Тяжкое бремя Браноса Августуса

– И ты представляешь? Келльбор отказался от наследства, которое было ему положено троюродным внучатым дядей-омегой, и отправился на дальнюю заставу, а оттуда нанялся на корабль, а через три года вернулся, и у него в заморском банке было огромное состояние… – Напиратил? – прагматично спросил Гарциниус, выдохнул и замахнулся, чтобы расколоть чурку. – Инвестировал! – вознегодовал Схизантус, потрясая книжкой. – Напираченное? – уточнил Гарциниус, крякнул и расколол чурку. – Честно заработанное! – А за морем кто конкретно проверял, честно заработанное или так? – флегматично спросил Гарциниус, ставя половину чурки и прицеливаясь. – Требования сентиментальной литературы! Как может омега влюбиться в неправедника?! – Это который рыжий? – уточнил Гарциниус после того, как расколол половину чурки. Схизантус закатил глаза и захлопнул книжку. Все же эти альфы были совершенно неисправимы. – Неужели трудно запомнить? Рыжим был Моарн, и в него влюбился третий брат, и его зовут Мальбор. А это – четвертый, и он влюбился в Киреарна, и он стандартный блондин. И просто неужели трудно запомнить, что он не может обрести состояние неправедным путем? И вообще, Киреарн узнал, что у него есть богатый дядя, и даже провел последние два месяца перед выходом в свет в его столичном доме и там учил последние модные песни и танцы и… э-э-э… акварель и вышивку… – Схизантус пролистал книгу и зачитал: – «Благородный дядя Сильвеструс озаботился учителями для прелестного Киреарна. К его услугам были не только учитель акварели и трудолюбивый вышивальщик холостой омега Брунитен, но и…» Схизантус читал дальше, то вознося голос в неестественные высоты, то пытаясь изобразить ненатуральный для его природного тембра баритон. Не всегда это совпадало с героями сентиментального романа, который он в ночь до этого обильно оросил слезами, но хотя бы усердие достойно было похвалы. Гарциниус, черствый и полностью лишенный эмпатии альфа, повернулся к нему спиной, покосился через плечо на увлеченного книгой Схизантуса, закатил глаза, крякнул и расколол другую половину чурки. После чудесно проведенного вечера Гарциниус на цыпочках крался к своей комнате. Он примерно одинаково боялся разбуженного деда и его сердечного друга Гейрунда – что один, что второй имели свое представление о каноничном поведении альфы и категорически отказывались держать его при себе – и папеньки-омеги: уж тот-то не преминет высказать все, что думает об альфах, с удовольствием забрызгивая желчью пополам с ядом все в радиусе двадцати верст. Только папа Тарнис благословенно осуждал бы молча. А Гарциниус всего-то наплясался всласть да наборолся с альфами с конюшни, даже синяков никому не поставил. И никому из омег не оказал никаких знаков внимания, более того – успешно избежал не менее тридцати таковых и даже смог отказать в телесной близости так, что омеги даже почувствовали себя польщенными. Только Схизантус и мог бы оценить непреклонность Гарциниуса по достоинству, если бы не читал, как помешанный, все подряд пописульки Картлендуса Барбуса. К счастью, провидение было на стороне Гарциниуса: все старшие поколения отдыхали, не обращая внимания на скрипы и шорохи дворца и храп друг друга. Гарциниус выдохнул, приподнял дверь, чтобы она наверняка не скрипела, и втек в свою комнату. Одного он желал – завалиться спать. Не тут-то было. Схизантус сидел на стуле рядом с гардеробом, подобрав ноги и закутавшись в одеяло (Гарциниус открыл окно, чтобы проветрить комнату, да так и оставил его открытым, так что и печь в одном углу и труба от печи в другом не особо спасали). – А между прочим Лельерн основал собственное ателье и даже смог дать жизнь их ребенку, хотя Лальдор сначала ничего не знал, а потом не желал знать о них ничего, потому что считал, что виноват его заклятый враг. – Схизантус осуждающе смотрел на него. Гарциниус со вздохом опустился на стул и