Так патент выдан на ваше имя. Точнее… — мистер Уоллес замялся, — точнее, на имя некоего сэра Коналла Киллигру. Официально такой патент не может быть выдан женщине. Но капитанская должность, естественно, остаётся за вами.       — Угу, значит, воевать буду я. В случае чего, повесят, сожгут или раздавят меня. А заслуги будут какого-то сэра, который то ли существует на свете, то ли нет. Так? А что с этого буду иметь я? Пятую часть на себя и свою команду? И расходы на содержание корабля?       — Ну, во-первых, не корабля, а кораблей…       — Ещё и во множественном числе. Превосходно. — Ядом в голосе Мэри можно было отравить целый полк.       — А во-вторых, корабли эскадры супругов Киллигру конфискованы, поэтому содержаться будут на казённый счёт. Кстати, сколько кораблей вы водили одновременно?       — Какая разница? В основном, два. Иногда три.       — Миле-еди, — укоризненно протянул мистер Уоллес, — я слышал минимум о четырёх!       — Врут, — пожала плечами Мэри, — четыре было один раз и тот поход был просто доставкой товара.       — Но вы вступили в бой! — не унимался мистер Уоллес.       — Да ну… какой это бой, — Мэри вздохнула, — так, оторвали яйца дурному испанцу и всё, — сказала она и осеклась.       — О-о-о! Миледи! Такой вы мне нравитесь гораздо больше!       Мэри посмотрела внимательно на мистера Уоллеса, но тот и не думал издеваться.       — Прошу прощения, сэр — равнодушно сказала она и отвернулась к зарешёченному окну.       Мистер Уоллес продолжал одобрительно посмеиваться.       — В общем, так, — после короткой паузы сказал он, — я в свидетельство вношу четыре корабля. А подпись и дату вы поставите сами, когда надумаете принять это щедрое предложение. — И он протянул бумагу Мэри.       — Вы так и не сказали, что я буду иметь, если приму ваше предложение.       — Нет-нет-нет, миледи! Предложение не моё, — мистер Уоллес даже руками замахал, — это предложение исходит от Адмиралтейства Его Величества! Иметь вы будете жалование и, как вы верно заметили, одну пятую добычи. А самое главное: вы не будете вне закона! Разве это не главная ценность?       — Вне закона не будет мифический лорд Коналл Киллигру, а не я.       — А у вас есть выбор?       — Я могу спокойно жить в крепости.       — Это вы-то? — Мистер Уоллес искренне рассмеялся. — Миледи, вы можете обмануть меня, но не себя. Впрочем, я вас не тороплю. Я просто отдам вам бумагу и буду ждать. Мы все будем ждать.       Бумагу он ей всё-таки всучил, и в камере, больше похожей на спальню с будуаром знатной дамы, она уже прочитала её внимательно, когда осталась одна. Прочитала и, фыркнув, отложила в сторону. Туда же полетел и молитвенник… из которого выпала записка, сложенная так, как складывал бумажки Майк.       Вот на эту бумажку Мэри бросилась коршуном!       «Привет, Мэлл! Ехать можешь спокойно. Я с тобой. Мы тебя навестим».       Мэри так захотелось увидеть Майка, дотронуться до него, что она бросилась на кровать вниз лицом и заревела как барышня из французского романа. Но сегодня она позволила себе это.       Условия содержания в крепости оказались вполне терпимыми. К Мэри приставили горничную, еду приносили из трактира. Неплохую еду. Без изысков, конечно, но сытную и в достаточном количестве. И даже многовато, и Мэри делилась с горничной, хотя и понимала, что, скорее всего, та, не столько прислуживает, сколько шпионит за ней.       Навестить её через несколько дней пришла «миссис Вэнс» одна. Майк уехал в Саффолк, чтобы лично удостовериться в благополучии семейства Волверстен, а то посланный с самого начала свой человек привёз довольно невразумительные новости. К счастью, он не соврал в самом главном — что теперь семье ничего не угрожает. Но Майку, как и Мэри, нужны были подробности.       Майк вернулся через две недели. Привёз вязаный «моряцкий» свитер от матушки Сары, тёплые чулки от бабули и горячие приветы от отца (в денежном эквиваленте). А от сестрицы какой-то мудрёный кекс (конечно, Майк забыл, как он называется), который придумали немцы, который был испечён давно, но который должен был созревать до Рождества; а самое главное — его надо было раз в неделю пропитывать хорошим бренди или немецким киршвассером (это название Майк запомнил!). Кирш прилагался. Мэри недоверчиво посмотрела на бутыль: пожалуй, её содержимым можно было пропитать не только кекс (или что оно было), но и матросню с небольшого брига. Причём матросню — насквозь. Но самым главным были всё-таки новости в подробностях.       