Часть 14
4 февраля 2024 г., 18:45
Я от бабушки ушёл,
я от дедушки ушёл!
Колобок
Показывать патент Майку Мэри не хотела. По крайней мере, пока. Она не знала, как он среагирует на него после всего случившегося. Сама она категорически не хотела подписывать его, но отказываться сразу и категорически — было бы глупо. Она прекрасно понимала, что её не отправили на каторжные работы и вообще предоставили довольно хорошие условия только ради того, чтобы она пошла на королевскую службу. Сейчас они ждут, когда здоровье леди Мэри поправится, поэтому пока не торопят. Пока. Всё правильно, такой подход к жизни был ей близок: властям её содержание ничего не стоило, власть ничего не выигрывала, повесив её; зато была надежда на её сотрудничество, причём на её же кораблях. Всего у семьи Киллигру было пять кораблей, один после конфискации был продан кому-то. А из остальных четырёх она могла выбирать, сколько водить — хоть один, хоть все четыре. Лет десять назад, попав в такую ситуацию, Мэри со страху оголтело бросилась бы подписывать что угодно. Но с тех пор прошло десять лет, и она научилась читать официальные документы. Больше всего ей не нравилось, что патент был выписан на имя вымышленного лорда. Она понимала, что женщина не может получить такой патент официально, но эта ситуация допускала слишком много вариантов развития событий, из которых только один был в пользу Мэри. Несомненно, сейчас Британия нуждалась в увеличении военного флота, чтобы теснить испанцев, а заодно время от времени щёлкать по носу французов и хватать за мягкое итальянцев. Но кто знает, в какой момент политика изменится и Британия перестанет нуждаться в бравых вояках с пиратским прошлым и сомнительным настоящим? И чего будет стоить патент, выписанный на имя лорда Конолла Киллигру, если с поличным возьмут Мэри Киллигру, уже разок приговорённую к повешению за пиратство? Значит, что с патентом, что без патента нужно будет ходить и оглядываться? Тогда какая разница? А! Разница большая: с патентом она имела жалование, отсутствие затрат на починку кораблей и одну пятую долю на всех; без патента она имела всю добычу плюс починку кораблей за свой счёт. При подсчётах приходов-расходов разница получалась не в пользу патента. Было и ещё соображение, которым Мэри не поделилась бы даже с Майком: она не смогла бы находиться на «Красотке Мэри» или на «Попутном ветре», зная, что эти красавцы теперь принадлежат не ей. Когда дело касалось кораблей, она становилась сентиментальна. И всё же эта бумага не была вовсе бесполезной. Даже если прихватят, то пройдёт некоторое время, прежде чем разберутся что к чему. Пока официальные лица будут соображать и выяснять подлинность документа, Мэри сумеет либо избавиться от них, либо сбежать, сманив команду. Главная ценность — люди. Будут люди — будут и корабли. А без людей корабль мёртв. Во время очередного свидания Майк спросил безо всяких предисловий: — Молли, ты уже того… можешь верхом? — Уже да, Мик, — довольно ответила она, — но этим, — она показала взглядом на ошивающихся неподалёку служивых, — знать не обязательно. — Угу, тогда вот, держи, — он протянул ей сложенную вчетверо бумагу, — письмо от миссис Волверстен, — пояснил он уже нормальным голосом. — Мама! — растроганно произнесла Мэри и прижала бумагу к груди: наблюдатели должны были видеть её радость. И не должны были усомниться в том, что письмо от родственников. Между листами явно что-то было. Небольшого размера и плоское. Это хорошо, это правильно: в корзинку класть нельзя, корзинку разбирает горничная. — Пакетик на бокал вина, — сказал Майк таким тоном, каким мог бы сказать «и от сестрицы привет». Мэри благодарно улыбнулась. — Через две ночи будет новолуние, — продолжал он, — ты норм в темноте, да? Как всегда? Мэри кивнула. — Тогда