тяжело вздохнул. – И там в конце указание на кузена Лельерна, сердце которого было разбито неким ветреным омегой в провинции, но обрело полноту и познало счастье обладания сокровищем в столице, – неумолимо продолжал Схизантус. – Они вообще все потом получают признание и восхищение красотой и образованием в столице. И у меня возникает вопрос. Гарциниус закрыл глаза в ожидании страшного. Схизантус не подвел его: – Отчего я не могу так же?! Гарциниус вяло пожал плечами и попытался отбрехаться: – Папа же ничего хорошего о столице не говорит. И папа-Тарнис там ни разу не был, и ничего, обошелся. Его попытка укротить гнев омеги оказалась столь же тщетной, что и попытка тушить огонь минеральным маслом: глаза Схизантуса прищурились, рот плотно сжался, на щеках проступил румянец, на шее проступили жилы, руки сжались в кулаки. – Тогда. Почему. Ты. Поступил. В училище. В столице?!! В качестве подтверждения Схизантус сунул ему под нос светский журнал, открытый на странице с картиной, на которой были изображены курсанты первого и последнего курсов военного училища, опекаемого личного королем. – Вот! – гневно воскликнул он. – Вот! И он ткнул пальцем в Гарциниуса, стоявшего в окружении еще двадцати трех альф. – Все из отличных семей и с превосходным доходом. И не смей говорить мне о том, что дед с огромным трудом не обанкрочивается, а пошлины папиной гильдии некромантов сжирают все его доходы! Я умею читать! И письма от всяких там фондов в Гирассе, Нессе, Такие и… остальных я знаю! Даже если этот из Этельмов типа на последние деньги и на стипендию его августейшего величества оказался в этом училище, это не значит, что в Княжеском банке Несса на его имя не делаются взносы последние восемнадцать лет! – Палец Схизантуса тыкнул в дебильно улыбавшегося альфу, стоявшего за спиной Гарциниуса. – И если этот из Ифмеров вроде как носит одни и те же сапоги с парадной и летней утренней формой, то это не значит, что у его папы нету нескольких счетов в островных банках! Палец Схизантуса уперся в другого дебильно улыбавшегося альфу, стоявшего справа через три персоны от Гарциниуса. Гарциниус сжался на стуле и втянул голову в плечи. – В твоем училище устраивают бал, на который приглашаются все омеги брачного возраста, а я сижу здесь?! – бушевал Схизантус. – Я бываю представлен только идиотам, которых принимают мои папа и дед?! – Тус, тебе еще рано… – выдавил Гарциниус и прикусил язык. Но было поздно. Тембр Схизантуса взвился до ультрачастотного, и в несчастного Гарциниуса полетели журналы. «Тут даже ты со своей дебильной улыбкой для стоматолога», «И тут тоже ты в парадном белом кителе», «И тут ты в окружении альф, которые уж наверняка не побоятся идти на черных волков» – и все завершалось одним рефреном: «Почему я не в столице?» И наконец: – Я совершеннолетний и имею право! – Дед не разрешит, – с виноватой миной заметил Гарциниус. Вопреки его ожиданиям, в ответ ему не полетели негодования. Гарциниус приоткрыл один глаз и подозрительно посмотрел на Схизантуса. Тот стоял и улыбался. Гарциниус перевел дух: отныне можно переложить всю ответственность на папу и деда – они ведь должны отвечать за кровиночку. Ночью немного шел снег, так что ранним утром Гарциниус отправился проверять подъездные дороги. Вернулся к вечеру, ввалился в столовую комнату пожелал всем доброго вечера и тяжело опустился на свой стул. – Непогоды нынче одна за одной следуют, – откашлявшись, произнес полковник Гейрунд. – К счастью, дедовы имения они обходят стороной, – вежливо ответил Гарциниус, старательно отпиливая от запеченного поросенка внушительный кусок. Схизантус аккуратно промокнул отороченной кружевом салфеткой губы и самодовольно улыбнулся. – Какое счастье, что столичный тракт всегда остается чистым. Правда, папа? Бранос поморщился и кивнул. – И по нему всегда можно без особых препятствий добраться до столицы, – подстегиваемый отсутствием