Пожелай мне хорошей охоты

Эва медленно поднимается, она сделала всё, чтобы успокоить сознание, но тело успокоить не так просто. Оно чувствует опасность, руки подрагивают, ноги мягкие, дрожат и еле двигаются. Девушка открывает дверь своей погибели. — Господин? Изображать удивление у неё не осталось сил. Она прилагает все усилия, чтобы хрупкое спокойствие не рухнуло, не рассыпалось прямо ему под ноги. В лицо ему посмотреть не может — знает, что тогда просто потеряет сознание от страха. В глазах темнеет, ладони влажные, сердце то заполошно колотится, то сжимается, пропуская удар. Амен, прищурившись, чуть склоняет голову к плечу, пристально рассматривает девушку. Она в ночном одеянии, волосы не прибраны, глаза покрасневшие, значит, спала? Почему не удивлена тогда? Почему не дерзит, не спрашивает, зачем пришёл? Почему так упорно куда-то в плечо ему смотрит, почему взгляд такой стеклянный? — Я зайду. Не спрашивает — сообщает. Заходит в дом. Эва остаётся стоять на пороге. Мелькает глупая мысль — броситься бежать прямо сейчас. Догонит и, если повезёт, убьёт на месте. Если повезёт. Но ведь не повезёт. Девушка поворачивается и идёт в комнату, к нему. Ощущает своё тело деревянным и закостеневшим. Идёт, как льву в пасть, как к яме в пустыне, вырытой для неё. Амен прохаживается по комнате, осматривает её небрежным и в то же время внимательным взглядом. Замечает чашу с вином на столике, приподнимает бровь. Глядя себе под ноги, ни слова не говоря, Эва садится на край кровати; дыхание её ровное, но по телу то и дело пробегает паническая дрожь, и это не скрыть, и он это видит. Складывает руки на груди, проходится по девушке глазами, неспешно, изучающе, подмечая мельчайшие детали. Она сжимается, ощущая его взгляд, как острие кинжала, гуляющее по её телу. — Дрожишь? — голос спокойный, даже участливый. — Немного зябко, — коротко отвечает Эвтида, так и глядя строго мимо него. Всё не так, всё неправильно. Амен должен был ворваться, угрожать, пугать, делать всё то, что он обычно делает, чтобы добиться своего. «Пытаешься обмануть меня своим спокойствием, хитрый демон? Будь ты проклят, лучше бы с порога обвинять начал! Тогда я хоть знала бы, как отвечать тебе.» — В душе Эва кричит, но внешне старается держать себя в руках, только уголок рта нервно дёргается. Амен молча рассматривает её. Эвтида молча рассматривает пол. Напряжение растёт. Эпистат чувствует фальшь. — Ты всё знаешь, — уверенно заявляет он. — Рассказывай, и останешься жива. «Соберись. Соберись.» Эва снова передергивается, делает над собой нечеловеческое усилие, поднимает голову, смотрит на него глазами, в которых плещутся отчаянье и страх, и вдруг улыбается: — Ничего не знаю. Ты зачем снова ночью пришел ко мне, господин? Опять вещи свои искать? Или свитки переписывать? Или что другое замыслил? Может, нужно спину маслом натереть? А взгляд уже дерзкий, а улыбка уже такая лихая и наглая, будто не Верховному эпистату отвечает, а крестьянину грязному. Откидывается чуть назад, опирается на руку, тонкое одеяние натягивается, обрисовывая высокую грудь с ягодками сосков. Протягивает руку к чаше, стоящей рядом, на маленьком столе. Конечно, только делает вид, что пьёт. Ставит чашу обратно, поближе к нему. Амен недоверчиво щурится. Хорош спектакль. Или действительно настолько пьяна? Если так, это даже на руку, проще расспросить. Сейчас он всё из неё вытащит. Только открывает рот, чтобы обрушить на размякшую, явно нетрезвую девушку новость о её друзьях и внимательно наблюдать реакцию, как она приглашающе похлопывает ладонью по кровати рядом с собой: — Садись сюда, господин. Трудно с тобой говорить, голову задирая, уж больно ты высок. Эпистат растерянно моргает. Хмурится. — Эвтида, — решительно начинает он заготовленную речь, но девушка сразу перебивает его. — Не буду тебя слушать, если со мной рядом не сядешь. Демонстративно закрывает