Пожелай мне хорошей охоты

Тизиан — второй человек после Верховного эпистата (а также близкий друг Амена, как ему хочется надеяться) — просыпается с головной болью. Всю ночь он пил, заливал в себя очень даже неплохое вино, а когда оно закончилось, настала очередь дрянного пива. В отличие от своих друзей — братьев по отряду — Тизиан чувствовал себя прескверно. Он, конечно, привык к своей работе, он помнит о своем предназначении, безмерно уважает властителя и Амена, но… То, что он увидел этой ночью, ему совсем не понравилось. Амен ещё утром рассказал, что ему прислали донос. Некий горожанин разнюхал, что сосед спутался с черномагами и пригласил их для разговора с недавно почившей женой. Тревожить Ка, отправившуюся на суд, — даже думать об этом тошно! Всё-таки мерзкие создания, шезму эти. Ночью, как обычно, надели они с эпистатом Уаджеты и пошли. Отрядом, человек в пятнадцать. И взяли поганых черномагов. Когда под масками обнаружились жрец и писарь из Фив, Амен даже не удивился, скривился только. Конечно, пока крутили, пока срывали маски, помяли их слегка. Так всегда бывает. Но потом, когда притащили в поселение, затолкали в помещение бывшего склада, на охотников словно Апоп помешательство наслал. Переломали черномагам ноги, руки, избили так, что те не то, что говорить, глаз открыть не могли. Паренька с косой об стену приложили головой, да не один раз. Амен, обычно не допускающий такого, спокойно стоял и смотрел, и казалось, что его глаза стали ещё прозрачнее, чем обычно. Смотрел и не видел будто, что происходит. Обычно допросы проходят при свидетелях, всё записывается, но то не допрос был, а обычное избиение. Жрец тот, Реммао, щуплый, мелкий, даже не пытался сопротивляться, только голову руками успевал прикрывать. Тизиан мучается. Все рады удачной охоте, только ему гадко почему-то. Размяк. Постарел, наверное. И ещё, та языкастая девчонка, писарь бестолковый. Ну никак не могла не знать, кто такие друзья её. Значит, или покрывала, или сама черномаг. А это всё одно казнь. Языкастую Тизиану жаль. Славная она, хоть и пишет как попало. Веселая, шутку добрую любит, хороша собой, глаза не прячет, смотрит открыто, говорит, что думает. С характером. Первая на его памяти, кто с Аменом имел наглость так дерзко разговаривать. И первая же, на кого Амен так смотрел. Хотя с самого начала знал, получается. Конечно, у них было много женщин. Вообще Тизиан считал, что выпивка и женщины — это дар богов, так что глупо ими пренебрегать. Но эпистат всегда довольно прохладно относился к этим прекраснейшим способам получить удовольствие. Захаживал время от времени в дома любви, но как-то без огонька. Зато о грязных шезму готов был говорить с утра до вечера. И фараону он преданность докажет, и волю его повсюду понесёт, и черномагов истребит, и от хвори Египет весь спасёт. Сын всемогущего Ра, ну не иначе. А тут вдруг все эти разговоры о верности и долге немного поутихли, будто отвлёкся друг на что-то не менее для него интересное. Как-то утром говорит, в дом к нему залез кто-то, стащил из сундука Эвино платье (Тиз так и не понял, как оно у эпистата оказалось), кошель и штаны Аменовы, вот смех-то! Ну то Тизиану смех был, а Амен сидел, зубами скрипел, на Эвтиду зыркал исподлобья. Точно знаю, говорит, она это была. А языкастая на завтрак пришла, сидит себе, нарядная, ест, и всё ей нипочём. А вокруг неё то Пеллийский этот крутится, масляный, то дружок её, с косой, аж в рот заглядывает. Заглядывал… В общем, заметил Тизиан, не слепой же он, что Эва Амену приглянулась вроде как. Кто бы мог подумать — чтобы понравиться эпистату, нужно у него штаны стащить. То всё спрашивал, как Эва с бедой справляется, когда брат у неё утоп. То яства для неё передал, любимому писарю, говорит, обед. Так и сказал! И сразу вид на себя грозный напустил, чтоб Тизиан потешаться не смел. А она-то вся просияла, румянцем залилась, как услышала, что сам эпистат обед прислал для неё. Где, говорит, он работает, поблагодарить его хочу. Ну давай, благодари, девочка, может, Амен хоть оттает слегка. Может, когда полюбит кого