вот за этим деревом. Как стемнеет. Мэри кивнула ещё раз. Она прекрасно понимала, что её не прессуют, пока считают больной. Поэтому пока не спешила выздоравливать. А оставшиеся два дня вообще изображала ухудшение здоровья и извела горничную жалобами на боль в горле, в суставах, в голове, в заднице, в… В общем, горничная уже не знала куда деваться от нытья миледи, о чём не только доложила кому следует, но и пожаловалась остальным служащим крепости. В крепости Мэри была поставлена на довольствие, но из всего довольствия ела она только завтрак — обед ей носили из ближайшего трактира, как и остальным состоятельным и статусным заключённым. Плюс еженедельные корзины с деликатесами от «мистера и миссис Вэнс» составляли существенную добавку к рациону. Горничной трактирной еды не полагалось, но Мэри позволяла ей забирать часть своего обеда и угощала деликатесами из корзинки. Тучная валлийка не отказывалась ни от чего, а когда добрая миледи «не видела», угощалась сама — то винишком, то имбирным элем. Мэри только посмеивалась, ей было не жалко ни еды, ни питья, а привычка горничной подбирать что плохо лежит могла пригодиться. Вечером перед побегом Мэри сделала вид, что её знобит, и велела горничной сварить побольше глинтвейна из сладкого вина, вяленых фруктов и специй. А для верности она ещё пила его из большой глиняной кружки так, что горничная глаз не могла отвести. Мэри изо всех сил делала вид, что не замечает, как та жадно смотрит ей в рот. Даже мелькнула шальная мысль, что горничная сейчас захлебнётся слюной и подсыпать ей снотворное не придётся. Отослать горничную за ещё одним одеялом и высыпать снотворное в кувшин из бумажного пакетика было делом и вовсе лёгким. Труднее было не заснуть самой после кружки горячего глинтвейна, завернувшись в два одеяла. Дальше всё пошло как по маслу: горничная убедилась, что миледи спит, и, прежде чем лечь спать, выхлебала остаток глинтвейна. Даже вымоченные в вине ягоды съела, причмокивая. Мэри представила себе, как валлийка пытается вытащить последние абрикосины со дна, но широкая ладонь не пролезает в горло кувшина, а толстые короткие пальцы не дотягиваются до дна, и с трудом удержалась от смеха. Когда горничная захрапела, Мэри оделась в своё платье, предварительно оторвав кружевной воротничок и манжеты, повязалась передником и, брезгливо морщась, нацепила чепец горничной, а поверх накинула свой плащ. Рискованно, зато он был теплее. А потом просто вышла во двор крепости, заперев храпящую горничную в камере. Какая-то стража во дворе, конечно, болталась (больше жалась к стенам от сырого ветра), но охраняли её из рук вон плохо. Наверное, считали, что больная женщина и так никуда не денется, а приговорённая к повешению пиратка обязательно подпишет патент. Ну что ж, они просчитались. Погодка не подкачала — дождь, ветер и прочая гадость была ей только на руку, стража обходила двор и снова пряталась в караулке. На холоде весь хмель из головы выветрился, и Мэри быстро добежала до раскидистого дерева, за которым с самого верха стены уже была спущен верёвочная корабельная ванта. Юбку, конечно, пришлось завязать узлом, но Мэри знала, как обращаться с одеждой в таких случаях. Вместо подъюбников на ней были тёплые мужские штаны и шерстяные чулки, а одна юбка, пусть и из плотной шерсти, подвязывалась легко. А уж лазить по лесенкам ей было привычно с детства. Чтобы сбежать из заключения, Мэри готова была лезть и просто по канату. Стена была и высокой, и широкой. И это ещё хорошо, что её поселили в одном из помещений, выходящих во внешний дворик, — если бы засунули куда-нибудь в глубь крепости, перелезть через стену было бы вообще невозможно: закинуть абордажный крюк с лестницей на высоту тех стен можно было бы только выстрелом из катапульты. Мэри