Устроившись с удобством в дворике с садиком крепости и пропустив чашечку грога (с тем самым киршем), Майк начал рассказывать.       — Знаешь, Молли, я же, как из моря вынулся, так прямым курсом к старине Юэну пошкандыбал, да-а-а… — Майк помолчал, почесал в затылке и продолжил: — Я ему как всё обсказал по порядку, так он прыг в седло — только его и видели. А жена его, ух! расторопная бабёнка, сразу воду греть, тряпки на перевязку утюжить, все дела. Короче, она меня сразу в оборот взяла. И выпить дала что-то. Я вырубился сразу. Потом я пошёл тебя искать, а Юэн от твоих через несколько дней только новостей и привёз, что всё обошлось и все живы-здоровы.       Майк рассказывал так эмоционально, что Мэри представляла себе всё в красках. В общем, дело было так. Когда королевские приставы добрались до Саффолка, они застали дом Филиппа Волверстена в трауре: все хоронили миссис Катриону Волверстен — почтенную матушку Филиппа Волверстена. Им сразу же предложили пройти на кладбище, если они хотят видеть кого-нибудь из родни, особенно если они хотят реализовать права, подтверждённые ордером на арест мистера Филиппа Волверстена, сквайра.       — Прикинь, Мэлл, мне это всё дядка Билл рассказывает, а у меня ажно яйца свело, — Майк поёжился и сжал кулаки, — и знаю ведь, что все живы. А всё равно ссыкотно! А в кухне никого. Только мы с дядкой Биллом и по пинте портера на нос. Ну ещё котейка в углу на табуретке тарахтит. Только думаю, не-е-е, не такая женщина миссис Кэт, чтобы вот прям взять и дать дуба! Она напоследок обязательно чо-нить учудит. А если город наш стоит как стоял, стало быть, миссис Кэт жива! Да и котейка её тут лежит, греется. А кошастая душа — она всякое горе чует.        Короче, по словам Майка (со слов дядьки Билла), на кладбище была вырыта аккуратная четырёхугольная могилка, рядом с которой на грубо сколоченных табуретках (да, четыре массивные табуретки всегда стояли в маленьком домике, теперь ставшем пристройкой) стоял недорогой гроб. У гроба в шеренгу по одному скорбели родственники: мистер Джонатан Волверстен, приехавший на похороны матери из Лондона; мистер Томас Волверстен, мистер Филипп Волверстен, миссис Сара Волверстен и другие члены семьи. Чуть поодаль стояли старик с двумя старухами (явно прислуга, прожившая в доме всю свою жизнь) и довольно молодой человек, тоже одетый в чёрное. Он представился врачом.       — А видал я того врача когда-то, ага! Не, он, конечно, врач и всё такое, только поверь мне, рожа у него всё равно бандитская! Глазищи — во! Как зыркнет! Даже мне присесть хотелось, чтоб верхом прошло, — азартно по-пацански рассказывал Майк. — Чо-т, думается мне, он и на тех приставов зыркал. Оно, конечно, казённые люди, короне принадлежат. Но корона-то где-то там, а врачуга этот — вот он, здесь. И зыркает не на корону.       Мэри вспомнила этого врача. В очередной её приезд в гости в родной дом бабуля Кетти представила ей недавно приехавшего мужчину лет тридцати, оказавшегося корабельным врачом. Помотало его по свету изрядно: он не только участвовал в морских боях, но даже умудрился посидеть в испанской тюрьме как военнопленный. Не сожгли его как еретика только потому, что он был ирландцем, а стало быть, католиком. В общем, парень мечтал о своём домике, яблонях в цвету и сладком сидре графства Сомерсет. Он даже был согласен на жену и выводок детей, если иначе раздобыть свой дом было бы невозможно! Но денег на такую благодать у него не было, поэтому бабуля Кетти пригрела страдальца. На время, конечно. Пока не заработает мирным трудом на домик с яблочным садом. Бабуля Кетти тогда вызвала его для обсуждения каких-то своих дел, а Мэри оказалась в маленьком домике во время их встречи случайно — вернулась с конной прогулки раньше времени. Нет, никто никого не скрывал, просто у бабули были свои дела, а Мэри приехала отдохнуть и повидаться с родными. Но коли уж они встретились, то не представить внучке врача бабуле Кетти показалось невежливым.       М-да… Если бы у Мэри к тому времени не было Майка, она несомненно обратила бы своё благосклонное внимание на этого хм… врача. Было в нём что-то… что-то. Нет, светло-синие глаза, морской загар цветом в медь, кошачий обвод скул и небольшая горбинка на носу, конечно, обращали на себя внимание. Как и высокий рост, стать и движения опытного бойца. Но главным были всё же черти в глазах, совсем как у Майка, как у Денни. Ох может наворотить дел этот врач, прав Майк, ох может! Так что бабуля Кетти тоже была права: сначала его надо было использовать по назначению, а потом отправлять куда подальше и привязывать к месту как-то покрепче, скажем, домиком с садиком. А лучше — женитьбой на особенно плодовитой даме.       