ещё, кроме фараона, жить ему попроще станет. Тиз успел уже порадоваться за друга. Не всё ж тому черномагов по Египту гонять, когда-то придёт время покинуть службу. Только как её покинуть, если в доме — огромном и пустом — не ждёт никто? А тут вдруг девица подходящая, и так понравилась ему. Не было прежде такого, чтоб Амен столько внимания какой-то девушке уделял. И характером ему она подходит. А оно вот как всё сложилось. А может, и зря, распереживался. Может, не знала она ничего. Может, угрожали ей. Амен ведь как-то по-своему видит черномагов сразу, обычно только доказательства ищет. Стал бы он на Эву любоваться так, если б шезму в ней разглядел? Вздыхает устало Тизиан, трёт виски и идёт к помещению склада. Солнце только встало, а уже палит немилосердно, раздражая глаза. Поселение просыпается. На большой уличной кухне пекут лепёшки к завтраку, на конюшне фыркают лошади, из хижины швеи, нервно оглядываясь, выходит Келадон. Тиз будит задремавшего на посту Ёрана дружескими пинками и подначками. — Перестарались мы вчера с этими шезму, хоть бы не померли за ночь. Скоро эпистат придёт, начнем допрос, а я пока гляну, что там от них осталось. Сразу становится понятно, что почти ничего и не осталось, кроме бездыханных тел. И узких следов босых ножек на полу. Выскакивает оттуда с перекошенным лицом, кричит на Ёрана: — Пока ты отдыхал, этих двоих прикончил кто-то! И тут-то Тизиану становится совсем не по себе, понимает он, что ему к Амену с этой новостью идти. Идёт, конечно, а куда деваться. Долго мнётся перед дверью эпистатского дома, удивляясь, что Амен ещё не проснулся. Обычно он встаёт прежде, чем Ра появляется на небосводе в своей колеснице. А тут Тизиан стучит-стучит, никто не отзывается. Странно. Решившись, входит в дом. Однако Амена дома нет. Кровать прибрана без единой складочки, и не понять, уже встал или не ложился. Эпистата нет и в главной охотничьей хижине, на конюшне и в лекарской. Внезапно вспоминает Тизиан, что Амен ночью собирался к Эвтиде, «к птичке» заглянуть. Что же, там и остался? С ней? Бежит к дому Эвтиды, охваченный непонятным предчувствием. Не похоже это на друга — всю ночь с женщиной кутить и забыть про дело важное. Случилось что-то. Врывается в дом без стука, ошарашенно смотрит на Амена, спокойно спящего в кровати Эвы. Без Эвы. И эта картина совсем не укладывается у Тизиана в голове. В комнате тихо и по-утреннему свежо, но витает какой-то сладкий аромат, что-то фруктовое. Какое-то время Тизиан так стоит, непонимающий, смущённый, не решается сделать хоть что-нибудь, потом, наконец, подходит и осторожно трясёт эпистата за плечо. — Амен? Никакого результата. Друг лежит, как неживой, дыхание лёгкое, под глазами тени. Непривычно спокойный, даже умиротворённый, не хмурится, не дёргается, светлые ресницы неподвижны. — Амен, просыпайся, не время отдыхать! Амен! — В голосе Тизиана нарастает тревога, он трясет спящего всё сильнее, даже решается пару раз хлопнуть того по бледным щекам, которые кажутся бледнее обычного. Да что с ним происходит, Сет его приголубь?! Тизиан, охваченный даже не тревогой уже, а каким-то куда более страшным чувством, пятится к двери, не отрывая глаз от лежащего друга. Задевает что-то ногой. Это чаша. Обычная глиняная чаша. Мужчина тщательно её обнюхивает. Вино. Тут было вино. Быстро осматривает комнату, подходит к столу. На нём разложены Эвины свитки с немудреными стишками, записанными кривыми иероглифами, а также пустой кувшин, в котором, судя по запаху, было то же самое вино. Внимательно рассмотрев стол, замечает крупинки какого-то порошка. Отравила?! Снова бросается к другу, снова пытается его растолкать, зовёт по имени, но от этого нет никакого толку. Бежит, не помня себя, за лекарем. Лекарь, обнюхав чашу и лизнув крошечную крупинку порошка, говорит, что господина эпистата опоили вином из голубого лотоса, добавив в него какой-то удивительно сильный успокоительный порошок, отлично, кстати, рассчитав дозировку. И что, раз уж господин эпистат всё ещё жив, его здоровью ничего не угрожает, поспит и проснётся. Заодно выспится, как