уши ладонями, как малое дитя, подтягивает ноги на кровать, садится так, что рубашка задирается непозволительно высоко. — Эвтида, ты перестанешь упрямиться прямо сейчас и ответишь на мои вопросы, — голос низкий и угрожающий. Девушка и не думает образумиться, только отвернулась от него и даже глаза закрыла, чтобы не слышать и не видеть эпистата. «Исфет, да она же пьяна совсем…» — ошарашенно думает Амен. «Много ли пользы разговаривать с ней такою? С другой стороны, и надавить на неё будет намного проще.» Кивает, осторожно опускается на край кровати. — Ближе двигайся, тут так темно, мне и не видно тебя, — командует она. Амен, слегка позабавленный, послушно двигается ближе, похоже, готовый принять эту странную игру. Ему любопытно, что Эва будет делать дальше. Она же, убедившись, что эпистат уже достаточно близко к ней, снова прикладывается к чаше, и уже не выпускает её из рук. Мужчина, не зная, куда смотреть, чтобы не натыкаться взглядом на обнаженные ноги и грудь, едва прикрытую тонкой рубашкой, придаёт лицу самое строгое выражение и готовится начать допрос. — А я тоже хотела поговорить с тобой, господин, это очень славно, что ты пришёл, — Эва снова сбивает его настрой. — Трогал меня в храмовой библиотеке, своей Неферут называл, это что значит? Зачем дразнил меня? Подносит чашу к губам, потом подаётся к мужчине, смотрит снизу вверх хитро и ему вино протягивает. Он рассеяно принимает чашу и делает глоток. Девушка опускает ресницы, скрывая победный блеск в глазах. Амен прочищает горло. — Эва, я пришёл говорить не об этом. Сегодня мы… — А я хочу говорить об этом! — она капризно надувает губки. — Или Верховный эпистат боится признать свои чувства к девушке? И глаз хитрых не отводит, и улыбку не прячет, будто насмехается над ним, как над юнцом. Амен чувствует нечто, похожее на смущение, неловко мнёт в руках чашу с вином. Не видит, куда её поставить: к столику далеко тянуться, а Эве отдать — так она выпьет всё, да и уснёт сразу. И тогда он точно не получит того, зачем пришёл. То есть... не узнает того, что хотел узнать, да. Делает ещё один большой глоток. Он ждал совсем не этого, когда шёл сюда, и готовился не к такому. С неудовольствием ловит себя на том, что засматривается на неё. Но как не смотреть, когда здесь эти стройные обнаженные ноги, эта грудь, этот взгляд, обещающий столь много? — Молчишь, господин? — девушка смотрит на Амена наивно и печально, как будто и впрямь рассчитывала, что он поведает ей о своих чувствах. — Эвтида, да ты же... Эва, не давая ему продолжить, двигается ближе, берет его руку и аккуратно обрисовывает пальцем узоры на тяжелом наруче, украшающем запястье эпистата. Он замолкает и рассеянно наблюдает за движениями её пальцев, которые соскальзывают с браслета и обводят уже очертания вен, бегущих дорожками по его большим рукам. Сейчас, пока она притихла, пока она гладит его руки, ему нужно самому себе ответить на вопрос: что делать с ней? Если она черномаг, как допустит он её казни? Но не миловать же всякую шезму, которая оказалась красивой девушкой? Как ему поступить? Дать ей деньги прямо сейчас и пусть идёт? Но ей некуда идти. Просто казнить её дружков без допроса? Охотники не поймут. Откуда эти мысли? Он никогда не допускал сомнений. Это обычная похоть или нечто большее? Он привязался, прикипел к ней, как пустоголовый мальчишка. Амен не должен размышлять, он должен выполнять свой долг, приказ своего фараона. А приказ был — извести подчистую всех черномагов, искоренить, как заражённые побеги. Только Эва — дурная, непокорная, взбалмошная — смогла пошатнуть его уверенность в том, что он делает. Этих двоих ему не жаль, а её — такую невозможно дерзкую, такую красивую — он не сможет, не сможет… Снова пьет вино. Она знает, зачем он пришёл? Змеиное нутро шезму позволяет ей так ловко с ним играть? Ему следует прекратить всё это, пока не зашло