возражений, продолжил Схизантус. – Даже кибитку заколдовывать необязательно, обычные сани вполне донесут. – Столица это ужасное место, – сквозь зубы процедил Бранос. – Одни люди и здания кругом, не развернуться без того, чтобы вляпаться еще в одного просителя или недруга. – Какую интересную и бурную жизнь ты ведешь, папочка, – проворковал Схизантус и кротко улыбнулся. Настала очередь герцога Теодийского промокать губы салфеткой. Чтобы скрыть злорадную улыбку, как понимали все присутствующие. Жест был подчеркнуто медленным, а улыбка подчеркнуто широкой, так что заметили ее все. Бранос скрыл болезненную гримасу за бокалом, который поднес к губам, одарил герцога Теодийского («дорогого папочку») ненавидящим взглядом, но промолчал. – Столица даровала мне немало чудесных мгновений, дорогой Августус, хотя вы едва ли разделили бы со мной их. – Теоди прикрыл глаза и отпил бальзам. Это был бесспиртовой настой из шестнадцати трав, полезный для желудка, а вовсе не шампанское, как еще десять-пятнадцать лет назад. Схизантус вздохнул так тяжело, что, казалось, шторы на окнах закачались. Он затрепетал ресницами, на которых словно по команде замерцали жемчужины слез, поднес к губам чашку и печально улыбнулся деду. – Столица полна интересных мест, которые я могу посетить в сопровождении Гарциниуса, – защебетал он. – Я читал о совершенно чудесном музее изящных искусств, а какой там музей домохозяйства! А в последнем «Вестнике столицы» было интервью с владельцем музея горчицы, вы представляете, что самого блюда более двухсот сортов, а из ее зерен и листьев можно не только сделать множество самых разных соусов, но и самостоятельные блюда? Я подготовил список еще музеев, и Гарцинус наверняка не откажется меня сопровождать! Гарциниус смотрел на него круглыми глазами. Его рот, все еще полный отбивной, был широко открыт. – Пап… – беспомощно посмотрел он на Тарниса. Тот пристыженно отвел глаза. – Дед… – жалобно протянул Гарцинус. Теоди неуверенно откашлялся. – Мой дорогой мальчик, я восхищен твоим энтузиазмом, но все же ты слишком юн, чтобы отправляться в эту клоаку, в этот смердящий развратом и извращениями отстойник. Он зря упомянул об извращениях – при одном упоминании о них Схизантус заинтересованно поднял брови, Гарциниус закрыл рот и начал задумчиво жевать, а Бранос приложил ко лбу руку. – Папа… – с упреком протянул Тарнис. – И в конце концов, столичный дом совершенно не подготовлен, чтобы принимать тебя, дитя мое. Он не протапливался с ноября… – Если сейчас выслать гонцов, то к субботе он вполне прогреется, – решительно заявил Схизантус. – Карета для дальних путешествий не утеплена… – По пути будет достаточно источников стихийной магии. – Слуги предпочитают проводить смену лет с семьями… Схизантус цыкнул языком. – Или в поиске новых площадок для празднования, – невинно заметил он и захлопал ресницами. – Не так ли, дядя Таддеус? Гейрунд важно надул щеки, расправил плечи. – Не смею отрицать, некоторые возможности, которые предоставляются необрученным альфам, приветствуются оными весьма одобрительно, – закивал он головой. Теоди постукивал ногтями по столешнице и внимательно смотрел на него: продолжай, мол, милый друг, а ночевать ты пойдешь на конюшню к необрученным альфам. – Впрочем, – оценив масштаб бедствия, поведя подбородком вправо и влево, словно чтобы избавиться от петли на шее, тут же спохватился Гейрунд, – каждому свое, дорогое дитя. Приятная уютная атмосфера домашнего праздника – что может быть лучше? – Дедуля… – со слезами в голосе протянул Схизантус. – Право, мое дорогое дитя, зачем тащиться по такому морозу в прокопченную, задымленную и захламленную столицу? Не лучше ли подождать лета и посетить ее всем семейством? Схизантус подобрал губы и опустил глаза. Гарциниус втянул голову в плечи и даже, кажется перестал дышать. – Вот и чудесно, – радужно улыбаясь, провозгласил герцог Теодийский. – Я распоряжусь начать