представила себе, как команда подтягивает к крепости катапульту, и фыркнула. Они бы могли! Наверху её встретил Майк, который снял абордажный крюк и сбросил его на внешнюю сторону, потом они быстро спустились со стены по уже закреплённой другой лестнице. Крюк пришлось оставить на стене. Жаль. Но ничего не поделать. По ту сторону стены их встретили ещё трое, все моряки из команды кораблей Мэри, двое из них держали под уздцы по две лошади. Майк почти закинул Мэри в седло, все мужики тоже вскочили на лошадей, и Майк повёл кавалькаду прочь от стен крепости. Скакали они быстро, но не гнали во весь опор — загонять лошадей было нельзя. По темноте ехали по дороге, но когда начало светать, свернули на пастбище и поехали напрямик. Через несколько пастбищ и перелесков они остановились в одной рощице, где их встретили ещё пятеро с «Попутного ветра». Четверо приняли лошадей, расседлали их и повели в сторону ближайшей деревни. Один протянул Мэри руку. — Извольте пройти со мной… э-э-э… Миледи кэп? Мэри приучила свою команду обращаться к себе «кэп», когда она в мужском и на корабле, и «миледи», когда она в женском и на суше. Как обращаться к ней, когда они все на суше, а на ней поверх мужских штанов юбка, одним краем подола заправленная за мужской ремень, — он не знал. Поэтому выкрутился в меру своего соображения. Мэри не возражала. Моряк помог ей спуститься в овраг, где уже был не только разведён почти бездымный костерок, но и сварен походный кулеш. И даже приготовлено примитивное спальное место под навесом из паруса, изгвазданного смолой с налепленными сверху листьями, травой и прочим мусором. Мэри с удовольствием села к костру, матрос подал ей миску с похлёбкой и ложку. Майк устроился рядом. Каша и горячий грог пришлись очень кстати. — Миледи кэп, — обратился к ней матрос, — сейчас ребятишки других коников приведут. Вы бы часок-другой кемарнули, что ли. Не извольте беспокоиться, мы посторожим. А в деревне у наших родня есть, они не сдадут. — Спасибо, милок, — устало улыбнулась Мэри, — я всех вас не забуду. Мы ещё повоюем. — Дык, этта, — матрос засмущался, — оно, конечно, хорошо, не забыть. Но мы ж того… мы ж не за страх. Мы ж за совесть. И за береговое братство! — Последнее он произнёс торжественно как клятву. Только что кулаком в грудь себя не стукнул. Часок-другой сна лишними не были тоже. На хворосте, лапнике и сене, покрытом шотландским пледом, лежать было не так удобно как на кровати, но Мэри в обнимку с Майком вырубилась сразу. А потом проснулась, готовая и бежать, и драться. Особенно вдохновлял её абордажный палаш, очень похожий на её прежний, который ей вручили прежде чем проводить дальше в путь. Только сейчас она поняла, насколько беззащитной чувствует себя без оружия. Мэри не спрашивала Майка, куда они направляются, она доверяла ему как самой себе. Он сам сказал ей, что они едут в Девоншир, на северное его побережье. — И к Корнуоллу близко, и свои люди там есть, — пояснил он. В ответ Мэри только кивнула. Ехали они всё время напрямик через пастбища и поля, останавливались в перелесках, и везде их ждали верные люди из команды и свежие лошади. В некоторых местах сопровождающие оставались, их заменяли другие. Но все были вооружены до зубов и готовы защищать «миледи кэпа». В ту роковую вылазку Мэри взяла с собой только холостых. От Майка она узнала, что из оставшихся по домам повязали только двоих, но и тех быстро отпустили — за отсутствием доказательств. То ли лорд Джон при допросе показал, что среди моряков Мэри не все пиратствовали, то ли простые матросы и боцманы не интересовали власти, но обвинения были предъявлены только тем, кого взяли на горячем. Конечной остановкой была какая-то рыбацкая деревушка западнее Хартленда. Даже не сама деревушка, а пещера около неё. Мэри