слишком далеко. С противоречивыми чувствами рассматривает девушку, которая так смело поглаживает его плечи и спину, разминает шею, запускает пальцы в светлые пряди на затылке, ерошит их и массирует тонкими пальцами голову. На её коже играют мягкие блики от огоньков свечей, танцуют и перетекают тени, прикосновения её рук — как дар богов, и Амен хочет тоже прикоснуться к ней. Он поговорит с ней позже, он позже решит, как поступить. Допивает вино одним большим глотком, опускает чашу на пол, отодвигает ногой. Эва улыбается. Она смогла успокоить разум, мысли о друзьях, избитых, ожидающих своей участи; мысли о собственной горькой судьбе отодвинуты в сторону. Ей нужно сыграть роль и сделать это хорошо. Только вот она уже не уверена, что играет. Несколько крупинок сетовой травы подарили ей непоколебимое спокойствие души. А голубое вино принесло совсем другие ощущения. Она с любопытством касается его кожи, зная, что этот человек, несущий смерть, уже одурманен вином из лотоса. Осталось дождаться лишь, когда сетова трава выполнит своё предназначение. Скоро эпистат почувствует, что его движения замедляются, что телом тяжелее управлять, а потом упадёт парализованный. Но пока он здесь, такой красивый, такой горячий, такой непривычно тихий и, кажется, даже смущённый её напором, Эве хочется ощутить, какова его кожа на ощупь. И на вкус. Она тянется губами к его шее, оставляя там не поцелуй, но лёгкое касание. Ещё одно. И ещё. Амен отстраняется слегка, смотрит на неё почти испуганно, тяжело вздыхает и, проклиная себя, протягивает руку к её лицу, устремляет ей в глаза долгий взгляд. Его терпение не такое уж крепкое, как он и говорил. Легко очерчивает её скулы, проводит пальцами по прикрытым векам, запускает пальцы в волосы, привлекает к себе, медленно, давая ей шанс остановить его. Но она не делает этого, и он нерешительно её целует. Вместо того, чтобы допрашивать. Вместо того, чтобы выносить приговор. Поцелуй — лёгкий, как прикосновение пера, — доставляет мучения обоим. Они не хотят чувствовать то, что чувствуют, но безнадежно проигрывают эту битву, готовые сдаться. Сдаться только один раз, только попробовать, только заглянуть краем глаза за черту, за которой они не враги. Девушка притягивает Амена ближе, будто ей мало этих невесомых прикосновений. Он стонет от абсурдности происходящего и не верит тому, что делают его руки, а они ложатся ей на плечи, настойчиво толкают на кровать. Трепетные, осторожные поцелуи быстро сменяются напористыми, даже агрессивными. Жёсткие, сухие губы прижимаются к мягким и нежным; его язык проникает в её рот, подчиняя, устанавливая власть. Эва отвечает с тем же пылом, прижимает к себе ближе, крепче, её пальцы сжимаются в кулак на его волосах, ногти оставляют отметины на плечах и спине. Амена охватывает почти животное возбуждение, медовый запах её кожи сводит с ума, остатки рассудка покидают его, привычный самоконтроль рвётся в клочья. Он хочет её. И возьмёт прямо сейчас. Находит её запястья, тянет наверх, легко удерживает их одной рукой, лишая девушку возможности предпринять хоть что-то. Держит крепко — не вырваться, и от этого властного движения у Эвы внутри всё сжимается. Порывисто гладит её лицо, кончиками пальцев пробегает по шее, ключицам, сжимает грудь ладонью, скользит по животу, по тонкой талии. Эва томно выгибается, принимая эти ласки, позволяя себе сгорать от нахлынувшего желания, зная, что скоро всё закончится. Она хочет запомнить Амена таким — страстным, несдержанным, ласкающим её тело, смотрящим на неё, как на красивейшую из женщин. Пока он не знает. Что уже проиграл. Не отпуская её запястий, не давая ей свободы движений, свободной рукой грубо дёргает тонкую рубашку вверх, к подбородку, приподнимается, окидывает её жадным взглядом, обнаженную, находящуюся в его власти, такую прекрасную, такую трогательную в своей беззащитности. Проходится