Записки, найденные среди мусора

      Всё происходит слишком внезапно.       Юный князь Аньлэ, страстно умоляющий присоединиться к восстанию. "Пусть погибнут остатки народа Сяньлэ, но и династия Юнъань падёт, а государство будет уничтожено! Я жил только ради этого, и смерть – ничто по сравнению с оправданием всей жизни!"       Государь Юнъань, держащий на руках тело своей мёртвой жены. Смирение и понимание в его взгляде в ответ на тихое "Жизни всех выходцев из Сяньлэ и мир между двумя народами – или ваша жизнь, государь. Пусть никто не узнает, пусть лучше ненавидят меня одного".       Ошеломлённый, неверящий, бешеный взгляд Цяньцю. Его истошный вопль: "Отец! Матушка!" И – "СОВЕТНИК!!!" Наставник, которому наследный принц верил, перед которым преклонялся, слова которого принимал не слухом, но открытым сердцем, теперь разлетевшимся на куски – действительно ли он мог сотворить такое?       Страшнее всего то, что Фансинь не отрицает своей вины и не пытается оправдаться. Скажи он хоть слово, хоть полслова в свою защиту! Расскажи он, будто государь Юнъань обезумел, перебил всех на Золотом Пиру, включая собственную жену, и Фансинь был вынужден забрать его жизнь – Цяньцю и то поверит, как верил всегда. Как очень хочет поверить – ведь советник остался единственным живым свидетелем Золотого Пира, и опровергнуть сказанное было бы некому!       Но нет. "Это сделал я" – и только.       Не скрывая ни горечи, ни сожалений, ни отсутствия раскаяния.       "Это. Сделал. Я".       Се Лянь даже не вскрикивает, когда его сердце пронзают его же мечом – ох, впервые, что ли? В прошлый раз ещё и одним ударом не обошлось. Не сопротивляется, когда его укладывают в гроб. Не выдавая себя даже трепетом ресниц, ждёт, пока Цяньцю собственными руками заколотит крышку. И терпеливо лежит в темноте и тишине, надеясь, что уж теперь-то никому не сможет причинить вреда. Больше не нужно оправдываться собственным невезением, благими намерениями, меньшими жертвами. Не нужно смотреть в глаза тем, кого он подвёл, сгорать со стыда и бормотать никчёмные извинения. Не нужно ежедневно и ежечасно скрывать лицо... странно, почему Цяньцю решил похоронить бывшего наставника в маске? Последняя дань уважения, не иначе. Или же – побоялся увидеть под маской не злобную демонскую морду, а обычное человеческое лицо?       Быть мёртвым легко и просто – только невыносимо скучно. В гробу оказывается совершенно нечего делать, разве только считать вдохи-выдохи. Тишина и темнота настраивают на медитативный лад, однако медитировать Се Лянь не хочет: не видит смысла. Всё равно канги не дадут накапливать силу, да и зачем ему теперь сила? Он твёрдо намерен остаться здесь насовсем.       И всё же ничем не обременённый разум привычно соскальзывает в медитацию – дабы не рисковать и вовсе покинуть своего незадачливого хозяина. Се Лянь перестаёт сознавать себя и ту крохотную часть мира, что осталась внутри его гроба, теряет ощущение собственного тела. Секунды сливаются в минуты, минуты в часы; дни и месяцы набегают волнами, годы плещутся вокруг с мерным шумом. Се Лянь плывёт – между сном и бодрствованием, между памятью и беспамятством...       ...пока однажды не слышит пронзительные звуки далёкой флейты и вкрадчивый, почти ласковый шёпот: "Просыпайся!"