Пожелай мне хорошей охоты

Со дня исчезновения Эвтиды эпистат будто помешался. Помешался на поисках девушки, чью плоть наверняка доедали уже пустынные звери. Ему не даёт покоя незавершённость ситуации. Эва обокрала его. Посмеялась над ним. Отняла его добычу. Сбежала, заставив исчезнуть даже следы из-под своих ног. Оказалась шезму, хотя он не видел в ней черномага. Обманула тогда, когда он был почти готов позволить ей уйти. Унизила перед отрядом и всем городом. Забрала у него саму себя. И избежала наказания. Эпистат утратил контроль, над которым всегда так трясся и это приводит его в ярость. Может, это послано ему свыше? Может, великий Гор, божественный покровитель, испытывает его решимость, его волю? Амен не замечает ничего вокруг себя, сводимый с ума настойчивым до дрожи желанием заполучить оскорбившую его беглянку в свои руки. Если бы она вдруг оказалась здесь, он сломал бы ей шею, даже не раздумывая. Теперь половина отряда только и занимается что её поисками, Амен лично обошел каждый угол Фив, каждый закоулок, день за днём разгуливал под палящим солнцем, забыв про накидку. Расспрашивал торговцев на базаре, лекарей, караванщиков. Был у Агнии, дом Ливия перевернул вверх дном, будто рассчитывал, что Эва могла прятаться у него в сундуке. Дию допрашивал. Но она сыграла просто безукоризненную дурочку, заливаясь слезами всякий раз, как Амен открывал рот. Рыскал по пустыне, напряжённо вглядываясь в горизонт, съездил к нескольким стоянкам бедуинов. Ничего. Ни следа. Про хворь совсем не забыл, конечно, но занимался этим теперь нехотя, будто его настоящее дело в другом. Он плохо спит, ночами ходит в дозоры или мечется по своей хижине, или бессмысленно изучает карты ближайших поселений, или просто смотрит в никуда стеклянным взглядом. Однажды ночью заходит в опустевшую хижину Эвы, ложится на её кровать, вдыхает слабо сохранившийся аромат фруктов и мёда и злится на собственное тело, которое снова реагирует на этот едва уловимый запах. Проваливается в вязкие фантазии, которые не в силах отогнать, вспоминает, как она лежала под ним, податливая, красивая, невероятно желанная, коварная, изворотливая, искушающая. Как она стонала, обнимала, как прижималась к нему, готовая отдаться. Он рисует в воображении, как погружает пальцы в истекающее соком лоно, а потом проталкивает их ей же в рот; как разводит её ноги, жёстко придерживая их, не давая закрыться, как берёт её раз за разом, давая волю своему желанию, своей ярости, своей потребности обладать. Она бы держала его за плечи, запустив в них ногти, запрокидывала бы голову и кричала, закатывая глаза от боли, переходящей в острое удовольствие. Эти мысли сменяются другими, о том, что он должен сделать с нею, о том, как привяжет её тонкие запястья к столбу на площади — грубая веревка оставит ссадины на нежной коже — соберёт в кулак её волосы и проведёт клинком по беззащитной шее. И эта фантазия ничем не хуже предыдущей. Верховный эпистат явственно теряет рассудок. Тизиану не по себе от всего этого. Он уверен, что Эва погибла в пустыне сразу после побега, о чём и говорит другу однажды вечером. Они тогда вернулись в охотничий посёлок после очередного дня, когда эпистат носился по городу в поисках своего миража по имени Эвтида. И вот сидят на жестких лавках, ужинают. На столе перед ними свежие фрукты, горячие ещё лепешки, фасоль с овощами в больших мисках. За соседними столами галдят охотники. Амен ни на что не обращает внимания. Эпистат выглядит загнанным и уставшим. Он смотрит в одну точку, и его бесцветные глаза сейчас напоминают стекло в обрамлении покрасневших век. Тизиан знает, что охотники уже шепчутся у него за спиной, обсуждая резкую перемену в своем командире. Нет, конечно, друга можно понять — самолюбие задето, но поискал уже везде, пора бы и остановиться. Кроме того, пока Амен занят своими совершенно бесплодными поисками, дисциплина в отряде серьёзно расшаталась. Парни то и дело напиваются, патрулируют город как попало, ввязываются в драки и намного больше внимания уделяют местным девушкам, чем своим прямым обязанностям. Тизиан уныло смотрит в стол, отодвигает миску с бобами, жуёт губы. Ему хочется сказать что-то уместное, что-то полезное, но все эти утешительные разговоры по душам — совсем не его конёк. Потому решает давить на то, что главному охотнику близко и понятно — на чувство долга. — Амен. Фараон тебя в Фивы отрядил, чтобы ты