удивилась, что такая удобная сухая пещера не используется под склад местными контрабандистами, но ей объяснили, что пещер здесь гораздо больше, чем контрабандистов, поскольку местная бухта слишком мала для нескольких грузовых кораблей сразу. Зато и искать леди Киллигру в такой жопе мира не будут. Ну, или будут не сразу. Отоспавшись, Мэри принялась обживать пещеру и оглядывать окрестности. Конечно, ребята из команды уже разведали местность, иначе Майк не потащил бы её сюда. Но ей хотелось посмотреть всё самой и самой принять решение. Итак, рыбацкая деревушка с удобной, но маленькой бухтой называлась Каперна. Народец там жил… а что народец? Обычные люди, может, и не лучше других-прочих, но уж и не хуже. Попроще, конечно, чем в городе, но оно и к лучшему. Затеряться в большом городе было бы проще, но вот легализоваться там, где тебя ищут? Нет, слишком хочется жить. Поэтому придётся пользоваться тем, что есть. В Каперне была таверна (ну как же без неё!) и церквушка, которая ещё не забыла о своём католическом прошлом. Теперь там молились на английском языке, и Мэри не удивилась бы, узнав, что священник раньше тоже был католиком. А что? Жить все хотят. Это во всяких богатых городах всякие богатеи и знать могут себе позволить разбираться, как молиться и креститься, и спорить о праведности веры и спасении души. Бедным людям такие развлечения не по карману, им бы с потребностями тела разобраться. Самой Мэри были совершенно безразличны все молитвы и проповеди вместе взятые. Она вообще не понимала того самого всепрощающего бога, именем которого посылали грабить сарацинов. А вот служителей его она понимала — люди деньги зарабатывали. Но всё же гораздо больше она уважала деревенского пастора, который вполне мог быть в молодости тем же пиратом, а впоследствии у прихожан спрашивал: «Грехи есть? А если найду?» В Каперне родственников у матросов из команды Мэри не было. Но в таверне чужаки иногда появлялись. Чаще всего ночной улов жёны рыбаков вывозили в Хартленд. Но из Хартленда частенько приезжали закупать рыбу оптом. Особенно по зиме наведывались хозяева коптилен. Летом они же закупали уже вяленую рыбу. В общем, деревня была достаточно глухая, чтобы не искать там знатную леди; и достаточно связанная с городом торговыми делами, чтобы появление посторонних можно было объяснить хоть как-то. Из всех донесений своих парней Мэри вычленила один полезный момент: на окраине деревни жил старый пропойца Лонгрен, от которого когда-то сбежала молодая жена. А дальше сюжет истории жизни Лонгрена ветвился — одни утверждали, что жена сбежала с купцом, прихватив маленькую дочь; другие говорили, что малявка заболела и умерла, потому что денег на лечение у Лонгрена не было, и жена сбежала в город наниматься в горничные; а третьи объявляли, что жена Лонгрена и вовсе утопилась после смерти ребёнка. Вроде это было двадцать пять лет назад. Или двадцать? А может быть, все тридцать? В общем, стоило начать уточнять детали, как в таверне начинался жуткий срач с воплями. В одном только все сходились во мнении: старая скотина и пропойца Лонгрен довёл свою семью до крайней нищеты своими пьянками ещё тогда, когда был молодым скотиной и пропойцей. Что касается самого Лонгрена, то он в пьяном угаре то пел, то рыдал о потерянной жене и дочери; то утверждал, что жена изменщица и жирует где-то с богатым кавалером, а дочь обязательно вернётся к несчастному брошенному и обманутому отцу. А когда его гроши кончались и в долг уже не наливали, он начинал мастерить примитивные игрушечные кораблики на продажу. Кто-нибудь из женщин захватывал корзинку этих поделий в город вместе со своим товаром. Строгал кораблики Лонгрен один, а лопал в компании второго такого же старого пьяницы — состарившегося бичкамера. Эта парочка заинтересовала