Тяжкое бремя Браноса Августуса

Карета остановилась у четырехэтажного здания, серый цвет которого можно было бы описать как невзрачный, унылый, поблекший и так далее, но краска казалась относительно свежей – иными словами, никак не воздействие времени, а сознательное решение управителей и распорядителей. Здание это тянулось влево, докуда хватало взгляда, вправо – вполовину от этого. Гарциниус выскочил из кареты и загрохотал по воротам, затем вернулся к ней и бросил кучеру: – Скинь мне мой сундук и отправляйся в дедов дом. – А я?! – возмутился Схизантус. – Слуга я тебе или нет? Гарциниус тяжело вздохнул. – Мне нужно устроить для тебя все, помещение там, поговорить с начальством, чтобы разрешило, и все такое, – поморщившись, отведя глаза, попытался оправдаться он. – И вещи твои куда-то нужно разложить, мне хотя бы пару дней нужно. Тус, это так просто не делается. – Не делается, – сквозь недовольно поджатые губы процедил Схизантус. – И вообще. Посмотри на себя! – Гарциниус взмахнул рукой. – Ты как будто на ярмарку женихов прибыл, а не в казарму. Схизантус внимательно осмотрел себя, поправил кружева на манжетах, разложил кружева на манишке, разгладил воображаемые складочки на лосинах, подтянул чулки и постучал носками изящных полусапожек один о другой. – Вот как? – с угрожающим спокойствием произнес он. – Ты вспомни ливреи дедовых слуг, никто из них так не разряжен, даже его личные лакеи. Тус, и мне бы командованию объяснить, что я слугой обзавелся… Я даже не представляю, как. Мне время нужно. – Гарциниус втянул голову в плечи и передернул плечами. – Надо бы все обдумать. – Нус, у тебя было три четверти дороги, чтобы обдумать. Сейчас пора действовать. – Схизантус выпрыгнул из кареты. – Я получаю простенькую серую ливрею, ты говоришь командованию, что в соответствии со статусом и по настоянию дедушки тебя сопровождает слуга, которого родственник оказал дедушке неоценимую услугу и в знак признательности дедушка настоял, чтобы слуга тебя сопровождал везде. Гарциниус выслушал его слова с каменным лицом. – Начнем с ливреи, – отставив ногу и указывая на себя обоими указательными пальцами, заявил Схизантус. – И… р-р-раз! Они синхронно хлопнули в ладони, и элегантный и остромодный наряд Схизантуса, включавший в себя четыре из семи цветов радуги в тринадцати оттенках, не менее, превратился в простенький, но очень теплый костюм. Изящные сапожки трансформировались в добротные темно-коричневые ботинки. Схизантус осмотрел себя и надулся. – Я к командованию, – быстро сказал Гарциниус, опасаясь взрыва негодования. Он был не так уж неправ, но ругаться, проклинать «этих альф», грозя кулаками небу и стенам казармы, имея в качестве зрителя только спину кучера, Схизантусу было скучно, а кучер, уже набравшись опыта, старательно притворялся глухим. Через полчаса Гарциниус стоял перед ним, да не один. – Слуги в казарме запрещены, – мрачно сообщил он, протягивая ему толстенную книгу. – Да еще омеги. Толстенная книга оказалась уставом училища. – Кроме этого, имеется устное предание и здравый смысл, господин Схизантус, – непреклонно сообщил капитан Таддеус Гейрунд, внебрачный сын полковника Гейрунда. – Не дозволяется омегам в общих с курсантами казармах. Чревато. – Дядя Таддеус! – всхлипнул Схизантус. Слезы с похвальной готовностью выступили у него на глазах, губки задрожали. – Не дозволяется, – непреклонно заявил капитан Таддеус. Так как он знал обоих спиногрызов с пеленок, слезы обоих не производили на него ни малейшего впечатления. – Придется нам в дедовом доме обосноваться. – Гарциниус пригладил волосы, стараясь смотреть куда угодно, но не на брата. Схизантус топнул ножкой. Капитан Таддеус похлопал Гарциниуса