крепкими пальцами по груди, нетерпеливо осыпает поцелуями, не пропуская ни малейшего участка гладкой ароматной кожи. Втягивает в рот сосок, Эва тихо стонет. Она знает, что не должна наслаждаться этим, но тело не обманешь. У Амена кружится голова, неистово колотится сердце. Уже и забыл, зачем пришёл, кажется, будто именно сейчас он делает то, что должен, то, что правильно. Заполучив, наконец, Эвтиду, не может насытиться её красотой, ароматом её кожи, её тихими стонами и вздохами. Лихорадочно, жадно прижимается губами к груди, очерчивает соски языком, спускается поцелуями к стройному животу. Амен перемещает руку на бедро девушки, сжимает грубо, до синяков, будто наказывая её за своё падение, свою слабость. Широкая ладонь следует вниз, огибает колено, и мягким движением поднимается по внутренней стороне бедра. Эва тоже готова позабыть, чего она ждёт на самом деле. Мысли о побеге ещё живы где-то там, на задворках сознания, но сейчас она вся отдана этим прикосновениям, этим чувствам. Её охватила нега, её охватило желание, однако ей нужно помнить. Помнить, что именно она сейчас делает и для чего. Но горячие пальцы слегка касаются её лона, остатки здравомыслия покидают Эву и она со стоном приподнимает бёдра. Амен слегка отстраняется, он хочет видеть, как его пальцы входят в неё. Он наслаждается этим зрелищем и тем, как девушка двигается, выгибается, прижимается теснее. Ему нравится, что она хочет его так же сильно, как и он её. Мужчина терпит из последних сил. Он так долго желал этого, так часто видел во снах, и вот, может ласкать, как только захочет, осторожно погружать пальцы в теплую влагу раз за разом, срывая с её губ стоны. Но голова отчего-то кружится всё сильнее, в руках появляется слабость, а перед глазами — муть. Амен замирает. Эва чувствует, что его хватка на её запястьях ослабевает. Его руки покидают её тело, оставляя ощущение пустоты и странной горечи. Он тяжело и как-то обречённо опускает голову ей на грудь. — Эва, — звучит колючий шёпот. — Эва, что-то не так. Эвтида вся подбирается. — Ты приляг, господин. Устал, знаю. Сама приласкаю тебя. Голос её слаще мёда. Амен тяжело перекатывается на спину, напряжённо смотрит на девушку. Она ловко садится на него сверху, пробегает пальцами по крепким мышцам на животе, рассматривает шрамы, поглаживает один, особенно страшный рубец, и невольно думает о том, как ему, должно быть, было больно, когда он получил эту рану. Амен приподнимает руку, хочет положить ей на бедро. Он ещё не понял. Рука бессильно падает обратно. Его глаза темнеют. — Эвтида, что ты сделала? Атмосфера мгновенно меняется. Можно уже не скрывать победный блеск в глазах. Больше никакой томности, никакой сладости. Настроение её теперь иное. Она чувствует триумф, чувствует себя богиней, самой Сехмет, яростной и жестокой. Как это восхитительно — наблюдать, как Амен, такой опасный, такой огромный, смертоносный, словно хищник, лежит под ней, побежденный и обездвиженный. Эва упивается выражением его глаз, в которых разгорается ярость. — Я переиграла тебя, эпистат. Как тебе это, сын богов? — весело говорит она. — Скоро ты уснёшь. И будешь безмятежно спать. А я вытащу своих друзей, и мы уйдем. Она говорит это, а пальцы всё не могут оторваться от его тонкой белой кожи, всё скользят по его торсу, гуляют безнаказанно по груди, животу, плечам. Амен отчаянно пытается вырваться из пут дурмана, напрячь мышцы, но его тело, всегда такое сильное и послушное, не подчиняется ему. Лёгкое движение руками, волна неконтролируемой дрожи — вот и всё, чего он добился. — Разорви тебя Сет, Эвтида, — голос хриплый и злой. — Не знаешь ты, кого оставляешь за спиной. Друзей не выведешь и уйти не сможешь. Я найду тебя, куда бы ты ни бежала. Нигде не будет тебе покоя и спасения. Покараю своей рукою, боги мне свидетели. Взгляд острый, ненавидящий, но сейчас её этим не напугать. — Я