повинных в хвори шезму искал. Дойдут до него слухи, что ты все силы бросил на поиски девицы, которой в живых уже нет. Думаешь, доволен будет работой твоей? Амен смотрит исподлобья тяжёлым, давящим взглядом. — Жива она. Точно знаю. Эпистат и сам не понимает, почему так уверен в этом. Будто подсказывает какое-то особое чутьё — но не то, которым он видит черномагов. Это что-то совершенно новое, настроенное на единственного человека. Более того, он совершенно уверен, что в Фивах и окрестностях Эвы уже нет, и прочёсывает город, скорее, из упрямства и необходимости делать хоть что-нибудь осмысленное. Тизиан упорствует: — Да ты сам посуди, куда она податься могла? Без связей, без денег. — Были деньги, Тиз. Она собрала, когда уходила. Это впервые, когда Амен говорит что-то о той ночи. И говорит не сердито, а с какой-то затаённой болью. Тиз, отпив пива, рассеянно крутит в пальцах чашу, и, глядя в сторону, спрашивает неуверенно: — Расскажешь? Амен, немного помолчав, отвечает: — Всё это не делает мне чести. Шёл к ней, надеялся, что не знает ничего, что писарь она. Бестолковый, неумелый писарь. Хотел расспросить. Жаль её было, не знал, как поступить. — Не только тебе было её жаль, — Тизиан заглядывает в лицо другу, но тот этого не замечает, как будто провалившись в воспоминания. Продолжает монотонно: — Она той ночью была... не такая, как обычно. Чашу мне протянула, из которой сама пила. Я выпил тоже. Потом яд этот подействовал. Она деньги собрала, кинжал мой вытащила и ушла. Вот и всё. — Порошка тебе, меж тем, добавила ровно столько, чтоб не помер. А на кровать она тебя как затащила? — не может удержаться Тиз от ехидного замечания, хотя и так понятно всё, конечно. Амен опускает глаза. — Сам лёг. С ней. Тиза вдруг осеняет, он не знает, как спросить, и нужно ли вообще. Но избавиться от назойливой мысли не получается. — Амен, а?.. Хм. Когда охотники тех черномагов из Гермополя лупили, а ты не мешал?.. надеялся, что изобьют до смерти или до беспамятства? Они бы тогда никак на неё указать не смогли бы. Эпистат отворачивается. Всё понятно без слов. Помолчали. Тизиан участливо хлопает друга по плечу. — Мертва она. Забудь. Отчаянная была девчонка, этого не отнять. Знаю, что приглянулась тебе. Да только её все равно казнить бы пришлось, окажись она шезму. А она и была, раз сбежала. Заканчивай эти поиски. Эпистат ничего не говорит больше, только упрямо головой дёргает и уходит. Не говорит он и того, что побег — не единственное доказательство. Умалчивает, что девушка сама призналась во всём. Тизиан уверен, что друг уймётся, перевернув Фивы по камушку, и действительно, не обнаружив и следа Эвтиды в городе и ближайших пригородах, Амен постепенно возвращается к делам. Регулярно ездит проверять гробницы в долине царей — все ли запечатаны, выступает перед горожанами, убеждая их, что от черномагов одно лишь горе, подолгу читает лекарские отчёты, ведёт переписку с фараоном. Быстро восстанавливает дисциплину в отряде, руководит патрулями, и в целом, становится привычным, спокойным, чуть отстранённым Верховным эпистатом. Тизиан уже вздыхает с облегчением, думает, миновало это безумие, дела теперь, как прежде, пойдут. И всё действительно идёт, как прежде — около полугода. Пришёл новый донос, даже не один, несколько — давненько такого не было. Амен ожил, приободрился, наконец, настоящее дело намечается. Отловили с десяток шезму сразу — охотники ликовали и радовались лёгкой добыче и тому, что владыка непременно вознаградит за хорошую работу. Церемониться с черномагами никто не стал — на следующий же день все они построены на помосте рядком. Эпистат равнодушно режет глотки — одному за другим, каждый раз представляя тонкую шейку Эвтиды и прикидывая — смог бы? Не смог? Помост липкий от крови, черномаги хрипят, люди вокруг замерли, потрясённые жестокой расправой. Кто-то отворачивается, плачет. У кого-то от демонстрации насилия возбуждённо горят глаза. Амен обводит толпу жёстким взглядом, напоминая горожанам, что ждёт всякого шезму, пока он здесь Верховный эпистат. Приговорённые не вызывают у него жалости. Он множество раз видел омерзительные последствия их «заказов», поэтому вполне уверен в том, что делает. Прибыв в поселение, отправляется в баню, долго смывает кровь. Он уже забыл лица тех, кого казнил сегодня. Перед глазами снова только её образ, Эвтиды. Её ладная фигурка, изящные запястья, звенящие браслеты. Её