по плечу и исчез в калитке. – Я на следующий вечер друзей пригласил, раз я уж тут. Устроим вечеринку, – предложил Гарциниус. – Ага! – торжествующе воскликнул Схизантус. – Правда дядя Таддеус может прийти. Он наш куратор, – тяжело вздохнув, добавил Гарциниус. – Он не может нас совсем без надзора оставлять. Схизантус закатил глаза, но ничего не возразил. Он забрался в карету. – Эм, Схизантус… – Гарциниус откашлялся. – Слуги ездят на облучке. Он виновато пожал плечами и кивнул вправо, указывая на зад кареты. Схизантус с негодованием уставился на него. – Лучше не рисковать, – натянуто оскалившись, прошептал Гарциниус. Помрачнев, оглянувшись, поежившись, Схизантус выпрыгнул из кареты и побежал к облучку кареты. Гарциниус бросил ему сшитое из овечьих шкур одеяло и нырнул в карету. Через полчаса карета въехала во двор городского дома герцога Теодийского. Когда-то это был роскошный особняк, сейчас обитаемыми была в лучшем случае дюжина комнат. Окна большинства комнат были закрыты ставнями, так что с улицы создавалось впечатление мало обжитого и нечасто используемого дома. Внутри же – о, внутри что сам герцог Теодийский, что его сын, что Бранос Августус, этот чирей, обеспечивали себя всевозможным комфортом. Правда, парадные комнаты поддерживались в условно пригодном для приема гостей состоянии: чтобы никто не задерживался, по глубокомысленному замечанию деда Теоди. Подобное отношение полностью поддерживал и Бранос, а потому совершенно не заморачивался самоочищающими, пылеотталкивающими и прочими бытовыми заклинаниями для этих комнат. Зато другие, личные можно было привести в пригодное для обитания состояние в кратчайшие сроки, чем и собирался воспользоваться Гарциниус. По прибытии Схизантус бросил ему одеяло и решительно зашагал к дому. – Э, Тус, – поморщившись, сказал Гарциниус. – Багаж в дом, постельное перестелить и распорядись насчет ужина. И еще. Завтра к завтраку прибудут мои приятели, так что и завтрак нужно подготовить. Он немного помолчал и развел руками: – Тебе. Сделав еще одну паузу, он добавил: – Если, конечно, желаешь продолжить маскарад. Схизантус недовольно хмыкнул. Гарциниус с готовностью расценил этот звук как знак согласия, развернулся и пошел к дому. Схизантус надулся, посверлил его спину очень недовольным взглядом, затем подумал еще немного, прикидывая, какие способы мести принесут ему наибольшую радость, тяжело вздохнул и взялся за чемодан, закрепленный на самом верху. После пятого чемодана Схизантус решительно вошел в малую гостиную – Гарциниус удобно расположился у камина, положил ноги на стул, сапоги поставил на полку поодаль от прямого огня, сам же читал почту, которую очевидно прихватил с собой из казарм. Схизантус открыл было рот, чтобы выразить негодование, но Гарциниус был проворнее: – К девяти они уже будут здесь. Так что кофе, горячее молоко и колбаски должны быть готовы, яичницу можешь делать во время завтрака. Это не сложно, нас будет только пять. Схизантус слушал его с открытым ртом. – Там сундук, перенеси его. – Он указал большим пальцем в сторону двора. – Он тяжелый. Гарциниус развел руками. – Постарайся, – только и сказал он. Усталый, вспотевший, промокший не только от пота, но и от снега Схизантус долго смотрел на него. Увы, Гарциниус отказывался умирать от угрызений совести. Подлец тихо ухмылялся, читая очередное письмо. Схизантус тяжело вздохнул и поплелся за сундуком. Неприятности «слуги Туса» не закончились на том. Схизантус выбрал для себя замечательную спальную комнату, третью по коридору, бывшую почти рядом с комнатами хозяина, обогревавшуюся отдельной печью, уже подогрел пижаму и начал нагревать воду в ванне, как без стука, без церемоний в