следует. Постепенно в хижину набиваются охотники из отряда — встревоженные, напуганные состоянием своего командира. Обсуждают произошедшее, галдят и спорят. Удивляются — как же так эпистат принял отраву из рук подозреваемой? Завлекла, околдовала? Никто уже не сомневается в том, что Эва черномаг. Ещё и дружков заколола, отобрав у охотников законную добычу, лишив их возможности поступить с шезму так, как велит закон. Тизиану не нравится, что они стоят и шумят тут, собрались над спящим Аменом, как стервятники, и обсуждают его, как будто он уже умер. Какие-то странные, неприятные мысли. Он отпихивает воинов от кровати и глухо командует: — Ищите Эвтиду. Охотники уходят, не переставая мрачно переговариваться, обсуждать произошедшее и гадать, как вообще могло случиться подобное. Тизиан рассеянно ходит по комнатушке, рассматривая убранство. В углу раскрытый сундук, из него выглядывают небрежно сваленные платья, на полке пылятся изящные статуэтки, девчоночьи мелочи: бусики, цепочки, браслеты. У окна — что это у окна? — валяется цветок, вырванный из горшка с корнями, а в горшке — какие-то ткани. Тизиан эти ткани достает, с удивлением, ужасом и каким-то неуместным весельем узнает в них пропавшие Аменовы штаны. Нет, ну что за девчонка?! Потом долго сидит рядом с бессознательным другом, склонив голову, потирая лоб, малодушно размышляя, что лучше бы и не было никакого доноса, искали бы спокойно тех, кто хворь наслал. Языкастая бы рядом крутилась, Амен поглядывал бы на неё, отчитывал за что-нибудь, привычно скрывая интерес. Шло бы всё, как обычно. Взгляд Тизиана падает на вторую кровать, сейчас пустующую. Мужчина вспоминает вдруг, что в компании фиванских «писарей» была ещё одна девушка, Дия, которая валяется в лекарской уже несколько дней. Торопливо встаёт, направляется к ней. Дия всё это время вела себя тихо, нигде не высовывались, не грубила, была послушна и скромна. Допрашивать с помощью пыток её нельзя, покуда она ничем себя не очернила, но Тизиан из неё сейчас и без пыток всю душу вытряхнет. Посёлок гудит встревоженно. Все обсуждают произошедшее ночью, что девочка писарь, которая всем нравилась, отравила верховного эпистата, и что он лежит сейчас чуть ли не при смерти. Писари, лекари, конюхи, кухарки — никто не занят делом, все толпятся кучками по углам и сплетни разносят. Амена на них нет. Вот и большая лекарская хижина. Дия, бледная, большеглазая и вся какая-то мягкая, лежит в постели и смотрит испуганно, как грозно надвигается на неё Тизиан. Он, уже не пытаясь что-то скрыть, всё ей объясняет, говорит: "Друзья твои оказались черномагами, а подружка скрылась куда-то. Что ответить можешь?» Дия с ужасом смотрит на него огромными глуповатыми глазами и заливается слезами сразу же, как только он задаёт вопрос. И не знала-то она ничего, и училась прилежно на писаря, и про Эвтиду ничего сказать не может, кроме того, что девушка сирота и идти ей некуда. Попробовал надавить, по примеру Амена бросая всякие угрожающие фразочки, но Дия только плачет и трясётся. Возле лекарской к Тизиану подходят охотники, докладывают, что в поселении Эвтиды нет. Он, подумав, отправляет их всех прочесывать Фивы, обязательно заглянуть к смазливому лекарю и хорошенько расспросить всех на базаре. Через открытое окно слышит, как в лекарской продолжает надрывно плакать Дия. Жаль её. Нужно будет прислать ей обед. К полудню отряд отчитывается Тизиану о поисках. В Фивах, как и ожидалось, никаких следов Эвы обнаружено не было, зато возле помещения, в котором держали пленных шезму, нашли кое-что. Идёт смотреть. Отпечатки босых ног в самой хижине, на пыльном полу, Тизиан уже видел. На улице, под окном следы видны особенно отчётливо, как будто крепкие пятки с размаха впечатались в мягкую землю. А потом некто (хотя, известно, кто) направился в сторону пустыни. От ночного приподнятого настроения у воинов не осталось и следа. Идут за Тизианом мрачные, встревоженные, злые, вполголоса переговариваются. Как Эвтида вообще осмелилась на такое? Опоить какой-то отравой эпистата, прокрасться ночью, проникнуть в