подготавливать летнее путешествие. Схизантус тщательно сложил салфетку и положил ее слева от тарелки, а затем сложил руки на коленях и смиренно опустил глаза. В десять часов утра лакей принес записку Браносу Августусу непосредственно в его лабораторию. – Его светлость настоятельно просили передать вам ее немедля, невзирая на неудобства в связи с вашими опытами, – обливаясь потом и трясясь лихорадочнее заячьего хвоста, выпалил лакей. Бранос стряхнул с руки самообразовавшееся заклинание диареи и схватил с подноса записку. «Срочно!» – было написано в ней. Бранос хмыкнул, взмахнул рукой, чтобы прекратить реакцию, кивком указал лакею на дверь и пошел за ним прямо в рабочей мантии. У двери в покои герцога Теодийского его встретил смущенно переминавшийся с ноги на ногу Гейрунд. – Он немножко перереагировал, – виновато сообщил он. Бранос хмыкнул и отстранил его, размял руки, наложил на себя несколько защитных заклинаний и решительно взялся за ручку двери. Ему тут же пришлось отдернуть ее из-за инертно-магического разряда средней силы. Бранос одобрительно кивнул и вошел. Окна были завешены ночными шторами, светильники у трехстворчатого зеркала с двумя увеличительными секциями притушены, сам герцог Теодийский сидел в темном углу. На его голове была несколько безыскусно намотана темная вуаль. – Троллья оспа? Язва? Обычные физиологические чирьи? – деловито спросил Бранос. – Хуже, – замогильным голосом провозгласил Теоди. Бранос нетерпеливо помахал рукой: мол, покажите простор для моих умений, папа́. Теоди тяжело вздохнул и стянул вуаль. – Ха! – не сдержался Бранос. А затем, по здравом раздумье, захохотал. – Нет, ну каков! Ни чирьев, ни оспы, ни язв на лице герцога Теодийского не образовалось. Выглядел он тоже не старше обычного, разве что более оранжевым. Но вот волосы у него приобрели приятный зеленый оттенок и вдобавок светились. К тому же они, кажется, прибавляли в росте пару дюймов каждый час. – Я категорически не желаю вас опечаливать, дорогой папа́, – заявил он, изучив магию, – но засранец применил совершенно не некромагию. Мне придется немало повозиться. Ничего личного – я на самом деле не могу расшифровать заклинание. Через два часа Браноса потребовал Тарнис. – Вот, – провозгласил он и простер руку к набору молотов. Они, от самого большого на четыре пуда до самого малого на одну треть фунта были выложены на рабочем столе. – И? – пожал плечами Бранос. – Возьми любой и попробуй ударить им по чему угодно. Бранос, не желая уязвлять собственное самолюбие, но и не стремясь переутруждаться, взял молот на полпуда. И тут же положил обратно. – Ой, – сказал он. – Делай что-нибудь, – спокойно распорядился Тарнис. Бранос поморщился: когда он говорил таким голосом, можно было предполагать что угодно ужасное: Тарнис мог, например, заявить, что его чувства нуждаются в покое, и отправиться в какую-нибудь дальнюю деревню на четыре двора для медитации и успокоения нервов. Или закатить форменную истерику и в дальнюю деревню отправиться уже после нее. Молоты были зачарованы таким образом, что при ударообразном соприкосновении с любой твердой поверхностью рассыпались подобно не очень твердому льду. – Отличная смесь стихийной, амбипотентной и темной магии. – Пробормотал Бранос. Немного подумав, он цыкнул, покачал головой и честно сказал: – Я с этим справлюсь, но не раньше, чем через три недели. – Так может лучше отправить щенка в столицу? – предложил Тарнис. – Даже если он только с полпути отправит талисман с уничтожающим заклинанием, это уже кое-что будет. Бранос тяжело вздохнул и положил голову ему на грудь. – Ему только-только восемнадцать исполнилось, – пробормотал он. – А ты в свои восемнадцать тоже со всех сторон няньками был окружен? – флегматично спросил Тарнис. – В том и беда, что дед меня на все свои подвиги таскал. А Схизантуса я только в классной комнате натаскивал. – И на полигоне, – возразил Тарнис. Бранос