Ах, да! Мэри слегка отвлеклась, но быстро спохватилась.       В общем, королевские приставы твёрдо решили добросовестно исполнить свои обязанности и начали опрос прямо у могилы. Правда, их суровость пропала втуне: все опрашиваемые отвечали на вопросы без промедлений и с готовностью. Только попросили время, чтобы похоронить почтенную даму с подобающим уважением.       Мэри усмехнулась, представив себе эти похороны. Вот так взять и помереть, когда семья переживает трудности? Нет, только не бабуля Кетти! Это Майк верно понял. Если честно, Мэри иногда ловила себя на мысли, что бабуля кажется ей вечной. Брат, сестра, матушка, ну, может быть, ещё отец, хотя, вряд ли, — все могут умереть, как и она сама. Но только не бабуля! Мэри прекрасно понимала, что бессмертия не существует, но понимать — одно, а чувствовать — совсем другое. И над чувствами мы не властны.       Приставы приказали поднять крышку гроба, просьба была исполнена немедленно. Все присутствующие подтвердили, что старая дама, почившая вследствие возрастных болезней и бессилия, и есть почтенная миссис Катриона Волверстен. Врач, присутствующий тут же, согласился подписать акт освидетельствования тела.       Единственный, кто сопротивлялся происходящему, был Филипп Волверстен. Он был пьян до изумления, хуже самого последнего бичкамера. Стоял он только потому, что его братья поддерживали его, а вернее, держали с двух сторон под белы ручки. Филипп пытался орать, буянить, размахивать кулаками и вообще вёл себя отвратительно. В данный момент он не был похож не только на джентльмена, но и вообще на человека. Наверное, это был разительный контраст: два высоких статных брата и ещё один между ними, висящий как не слишком густая сопля. Приставы оглядели его со всех сторон и сделали свои выводы.       Уже дома, в кабинете мистера Волверстена, оказалось, что месяц назад владельцем всего движимого и недвижимого имущества Филиппа Волверстена стал его брат Томас Волверстен. Томас купил всё вместе с титулом сквайра у совершенно пропившегося и проигравшегося Филиппа. Врач — да-да, тот самый, — подтвердил, что сердце почтенной дамы не выдержало и на протяжении последнего месяца с ней случилось несколько ударов, приведших к кончине. Последней каплей стало известие об аресте любимой внучки.       — Ну, Молли, уважуха твоему отцу! Не, ну правда! Такое дело за считанные дни провернуть, — продолжал восхищаться Майк, — это ж надо было отловить-напоить твоего дядюшку Тома. А потом всё ему подсунуть на подпись. Дядька Билл говорил, они его весь месяц не выпускали, поили до зелёных чертей. Ну он до них и допился! — Майк гыгыкнул, как портовый мальчишка.       Допрос прислуги ничего нового не дал. А те трое, которые стояли в сторонке на кладбище, подтвердили догадки приставов: они и правда служили миссис Волверстен с самой юности, прошли с ней все трудные времена, а вот теперь похоронили добрую хозяйку. Старик ещё мог связать пару слов, а вот старухи было совсем плохи то ли от возраста, то ли от горя. Похоже, они не поняли, с кем имеют дело, одна всё норовила бухнуться на колени и умолять, чтобы добрые господа уговорили нынешних хозяев оставить их доживать при этом доме.       В общем, у приставов ничего не выгорело. Вернее, ничего не выгорело у короны, если подразумевать конфискацию имущества. Для приставов поездка как раз оказалась удачной — мистер «Томас» Волверстен не пожадничал. Короне же достался допившийся до зелёных чертей «Филипп», которого арестовали и увезли в Лондон. Имущество осталось в семье.       — Знаешь, Молли, Юэну-то всего не рассказывали. Он хоть оттуда со всеми нами прибыл, однако ж ни здесь, ни там в дом был не вхож. А мне как на духу всё выложили, чтоб тебе передал. — Майк помолчал ещё и продолжил: — Так вот, сидим мы с дядькой Биллом, уже и из кладовки портер усидели. Тут слышу, кто-то в дверь входит. Оборачиваюсь — а там бабка. Старючая такая, хоть прям щас закапывай, всё одно с минуты на минуту ласты склеит. Скрюченная вся. Прошла она к очагу, а там выпрямилась, обернулась, да как зыркнет из-под чепца! Смотрю — ба-а-ат-тюшки! Это ж миссис Кэт собственной персоной! Меня аж с табуретки подкинуло! Ну я и не знаю, кланятся ей или обниматься! Обрадовался, будто она моя бабка. А она мне эдак, чего, мол, таращишься как глубоководная рыбина, глаза, мол, береги, а то выскочат. И в дом к мистеру Волверстену не лезь. Брякнешь при людях чего лишнего. А чего надо, то мне говори, я передам. А я смотрю на неё и глазам своим не верю. Вот только была портовая попрошайка, а скинула драную шаль, волосья под чепец убрала — и такая стала! Королева!       Мэри хмыкнула про себя: не видал ты, Майк, королеву. Даром что знатного рода, а сама чумичка-чумичкой, разве что шмотки и цацки на ней дорогие, да и то — на фаворитке дороже. Но вслух этого говорить не стала. Вместо этого сказала:       — Да, это она умеет.       — А знаешь что меня совсем убило? Помнишь, нам в Марокко местный в таверне байку травил? Про львов? Так вот, он говорил: львица может убить слабого детёныша, чтобы сильный выжил. Вот, думаю, миссис Кэт — вылитая львица.       — Ну так должен же был дядюшка Томас хоть на что-то пригодиться, с паршивой овцы хоть шерсти клок, — задумчиво сказала Мэри, когда Майк замолчал. Потом спохватилась: — А не получится так, что по дороге в Лондон или уже на месте он проспится и расскажет, что он не Филипп? Начнут копать, докопаются до бабули?       — Ай, Мелл, — отмахнулся Майк, — ты давно его не видела. Такому никто не поверит. Решат, что совсем из ума выпрыгнул от пьянства.       — Дай бог, дай бог… — задумчиво произнесла Мэри, грея руки о кружку с грогом. — А кого на самом деле похоронили?       — А! — Майк махнул рукой. — Какую-то портовую бродяжку. Не думай об этом, Молли.       — Ну что ж, похоже, тётке повезло после смерти, — глумливо ухмыльнулась Мэри, — хоть надгробие нормальное будет. И имя приличной женщины напоследок.       «Миссис Венс» подлила им в кружки ещё из закутанного в тёплый чехол кувшина. После короткой паузы Майк нерешительно начал:       — Послушай, Мэлл… — он перевёл дух, будто ему не хватало воздуха, — Мэлл, а кто у нас с тобой был?       Мэри застыла как сидела — носом в кружку. Оп-па! А она-то и думать забыла. Выкидыш он выкидыш и есть — выкинула и забыла. Мальчик, девочка — какая разница. Ей даже в голову не пришло интересоваться полом недоноска, она и не видела его (или её?). Что тогда, что сейчас ей только младенца не хватало! И хорошо, что никакого младенца нет. Плохо, что вся эта история стоила ей здоровья, но она ещё выздоровеет. А теперь надо быстро сообразить, что ответить, чтобы Майка проняло посильнее.       Мэри всхлипнула, не поднимая головы.       — Я знаю, тебе тяжко, потому и не спрашивал раньше, — начал было Майк, но Мэри быстро помотала головой.       — Нет-нет. Нет, Микки, — она всхлипнула ещё раз и сделала глоток из кружки, — я хотела бы рассказать. Хоть кому-нибудь…       — У тебя всегда есть я. И всегда был.       — …она была… — Мэри начала будто с середины, — …была такая маленькая, нежная… — Мэри вздохнула, — беленькая вся. А на головке уже пушок. Светленький. В рыжинку. Все дети красные или синюшные. Или жёлтые. А она беленькая была. Красавица. Беззащитная такая…       Мэри услышала, как «Миссис Вэнс» громко шмыгнула носом — хорошо, значит, она взяла верный тон. Мэри резко вскинула на Майка глаза, тот сидел будто замороженый и взгляд у него был бешеный. Ага, проняло.       — Она два раза вздохнула. Она дышала, Мик! — подпустив в голос отчаяния, шёпотом выкрикнула Мэри. Майк сжал челюсти. Закончила Мэри совсем убитым голосом, глядя Майку в глаза: — Мне не дали её подержать…       Майк молчал как каменный, рядом всхлипывала «миссис Вэнс». Мэри положила на плечи Майку лёгкие ладони.       — Я буду помнить её, Мик, — еле слышно выдохнула она.       — Я найду их, — мёртвым голосом сказал Майк.       — Нет, Микки. Виновница уже умерла.       Майк закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, стукнул кулаком по скамейке, на которой сидел. А потом встал. Обе женщины последовали за ним.       — Прости меня, Молли. Я виноват. Не защитил. — Он обнял её и прошептал на самое ухо: — Я вытащу тебя отсюда. Верь мне. У нас ещё будут дети.       — Я верю, Микки, — тихо простонала она.       «Угу, дети. Пробило вдруг на детей. Ты, главное, вытащи меня, а там посмотрим. Уж я постараюсь, чтоб никаких детей не случилось», — думала Мэри по дороге к себе.