хижину, заколоть своих дружков и исчезнуть бесследно. Некоторое время отряд идёт по краю пустыни, и Тизиан немного воодушевляется, уверенный, что беглянка скоро будет найдена. Только вот, что ждёт её после такого, страшно подумать даже. Идут по совершенно чётким следам, углубляясь в красные земли всё дальше, но вдруг… — Что за шутки богов? Цепочка следов обрывается. Охотники неверяще переглядываются. — Ищите! Ищите вокруг! Не улетела же она! — командует Тизиан. А воображение невольно рисует, как Эвтида — эта совершенно невообразимая девчонка — воспаряет к багровым небесам. Или божественный сокол, посланник Гора, спускается с небес и уносит девушку прочь на сильных крыльях… Тьфу, да что за глупость! Хотя эта и улететь могла. Тизиан ничему не удивится уже. Следов поблизости нет, ни одного. — Ищем дальше, наверняка лежит где-то. Не могла далеко уйти. Сожрали звери? Ушла с караваном? Кто-то напал? Но следов нет, вообще никаких. Молчаливая, необозримая красная земля надёжно хранит свои тайны и охотникам ничего не остаётся, кроме как вернуться в поселение. Амен просыпается только ближе к вечеру. Рывком распахивает глаза и, не издав ни звука, валится с кровати на пол в попытке встать. Тизиан с трудом укладывает его обратно и сочувственно смотрит на друга, мечущегося в бессильной ярости. Амен долго ничего не говорит, только смотрит в пустоту, отчаянно и ненавидяще. Сжимает и разжимает кулаки до побеления костяшек, раздувает тонкие ноздри. Иногда оглядывает комнату диким взглядом, словно пытаясь найти кого-то, но неизменно натыкается на скорбное лицо Тизиана и, сжав зубы, отворачивается к стене. — Ну, что молчишь? Спрашивай, — подаёт наконец голос. А чего спрашивать, когда и так всё понятно. Маленькая птичка эпистата уложила в свою кровать заботливо и дёру дала, да так, что отряд охотников, идя прямо по следам, найти не смог. Поэтому Тизиан молчит, только вздыхает участливо. Жаль ему друга. Понравилась девица, оказалась шезму, да ещё какой изворотливой. С другой стороны, обычная Амену и не могла приглянуться. — Что с нашими пленными? Допрашивали без меня? Тизиан набирает полную грудь воздуха и отвечает без запинки: — Некого допрашивать, Амен. Заколола она обоих и сбежала. Пальцы Амена судорожно дёргаются к месту на поясе, где всегда был клинок. Хороший клинок, подарок фараона, знак высочайшей милости и огромного доверия. Украла. Украла оружие и прикончила дружков. Надо было просто прихлопнуть её без лишних слов в той подворотне. Выкинуть из мчащейся колесницы, спустить с лестницы в гробнице, утопить в Ниле, отравить её обед — что угодно. Что угодно, только не это унижение, когда он проснулся, лишенный кинжала и чувства собственного достоинства. Молча закрывает глаза, пытаясь осмыслить произошедшее. — Говори дальше. Где искал? Что предпринял? Вторую девчонку допросил? Тизиан всё обстоятельно рассказывает, не упуская ничего. — Что значит, исчезли? — это он про следы. Удивлённо на локтях приподнялся. Волосы на глаза падают, лицо не просто бледное, а аж в синеву; весь какой-то взъерошенный. — То и значит. Были и оборвались внезапно. Всё вокруг прочесали — ничего больше не нашли. Будто в песок на месте провалилась, или ещё что. Может, шезмовские штучки какие. Но я думаю, сгинула в пустыне. Некого уже искать. Амен рассеянно моргает. Он знает Тизиана и уверен, что тот действительно бросил на поиски все силы. Обессиленно падает обратно на подушки. Пытается как-то объяснить всё это самому себе, но ничего не выходит. Тизиан неловко мнётся. — А ночью-то что?.. Амен молчит. Молчит, будто решаясь на что-то. — Позови всех. Немного позже, когда все охотники собрались у кровати, в которой лежал обессиленный эпистат, объявляет решительно: — Половина отряда с нынешнего момента будет занята только поисками Эвтиды, — произносит её имя, будто нож по камню скрежещет. — Вы перевернёте в Фивах и ближайших поселениях каждый камень. Каждый дом. Найдёте — доставить мне. Невредимой. Кто тронет хоть пальцем — останется без рук. Тизиан — второй человек после эпистата — тяжело вздыхает и отводит взгляд.