покачал головой. – До полигона я его дотаскивал, это да. А там… – он пожал плечами. – А потом вытаскивал из-под куста и отбирал очередную фигню в мягкой обложке. Почему в этом дурацком мире столько сентиментальной литературы? – Так может лучше разрешить ему путешествие? Гарциниус присмотрит. – Я все же попробую распутать заклинание, – оскалился Бранос, изображая улыбку. В кузнице же Браноса нашел главный конюший. – Ваше темнейшество, там!.. – с выпученными глазами, задыхаясь, выдавливал он из себя слова. – Там!.. Крыша!.. Левитирует! Тарнис сначала фыркнул, а потом захохотал. – Спорим, что там тебе тоже три недели понадобится? – отсмеявшись, предположил он. На беду Браноса, Тарнис увязался за ним. И все время, пока Бранос бегал вокруг конюшни, над которой на высоте в полторы сажени парила крыша, Тарнис ходил следом и отвешивал комментарии. Начинало смеркаться. Окна кухни внезапно заполыхали ярко-желтым, а из дверей повыскакивали работники. – Значит ли это, что горячего ужина сегодня можно не ждать? – философически предположил Тарнис. – И на это тебе понадобится не менее трех недель, я правильно предполагаю? Около полуночи в спальне герцога Теодийского собрался чрезвычайный штаб в составе непосредственно герцога Теодийского, убравшего безобразие на голове под весьма интересную чалму и уже подобравшего пудру, способную нейтрализовать оранжевый оттенок кожи; полковника Гейрунда Таддеуса, несколько омраченного отсутствием горячих колбасок на ужин; маркиза Теодийского Тарниса, искренне наслаждавшегося происходящим, а также упивавшегося тем, что его возлюбленный супруг против своей воли признал, что на крышу над конюшней ему понадобится около пяти недель, а на холодный огонь на кухне как бы не два месяца; и Браноса Августуса, величайшего темного мага королевства, вынужденного признать некоторым образом недостаточную подготовленность, а посему мрачного и после неожиданно напряженного дня очень раздраженного. – Если поутру отправить гонцов, то к приезду детей дом протопят достаточно, – предложил Гейрунд . – Не уверен, что отправлять нашего мальчика в столицу – хорошая идея, – натянуто улыбнулся Теоди. – Все же он слишком неподготовлен к этому… светскому обществу. – Гарциниус подготовлен, – пожал плечами Тарнис. – Он его нигде не оставит. – Не уследит, – процедил Бранос. – До этого услеживал, – мягко улыбнулся Тарнис. – Ты не понимаешь! – взвился Бранос. – Он… он… он такой наивный! И ему нужна защита! И он не понимает жизни! Бранос даже вскочил и всплеснул руками. Гейрунд отправил в рот бутерброд с сыром и удовлетворенно крякнул. Герцог Теоди пригубил из рюмки с травяным ликером и не без кокетства поправил чалму. – Если вы так считаете, дорогой Августус, – произнес он. – Могу ли я в таком случае рассчитывать, что к смене лет крыша будет лежать на стенах, а огонь на кухне греть? – И молоты бы мне, – добавил Тарнис, отвлекшийся для этого от полировки ногтей. – Лошадей подковывать надо, кареты и повозки ждать тоже не желают. И всякое такое. Бранос без сил опустился в кресло и спрятал лицо в руках. Через десять минут герцог Теодийский в сопровождении Тарниса шествовал к комнатам прелестника Схизантуса. Они – на удивление – были пусты. – Что за… – начал было полный негодования Теоди, готовый отправлять на поиски внука и того несчастного, на кого он положил глаз, всех слуг. Но Тарнус набрал воздуха в легкие и рявкнул: – Нус, Тус у тебя? В ответ ему донеслось: «Отож!» В своей комнате Гарциниус не без удобства расположился перед камином, подвесил в нем котелок с плавящимся сыром и сосредоточенно макал в него колбаски. Схизантус сидел в кресле, укутав ноги пледом, и читал огромную книгу в черном переплете. – Дорогое дитя, – начал Теоди. Гарциниус протянул Тарнису тарелку и вилочку и отодвинулся, протянул тарелку деду, но тот помахал рукой, отказываясь. Схизантус терпеливо улыбался и периодически