Мэри всерьёз. Она знала, как выглядят деревенские женщины, затюканные работой с малолетства и вынужденные рожать детей по мере поступления. Сейчас она сама была в не самой лучшей своей форме, но в свои тридцать пять выглядела так, как бедные рыбачки выглядят в двадцать, родив уже пяток детей. Вряд ли она будет считаться здесь красавицей, простонародье (да и не только) женскую красоту ценит на вес, а с этим у неё всегда было не очень. Может, поэтому её драгоценный супруг (мир его праху!) скинулся на ту бабу… Кстати! Та баба! — Майк, — спросила как-то вечером Мэри, сидя у костра, — а зазнобу моего благоверного ты там прикопал? Майк аж подавился овсяным супом. — Эй, ты чего, Мэлл! — Он поднял на неё ошалелый взгляд. — Зачем мне её убивать? Я её в Лондон отправил. Со стариной Питом и отправил. К сыну. — А не боишься, что по её слабому нутру из неё всё вытянут? — нахмурилась Мэри. — Ай, да ладно! — Майк махнул рукой. — Сначала им надо догадаться, что эта тюлениха к чему-то вообще причастна. А потом найти её. Она там под любым именем может быть экономкой. А кто её сам не видел, по описанию ни в жизнь не опознает. Среди купчих или просто богатых горожан таких баб каждая вторая, не считая каждой первой. Мэри согласно покивала головой. И вправду, один раз зазноба покойного мужа уже пригодилась, так почему бы ей не пригодиться вновь? Мэри обдумывала, как ей лучше объявиться в Каперне. По всему выходило, что Лонгрен — самый лучший вариант для начала. Только нельзя сваливаться ему как снег на голову, его с собутыльником, а потом и остальных деревенских надо приучать к себе постепенно, тогда и вопросов будет меньше. А то, может, народец и сам себе объяснение придумает. Переселяться в другое место Мэри не хотелось, Каперна казалась оптимальным вариантом. Для начала Мэри послала одного из своих в Каперну на закупку малой партии солёной и вяленой рыбы под видом приказчика из города. Тот, естественно, засел в таверне и начал любопытствовать. Если народ считает, что знает о человеке достаточно, то выболтает всё. А что может быть естественнее приказчика, желающего знать, кто лучший рыбак, а кто лучший мастер по заготовке рыбы? Слово за слово, разговор о рыбе перешёл на личные качества соседей и кумовьёв, их лодок, их огородов, их собак, их жён и прочего имущества. Когда сплетни дошли до обсуждения Лонгрена и народишко чуть не передрался, не поделив версии, засланный вдруг хлопул себя по лбу и сказал: — Постойте, постойте, уважаемые! А его жена! Не та ли это баба, у которой во-от такая родинка под носом? Может, это я её видел в портовом борделе в Портленде? — А где это Портленд? — спросил кто-то. — А это на юге, за сто миль отсюдова, — ответил ещё кто-то. — Эва куда забралась, — сказал кто-то третий. Судя по всему, наживка была проглочена вместе с крючком. — Да ладно вам, — подал голос ещё один, — сроду у лонгреновой бабы под носом ничего не водилось! Красотка была, я вам доложу! Ух! — И в бордель бы она не пошла, — присоединился очередной завсегдатай таверны, — в горничные пошла бы, а в бордель — ни в жисть! — Ай, много ты знаешь, — попытались осадить его. — Да побольше твоего! — огрызнулся предыдущий. — Ну так где у неё родинки были? — стали подначивать из толпы. — Ну, где были не знаю, а вот на лице нигде не было! Она вообще была такая! Такая! Повезло этому козлине Лонгрену! А он всё пропил… Ы-эх! — Ну так какая она была? — спросил засланный. Дальше все загалдели кто во что горазд. Из общего гомона подсыл сделал вывод, что была она обычной масти, белокожей, сероглазой, высокой и статной. Подсыл купил рыбы немного, на пробу, сказал он, и убрался восвояси. Потом он приходил ещё несколько раз, и через несколько недель Мэри решила, что уже пора заявиться к «папашке» собственной персоной.
