Пожелай мне хорошей охоты

Ночью на измученный жарой поселок опускается долгожданная прохлада. Кое-где горят факелы на специальных шестах. Мерцают звезды, лунный свет серебрит листву редких деревьев. Повсюду тишина. Эвтида шагает через поселок быстро, но внимательно, подмечая каждый звук, каждый отблеск света. Под ногами похрустывают мелкие камушки, лёгкий ветерок вызывает мурашки по плечам. Девушка не чувствует ни прохлады, ни боли в босых ногах. Патрулей нет. Охотники совсем растеряли дисциплину, оставшись без надзора эпистата. Эта ночь — для них; они едят, пьют, празднуют победу, самодовольно радуясь тому, как ловко они окружили и схватили большим отрядом двух человек. Этот весёлый шум Эва слышит издалека. Останавливается на секунду, прислушивается, следует дальше, к бывшему зерновому хранилищу, где держат пленников. Идёт осторожная, решительная, как пущенная стрела, хрупкая, как необожженная глина. Нет больше страха. Возвращается мыслями к мужчине, которого оставила за спиной крепко спящим, обезоруженным. Глупо было рассчитывать, что он не станет преследовать её. Она хотела усыпить его и тихо уйти, а вместо этого фактически во всём ему призналась. Теперь он не успокоится, пока не перевернёт весь Египет в её поисках. Что ж, эпистату удачной охоты, когда очнётся ото сна, а у Эвы есть ещё дела. Ей не хочется оставлять друзей на потеху и растерзание охотникам. И пусть всякий шезму сам за себя, — как всегда учил Реммао, — подобной участи она не пожелала бы даже врагу. Девушка вспоминает издевательскую реплику одного из охотников: «Куда они денутся в таком состоянии?» и пытается не представлять, что сотворили с её друзьями эпистатские псы. Только вот, если придётся своими руками прервать их страдания, сможет ли это сделать Эвтида, в жизни никого не убившая? Помнит, что пленников охраняет Ёран, видит его светлые одежды издалека: он сидит у входа невысокого строения и, кажется, спит. Рядом горит воткнутый в землю факел. Эва какое-то время стоит неподвижно, притаившись в тенях. Наблюдает, хочет убедиться, что парень действительно задремал. Огибает дом по большой дуге, подходит сзади, где на светлой глиняной стене зияет темным пятном окно, даже не закрытое ставнями. Какая беспечность! Подтягивается, ловко прыгает в дом, замирает. Не услышал ли охотник шума? — Кто здесь? Эву бросает в дрожь от этого задушенного шёпота. — Рем! Рем, это я! — Эва крадётся в темноте на ощупь, натыкается ногой на лежащее на полу тело, отчего Реммао болезненно стонет. Эвтида чувствует голой ногой, что стоит в чём-то влажном, липком. В комнатушке пахнет кровью. Поспешно садится на колени рядом с Реммао, находит его руку, шепчет отчаянно: — Я пришла вытащить вас, Рем. Что с Рэймссом? И сама уже всё понимает. Никого она не спасёт этой ночью. — Эва. Хорошо, что ты пришла, девочка. Он явно собирает все силы, чтобы говорить с ней. — Нас сильно избили, когда притащили сюда, переломали всё, что могли. Рэйма об стену головой несколько раз. А эпистат стоял и смотрел. Уйти мы точно не сможем. Эва, покачиваясь, сжимает и разжимает руки на ладони Реммао. — Но как же это... Я ведь пришла за вами, я пришла помочь… — И ты поможешь. Ты знаешь, что должна сделать, — Реммао сипло кашляет, как будто подавился чем-то. — Не доставь им такой радости — тащить нас на казнь. Эвтида предполагала такой исход, но теперь всё это кажется ей невозможным, липким дурным сном. Она не сможет своими же руками убить, не сможет! Девушку бьёт крупная дрожь, лицо мокрое от слез, в груди горячо, но кончики пальцев Рема, холодные и влажные, чуть заметно поглаживают её дрожащие ладони, и он говорит мягко: — Давай, как я тебя учил. Очисти разум. Успокой чувства. У тебя клинок? Прекрасно. Одним ударом — в сердце. Девушка мелко кивает, отказываясь принимать, что это происходит с ней, руки её дрожат так, что кинжал удержать не сможет. Эва делает несколько глубоких вдохов, настраиваясь на успокоение. Вызывает в воображении речную гладь, позволяет воде унести все мысли. Несколько мгновений и несколько рваных выдохов спустя дрожь в руках немного утихает. От глубокого дыхания, от запаха крови, от сильнейших переживаний кружится голова. — Давай, ты готова. Не мучай больше себя и меня, — шёпот Реммао с трудом различим, его дыхание прерывается жуткими булькающими звуками. И Эва уже знает, что эти звуки врежутся в её память навсегда. Она находит место в середине его груди, аккуратно приставляет тяжёлый клинок самым кончиком, делает вдох, привстает и резко жмёт, опускается на него всем своим весом. Слышится влажный хруст, Реммао судорожно вздрагивает всем телом и затихает. Эва, с трудом сдерживая рвущийся из груди вопль, зажимает ладонью рот, вся сгибается, опускается лицом на грудь наставника. Она пытается дышать, рвано, дёрганно выталкивает воздух из груди, но вдохнуть не может. Отчаянно мычит в ладонь, сжимается сильнее, а пальцы другой руки никак не могут разжаться, отпустить рукоять кинжала. Дышать. Нужно дышать. Не нужно думать, не нужно чувствовать. Просто