золотые зовущие глаза. Её запах. Её шея, её кровь, его пальцы в её волосах. Нет, не смог бы. …Амен спит. Его сон неспокоен, он то и дело вздрагивает, бормочет что-то. Он спит, и ему снится Эва. Будто она здесь, с ним, в его доме. Она танцует под слышимую ей одной музыку. Приторно пахнет персиками, повсюду зажжены свечи, их свет делает фигурку девушки, едва прикрытую легкой полупрозрачной тканью — кусочек на груди, кусочек на бедрах, — ещё более соблазнительной, ещё более нереальной. Она томно прогибается в пояснице, проводит руками по груди, поднимает их на головой. Запускает в волосы пальцы, запрокидывает голову, прикрывает глаза мечтательно. Её движения изящны и полны желания, они лишают его воли, лишают разума. Эвтида из сна точно знает, что делает. Рисует бедрами плавные восьмёрки, руки скользят вниз по животу и ниже, чуть приподнимают крошечную набедренную повязку, дразнят. Она медленно облизывает губы, смотрит ему в глаза: — Давай же, эпистат. Сделай что-нибудь со мной. Слова, угрозы. Где же наказание?.. Повторяет в сновидении те дерзкие слова, брошенные однажды. Девушка медленно подходит ближе, вызывающий взгляд, вкрадчивый голос: — Почему ты больше не ищешь меня, господин? Амен завороженно смотрит, как она приближается. Кажется, стоит только протянуть руку — и он коснётся нежной кожи, поймает её, чтобы больше не отпустить. Ему хочется любить её. Ему хочется сделать ей больно. Хочется сломать это хрупкое тело своими руками. Хочется боготворить его. Он жаждет. Он ненавидит. Он делает к ней только шаг — и просыпается. Просыпается, тяжело дышащий, мокрый, возбуждённый, униженный. Проклятая шезму отняла у него покой. Она запустила яд в самое его сердце, она отравила его, почти свела с ума. Она ускользает от него даже во сне. Поднимается до рассвета, начинает сборы в дорогу. Нужно ехать. Куда угодно, лишь бы не сидеть на месте. Смотрит карту, выбирает город наугад: не слишком далеко, не слишком близко. Тизиану поручает присматривать в его отсутствие за работой лекарей и прочих, руководить патрулированием города. — Завтра с рассветом еду в Ком Омбо. Ты останешься здесь, присматривать за всем. Тизиан растерян: — А что там случилось, что требуется твоё присутствие? И почему один отправляешься? Тиз в первый раз видит друга таким неуверенным, он не отвечает на расспросы, продолжая аккуратно складывать в походную сумку смену одежды и запас провизии. Тизиана резко осеняет, и он чуть не кричит от возмущения: — Её искать едешь? Амен, это помешательство! Эвтиды там нет, её нигде уже нет! Он долго пытается образумить друга, говорит, что фараон будет недоволен, что охотники совсем распоясаются без него, будут хек хлестать вечерами, им нужно настоящее дело, а не только город по ночам патрулировать. Но Амен молчит и смотрит мимо, рассеянный, несобранный. Проводит день, раздавая своим людям указания, отмахивается от Тизиана, как от назойливой мухи, ничего не объясняет. Да и что он может сказать? Что приснившийся приторный аромат персиков так и изводит его весь день, уводя прочь из поселения? Что неизвестное предчувствие настойчиво указывает направление? Исфет, почему он так желает именно её? Наглую шезму, что обвела его вокруг пальца. Почему не обычную, нормальную женщину, которую Амен мог бы поселить в своём большом доме в Мемфисе, она бы терпеливо ждала его, окружила бы заботой, носила бы его детей. Воображение тут же услужливо подсовывает Эвтиду с круглым животиком, на что эпистат злобно скрипит зубами. Амен уезжает. Что ведёт его? Боги? Знаменитое чутьё? Или крепкая, противоестественная, нежеланная связь, возникшая, кажется, ещё там, в Гермопольской подворотне? Тиз угрюмо смотрит вслед отъезжающей колеснице. Дни сменяются неделями, эпистата нет подозрительно долго, и Тизиан уже начинает беспокоиться, не случилось ли какой беды. Но вот, во время вечернего патрулирования, видит в доме друга свет и направляется туда, сердито хмурясь. Вернулся и даже не дал знать о себе! Тизиан стучит в дверь и, не дожидаясь ответа, заходит. Амен сидит за столом, что-то пишет, разложив на столе карту. Услышав, что в дом зашли, резко встаёт, смотрит на друга в упор. — Я её видел. Она жива. Сбежала от меня снова, но передала привет. На его лице гуляет зловещая улыбка, во взгляде, обычно спокойном, то и дело мелькает что-то лихорадочное. Тизиан с ужасом понимает, что Амену нравится эта игра. Он в восторге.