комнаты вошел Гарциниус, ухватил его за волосы, приподнял над полом и потащил за собой. – Слуги живут под крышей, Тус, – на ходу бросил ему Гарциниус. Через пять минут Схизантус сидел на узкой кровати, подперев подбородок. В его голове клубилось не менее четырнадцати планов мести, и он уже приблизительно знал, которому следует отдать предпочтение. В шесть часов утра дверь комнаты Схизантуса распахнулась, словно ее вышибли форменным сапогом. – Подъем! – рявкнул Гарциниус. – Воду греть, печи топить, завтрак готовить! Схизантус, до середины ночи мечтавший, как именно отыграется на Гарциниусе и его приятелях, как раз наслаждался сновидением, в котором его сапог стоял на шее Гарциниуса, а его друзья (четыре, если он не ошибался), на коленях умоляли о помиловании и обещали всяческие наслаждения. Лишиться одеяла – слишком тонкого, если учитывать ненадежные окна и стены со щелями – и оказаться на полу, чтобы потом быть оглушенным громогласным голосом Гарциниуса – к такому Схизантус оказался неподготовленным. Слуга Тус должен был натаскать воды для утреннего туалета графа Теодийского, сбегать за яйцами на рынок и принести дров для кухонной печи. – Яичницу сделаю сам, так и быть, – бросил ему через плечо слуга Одеген. – А я когда буду завтракать? – возмутился Схизантус. – Когда буду делать для господ яичницу, ты и позавтракаешь. Приятели Гарциниуса прибыли немного позже девяти, и это трудно было пропустить. Сначала они старательно топали на крыльце, отряхивая сапоги, потом громко переругивались, избавляясь от шуб, а затем громоподобно стучали каблуками сапог, направляясь в столовую. – Отличное место, Гарциниус! От рынка всего ничего, до казармы за полчаса добежишь, а до ратуши пьяным ползти не больше десяти минут, если решить, что ты хочешь миновать рыночную площадь. – Зачем ты только в казармах обитаешь? В этом доме у тебя есть все, о чем ты только можешь мечтать. – Горячие печи, тяжелые одеяла, воды хоть залейся, вина хоть запейся… – А слуги – проворные, справные… – Привлекательные… – промурлыкал один. Как раз в это время Схизантус нес очередной поднос, чтобы пополнить буфет. – Какие локоны!.. – Какие ножки!.. – Разве они годятся носить такие грубые сапоги? Схизантус угрожающе посмотрел на Гарциниуса – тот, к его глубочайшем разочарованию, с усердием уплетал колбаски и не обращал никакого внимания на терзания своего младшего брата-омеги. – Не грубее ваших слов, господин, – огрызнулся Схизантус и смерил его надменным взглядом. К его глубочайшему разочарованию никто из гостей не поперхнулся собственной наглостью и не бросился на коленях вымаливать прощения. Напротив, слова Схизантуса были встречены громогласным хохотом. – Какой прелестник! – Сколько страсти! – А эти бровки! – О как он трепещет ресничками, прелестник!.. – Где мой кофе? – возмутился Гарциниус. Схизантус уперся было руками в бока, чтобы объяснить ему всю неправильность происходящего, как нахал Гарциниус хлопнул в ладоши и прогремел: – Где мой кофе?! Схизанус прищурился, смерил его, словно снимал мерку на гроб, и процедил: – Сейчас принесу, господин Гарциниус. Сразу после завтрака Гарциниус и его друзья отправились на рынок, чтобы как следует отпраздновать приближение четвертой недели – или, по крайней мере, подготовиться к празднованию. – Сапоги начистить, – остановившись посередине лестницы, распорядился Гарциниус, – в гостевых комнатах прибраться. Свежее постельное постелить… Откуда он только придумывал эти распоряжения – а они все не заканчивались. Схизантус подумал даже предложить Гарциниусу составить список, зачитать его и передать записанное, чтобы можно было сверяться по написанному. К счастью для него самого, Гарциниус