сделать, что должно. Позволить телу двигаться отдельно от паникующего, мечущегося разума. Сжав зубы, вытягивает оружие из тела учителя, на коленях ползет к еле различимому в темноте телу Рэймсса; он дышит, но дыхание такое тихое, будто его Ка уже готова отлететь. Ещё утром они сидели вместе в храме, упражнялись в письме, подшучивали друг над другом. Рэймсс мягко, как умеет только он, укорял Эву за то, что она бранилась с торговцем на базаре. И вот, теперь он лежит тут почти неживой, сломанный, истерзанный, истекающий кровью. А звери, сотворившие с ним это, сейчас радуются жизни, празднуют победу. Девушка случайно опускает ладонь в липкую, уже остывшую лужицу, набежавшую вокруг его головы, поспешно отдёргивает руку. Эвтида нежно берёт лицо друга в ладони, шепчет что-то ласковое, гладит по волосам. Волосы его, всегда такие красивые, ухоженные, заплетённые в пышную косу, сейчас сбились в грязный, свалявшийся ком. Её пальцы, разбирая липкие пряди, находят рану. Вряд ли он доживёт до рассвета. Но рассчитывать на это, оставляя возможность охотникам мучить Рэйма — ещё живого, совершенно беззащитного — она не может. Прижимается губами к его лбу, прощаясь. Гладит по лицу, кладёт ладонь на щёку. Аккуратно опускает кинжал остриём к груди друга, с мучительным стоном, почти криком, нажимает изо всех сил. Давится рыданиями, пытается вытереть лицо, лишь пачкая его кровью. Слабо тянет оружие из тела Рэймсса, сил в дрожащих руках совсем нет. Пытается отдышаться. Сделала то, что должна была. Это милосердие. Это правильно. Шатко встаёт, идёт нетвёрдыми шагами обратно к окну. Нужно выбираться отсюда. Уйти хоть куда-нибудь. Умереть в пустыне. Утопиться в Ниле. Зарезаться самой этим проклятым клинком. Подтягивается к оконному проёму, мокрые от крови руки скользят по камню, ногти ломаются, но наконец Эва тяжело спрыгивает на улицу. Уже не думает о том, что звук может привлечь Ёрана, дежурящего с другой стороны здания. Уже не думает ни о чём, уже не в силах думать. Бредёт прочь из поселения, в ушах её всё звучит дыхание умирающего наставника, пальцы помнят мягкость волос Рэймсса. Идёт, но даже не видит куда ступает. Переставляет ноги тяжело, дёрганно, как деревянная кукла. Кровь повсюду. На лице, на руках, на ногах, под ногтями. Она проклята богами. Сначала Исман, теперь учитель и друг. Кто остался с ней? Кто возьмёт за руку, шепнёт ободряющее слово? Кто посмеётся над шуткой вместе с ней, выпьет пива в жаркий день? Нелюбимая дочь, сирота при живой матери, к которой Эва поначалу ещё тянулась, пытаясь заслужить хоть крупицу ласки, получила настоящий подарок судьбы, когда Рем взял её к себе на обучение. Она не хотела привязываться, привыкать, была язвительной, насмешливой, даже грубой. Если ты шезму, то всегда сам по себе, ты один живёшь и умираешь — эти слова наставник вбивал в их головы с первого дня обучения. Только эти люди всё равно стали ей родными. Рем — зловещий, скрытный, зачастую жестокий — делал всё, чтобы защитить учеников. Рэймсс — открытый, поддерживающий. Дия — самая мягкая среди них — любящая, доверчивая и нежная. Дом Эвтиды столь долго был рядом с ними. Исман — любимый брат. Наставник и два друга — вот и всё богатство. Теперь всё, что у неё есть, — тощий кошель, украденный у эпистата клинок и болезненная дыра вместо сердца. Эва идёт долго, без определенной цели, ноги то и дело скользят, заплетаются — по песку шагать тяжело. Вдруг видит перед собой тот самый оазис, в котором однажды встретила напугавшего её красноглазого мужчину. Не отдавая себе отчёта, направляется прямо туда. Качается так, будто вот-вот упадёт. Достигнув оазиса, отшвыривает кинжал куда-то в сторону, валится на мягкий песок, как подрубленный тростник, сжимается в маленький горестный комок, обнимая себя руками так крепко, будто пытаясь затолкать свою боль поглубже в себя. Рыдания наконец прорываются из её горла, переходят то в визг, то в стоны; она кричит и плачет, молотит по песку кулаками и бьётся о него же головой. Глупая, неумелая Эвтида! Это она своими выходками и дерзостью привлекла внимание Амена к себе и друзьям. Он всё же победил. Убил Реммао и Рэйммса, но сделал это её руками. И Эву ждёт та же участь. Оазис не так уж далеко от поселения, утром охотники непременно найдут её здесь, и пусть. И пусть найдут, и пусть тащат, и пусть поставят, униженную, пред очами эпистата. Всё равно у неё больше нет места, где она могла бы остаться. Она долго плачет, давясь слезами, размазывая их по лицу, оставляя на нём кровавые разводы, задыхаясь и всхлипывая. Кажется, её сердце не выдержит этого и она просто умрет здесь от этой всепоглощающей боли. Наконец, обессиленная, засыпает. А может, просто сознание покидает — истерзано горем и потрясением тело. Подходит к концу самая длинная ночь в жизни Эвы. Ночь, отнявшая у неё дом и друзей. Уничтожившая её жизнь. Погасившая свет её души. На краю неба разгорается яростный рассвет, но Эвтида этого не видит. Как не видит она и высокого мужчину, неслышно вышедшего из-за пышной растительности.