взмахивал длинными ресницами. – Ты ведь собирался обратно в столицу, – неожиданно обратился к Гарциниусу Теоди. – После Нового года, – подтвердил тот. – Отправишься сейчас. С ним, – приказал Теоди. Гарциниус шумно выдохнул. В его вздохе, кажется, даже был слышен стон. – Ах дедушка! – всхлипнул Схизантус в порыве чувств и бросился обнимать его. – И все же возьмите сыр! Чудесный набор трав, а хлеб какой вкусный! Гарциниус хмуро посмотрел на него, но покорно протянул деду тарелку и вилочку. Через пятнадцать минут Теоди промокнул губы салфеткой, поблагодарил и отправился в свои комнаты. В них он застыл перед кроватью и задумался. Гейрунд даже отложил очки для чтения. – Все в порядке? – не без опаски спросил он. Теоди снял чалму и поправил волосы. – Нормальные, – заметил Гейрунд. Теоди покивал головой и слабо улыбнулся. Ранним утром Схизантус порхал вокруг кареты и отдавал распоряжения слугам, пристегивавшим к крыше еще один чемодан, привязывавшим к площадке сзади еще один сундук. Гарциниус сидел на ступеньках крыльца и угрюмо смотрел в сторону. Затем следовали бесконечные наставления и требования хорошо питаться и не поддаваться на обман и лесть, и многая, многая, многая прочая. Затем Схизантус и Гарциниус покорно махали из окна кареты добрых две версты, и наконец Схизантус захлопнул окна и издал ликующий вопль. – Я подумал, Нус, – произнес он. – Папа, папа и дед в чем-то правы. Насчет «в чем-то» Гарциниус мог поспорить, но благоразумно промолчал. – Я хорош собой, о состоянии папы и деда ходит множество слухов, и быть зятем главы гильдии некромантов все же весьма хорошая перспектива. Иными словами, я автоматически оказываюсь в непростой ситуации. Гарциниус обреченно прикрыл глаза. – Но все же жизнь полна самых удивительных происшествий и сюрпризов. И в ней очень много всего интересного. И чтобы увидеть это, мне нужно быть немножко не собой. Я решил немного замаскироваться. – В смысле набросить на себя личину? – подозрительно спросил Гарциниус. – Нет. То есть да, но не как учил папа. «А как учил Картлендус Барбус», – подумал Гарциниус. Вслух сказать такое не отважился бы, наверное даже Бранос. – Я буду твоим слугой, – лучезарно улыбаясь, заявил Схизантус. – Ты. Схизантус кивнул. – Слугой. Схизантус кивнул. – Моим. Схизантус кивнул. Гарциниус хлопнул в ладоши. Карета остановилась. Он вывалился из нее на снег, встал, отошел на несколько шагов и во всю глотку заорал. И еще раз. И еще. Схизантус с любопытством выглядывал из кареты. Гарциниус вернулся к нему. Через несколько минут карета снова тронулась. Гарциниус пытался уговаривать его, пугать, обличать, взывать к здравому смыслу и тщеславию, к самым разным чувствам, но Схизантус был непреклонен. Так что к гостиному двору прибыли граф Теодийский Гарциниус и слуга его Шизантус. Около полуночи Гарциниус тихонько выбрался из комнаты, в которой остановился, и побежал на площадь, где в честь смены лет устраивались гулянья. Нюх его не подвел, площадь перед ратушей была полна народа, и немало продавцов громко зазывали к своим лавкам, лоткам и бочкам покупателей. Схизантус же открыл очередной томик с ярко раскрашенной обложкой. Вот только читать он не собирался, а достал картинку, которую пару дней назад старательно вырезал из журнала, и мечтательно вздохнул, глядя на нее. На ней наследник герцога Теодийского, а нынче курсант военного училища стоял в окружении четверых приятелей. Один из них казался Схизантусу особенно хорошим. Схизантус вздохнул еще раз, прижал картинку к губам и спрятал ее в книжку. Гостиный двор располагался далеко от площади, так что и звуки гуляний почти не доносились до него. А еще и звезды ярко светили, и медленно опускались редкие снежинки. Так что Схизантус сладко спал на кровати и мечтал о прекрасных неделях в столице. И совершенно не хотел думать об этих же неделях, а наслаждался тем, что случалось сейчас, его старший брат Гарциниус.