ограничился двумя дюжинами пунктов и, подгоняемый друзьями, поспешил к двери. Ранним вечером бесстыжий Гарциниус, наглости которого соответствовали только его рост и аппетит, а также четыре его друга, курсанты и верные сверстники, вернулись домой. Слуга Одеген готовил ужин, его помощники топили, прибирались, накрывали, бегали туда-сюда, ругались и снова мирились. Схизантус изучал журналы светской хроники, в которых как раз публиковалось несколько очерков о наиболее перспективных курсантах военного училища, находившегося под попечением августейшего короля, а также их родословных и предполагаемых годовых доходах. Для сего изучения Схизантус даже вооружился листом бумаги и цветными карандашами, дабы быть в состоянии в полной мере оценить пригодность друзей Гарциниуса для продолжения знакомства. Один из четверых, опознанный как Улфредус Сангвиниус, был сыном барона и имел неплохие шансы получить в наследство графские владения (дядя его был стар, женат на очень молодом омеге, но все еще – а скорее вообще – бездетен). Иными словами, он был условно перспективен, в меру привлекателен и мог бы быть состоятельнее, но для этого у него мог образоваться супруг-омега с очень хорошим приданым. Второй, Иртольдус Амодеус, был в принципе привлекательным курсантом, его родители обладали скромным, но хорошо инвестированным состоянием, и в училище он был одним из лучших учеников. «По фотографии не скажешь, глупее только дядя Гейрунд смеется над дедовыми шутками», – пробормотал Схизантус, но все же сосредоточенно законспектировал все потенциальные достоинства. Он сверился с иллюстрациями, поставил минус со звездочкой в колонке «внешность» и вопросительный знак в колонке «доход». Третий уже щеголял титулом, пусть это был плешивый виконт, но все же должен был унаследовать немалые площади плодородных земель. Насчет внешности Схизантус засомневался. Нет, виконт Трудинус Алоизиус мог сойти за привлекательного. Сам Трудинус, кажется, был того же мнения («мог, но никому не обязан сойти за привлекательного»), а поэтому пытался маскировать сомнительной мужественности подбородок бородкой – оная, впрочем, подводила его, будучи не сильно густой и рыжеватой, – а почти отсутствовавшую верхнюю губу тщательно отформатированными усами. В прическах этот альфа тоже знал толк, и галстук у него был завязан щегольским обратным вадгерским узлом, который дед Теоди ввел в моду жалкие три месяца назад. Как хорошо плодородные площади преобразовывались в достойные омеги Схизантуса денежные доходы, следовало обдумать, но вообще Схизантус почти без колебания поставил плюс в итоговой главе. Впрочем, подумав, он снабдил его звездочкой. Четвертый был целым графом, его отец – маркизом, и все еще был жив дед. Широкая идиотская улыбка Рислануса Абруса на одном из изображений в светской хронике приятно дополнялась суровой парадной физиономией в ежегоднике училища. – Отчего все они выглядят такими тупицами, когда не улыбаются? – пробормотал Схизантус и нежно провел пальцем по контурам лица графа Рислануса. Таблица заполнялась почти без промедлений: доход – плюс, титулы – плюс, внешность – плюс, итого – плюс. Схизантус вздохнул и прижал парадную картинку с суровой физиономией к губам. Листы с расчетами полетели в печь, а Схизантус наконец решил откликнуться на негодующие вопли Одегена и поспешил в столовую, чтобы помогать ему с ужином. Друзья Гарциниуса осыпали Схизантуса комплиментами, требовали подлить пива или вина, еще добавки, и он сиял, счастливо смеялся в ответ на сомнительной ценности комплименты и старательно не замечал пристального взгляда Гарциниуса. – Карнавал или пивная в начале Мясных рядов? – спросил Трудинус. – Карнавал! – проорали