ведь тоже могу покарать тебя, ты сейчас весь в моей власти, — триумфальная улыбка не сходит с её губ. — Давай, эпистат, скажи это. Скажи, что я победила. Его дыхание замедляется. На ярость и сопротивление совсем не осталось сил. Он смотрит на неё так, будто не знает, как должен поступить с этой невозможной, невероятной женщиной: бросить в яму или взять в жёны; сломать тонкую шею одним точным движение рук или оберегать её всю жизнь. Завлекла его, опоила, обездвижила, и теперь сидит на нём, такая гордая и прекрасная, и насмехается, как будто он — её ценный трофей. Она не понимает пока, что с этого момента будет его главной целью, его одержимостью. Он мир перевернёт, но Эвтида снова окажется в его руках. — Моя непокорная Неферут. Я никогда не проигрываю. Я буду искать тебя до тебя до тех пор, пока не найду. Я разошлю своих охотников во все концы Египта, в каждый город, я загляну в каждую щель и поверь, когда я найду тебя... ты будешь мечтать о быстрой смерти. Он говорит всё медленнее, срывающимся шёпотом, паузы между словами становятся всё дольше, видно, что ему уже сложно держать глаза открытыми. Девушка, повинуясь странному порыву, нежно, почти по-матерински, убирает волосы с его лба. Кладёт узкую ладонь ему на шею, осторожно проводит большим пальцем по подбородку, по губам, которые так отчаянно целовала. Амен внимательно рассматривает её лицо помутневшими глазами, пытаясь запомнить, выжечь в памяти намертво каждую чёрточку. — Когда ты помог мне… Когда справлялся о моих чувствах, о моей беде... Я уже начала думать, что ты справедливый человек, — её взгляд становится жестким. — А ты палачом был, палачом и остался. Я ведь никому, никогда не делала зла! Эпистат уже не пытается ничего сказать, он молча слушает её гневную речь, понимая, что это признание. Не понадобятся иные доказательства, сейчас она всё скажет. Но что толку теперь? Её голос внезапно срывается на крик. — Я помогала людям, и люди платили за это. Сами звали нас. Пока не явился ты со своими псами! — в отчаянии девушка бьёт неподвижно лежащего эпистата в плечо. — Мы никого не убивали, не проклинали. За что ты собираешься преследовать меня? За то, что я ухожу, спасая свою жизнь?! Эва наклоняется и горячо шепчет прямо ему в лицо, обхватив его ладонями: — Я могу легко убить тебя прямо сейчас, затолкать тебе в рот всю сетову траву, что у меня есть. И ты не проснешься. Каково тебе сейчас лежать передо мною таким слабым и беззащитным? Амен ещё не уснул — слушает её с прикрытыми глазами. Время от времени по его телу пробегают лёгкие судороги. Это мышцы пытаются сопротивляться, но расслабляются насильно под воздействием порошка. Мужчина слабо шевелит пальцами, Эва усмехается его попыткам, с досадой думает, что нужно было отмерять больше снадобья. Вдруг целует его, повинуясь странному импульсу, вкладывая в этот поцелуй всю горечь, всю ярость и боль, всю свою нежеланную и необъяснимую привязанность. Отстраняется. Снова проводит пальцами по его лбу, на прощание. — Охотник мой, несущий не правосудие, но смерть. Я ухожу. Встаёт, вытаскивает из горшка с цветком накидку, быстро надевает, едва встряхнув, наскоро собирает в маленькую сумку самое ценное: деньги — включая украденный у Амена кошель — и кулёк со смертоносной травой. Потеряла слишком много времени, пока болтала тут с ним. Направляется к выходу. Вдруг, вспомнив кое о чём, круто разворачивается, идёт обратно, к поверженному эпистату. Нервно дёргает его кинжал, освобождая из-за пояса. Амен, похоже, ещё не до конца лишившийся сознания, пытается придержать клинок непослушными пальцами. Эва бесцеремонно отбрасывает их, достает оружие, собирается уходить, но уже на пороге её настигает чуть слышный шёпот: — Я найду тебя, Эвтида. Боги на моей стороне. — Не все, — шипит Эва ему в ответ. С этими словами и с улыбкой, напоминающей оскал, девушка выходит в ночь.