две глотки. – Пивная! – прогрохотал им в противовес Гарциниус. Абрус только пошевелил губами, изображая единство духа и намерений. Затем он задержался в столовой и засунул руку в карман сюртука, глядя на дверь – на Схизантуса – и снова на дверь. Тот составлял посуду; глаза его были опущены, а на щеках едва проступал нежный румянец. Гарциниус отвлекся, объясняя Одегену, что именно желает видеть на завтрак, Абрус сделал два шага назад и один вбок, Схизантус словно по волшебству обнаружил, что следует непременно убрать пивные стаканы со стола у камина, Абрус воспользовался моментом, чтобы сунуть записку, которую прятал в руке, ему в передник. – Ах, господин Рисланус, не следует вам… – прошептал Схизантус, трепеща ресницами. – Э… мне… – Абрус нервно облизал пересохшие губы и сглотнул. – Мне… пора. – Непременно, господин Рисланус, – с придыханием произнес Схизантус, глядя на него восхищенным взглядом. У папы Тарниса получалось почти так же хорошо, когда он пытался сбить папу Августуса с выбранного им курса неожиданными маневрами. – Абрус! – рявкнул Гарциниус из соседней комнаты и стремительно вошел в столовую. – Мы ждем тебя! Абрус схватился за ближайший пивной стакан; Схизантус словно по волшебству очутился на другой стороне комнаты. – Ты заставляешь тебя ждать, – недовольно пробасил Гарциниус. – Жажда, – отрываясь от стакана, сообщил ему Абрус. Одеген требовал, чтобы Схизантус убрал в столовой, разнес грелки, проверил печи, подготовил посуду к завтраку, то, се, пятое, десятое, и только около полуночи он оказался в клетушке, которую Одеген гордо называл комнатой, Схизантус прочитал записку. Твои глаза прекраснее…, губы розовее, волосы кудрявее… И наконец: я готов пройти огонь и воду и любые испытания, чтобы насладиться твоим дыханием. Схизантус поднес ладонь ко рту, выдохнул, принюхался и поморщился. – Едва ли, – пробормотал он. Последнее предложение: следующей полуночью у черного входа – привело его в восторг. Наконец-то! Следующим утром незадолго до завтрака дядя Таддеус решительно вошел в дом герцога Теодийского. Гарциниус уже сидел за столом; окна были открыты нараспашку, а Гарциниус пестовал похмелье. Он держал прижатой к виску кружку со льдом, его глаза были закрыты, а волосы взъерошены. Таддеус опустился по другую сторону стола. – Они должны быть в казарме, – сказал он. – Я тоже. – За такое самоуправство вы можете оказаться в списке на практику в самом низу. Ты – особенно! – Две недели до смены лет, дядя Таддеус. В честь четвертой звезды будь щедр! – Гарциниус даже приоткрыл глаза. Таддеус тяжело вздохнул. – Вздумаешь придуриваться на занятиях по боевой магии – заставлю два месяца возглавлять почетный караул у парадного входа августейшего, – подавшись вперед, пригрозил он. Покачав головой и осмотревшись, он спросил: – И что Тус? Гарциниус поднял брови и пожал плечами. – Пока все целы, – флегматично сообщил он. В полночь Схихантус крался к черному входу. Абрус уже ждал его. Он целовал руки прелестнику, осыпал его самыми разными комплиментами, обещал все сокровища королевства и немного сверх того. Гарциниус и дядя Таддеус, удобно расположившиеся на балконе сверху, неторопливо пили вино, слушали, что несли два влюбленных идиота, и обменивались понимающими, скептическими, а время от времени и одобряющими взглядами. И так проходил день за днем. Схизантус придумывал все новые ухищрения, чтобы сохранить в тайне свои свидания. Гарциниус с дядей Таддеусом с каждым разом вынуждены были все усерднее ломать голову, чтобы не упустить его из виду. А город радовался каждому часу, оставшемуся позади, и с ликованием встречал каждый новый час, потому что Новый год оказывался все ближе.