Пожелай мне хорошей охоты

— Эвтида, милая, подойди пожалуйста. Старый Климен ждёт в дверях, пока девушка закончит с очередным посетителем. Она быстро выдаёт мужчине, печально держащемуся за щеку, порошок от зубной боли и подходит к наставнику. Они оба провожают глазами пациента, который опускает монеты в чашу и удаляется. Эва вопросительно смотрит на Климена. Он похлопывает её по плечу. — Поручу тебе сегодня сложного пациента. Несколько глубоких ран, уже довольно грязных, рана на затылке. Сильный жар. Мужчина без сознания, думаю, от удара по голове и обезвоживания. Девушка удивлённо вскидывает брови. — Что же с ним приключилось? Подрался с кем? Старик неторопливо проходит в комнату для приема больных, бросает мимолётный взгляд в окно, присаживается на стул. Эва садится напротив, внимательно слушает. — Там какая-то нехорошая история, — рассказывает Климен. — Атух, козопас с окраины, вчера вечером вёл стадо домой. На подходе к городу нашел едва живого человека, раненого, без сознания. Рядом с ним было несколько мертвых тел, таких людей, которых… не то, чтобы жалко. Думаю, разбойники увидели в уставшем путнике лёгкую добычу, а он оказался не так прост. С ними разделался, но и сам целым не ушёл. Целительница хмурится. Климен продолжает: — Неизвестно, сколько он там пролежал, но раны уже выглядят довольно плохо. Если бы козопас не свернул с обычной своей тропы, чтобы жене трав нарезать, несчастный так и умер бы там, за кустарником. Ну и, значит, Атух побежал за братьями, дотащили бедолагу, уложили у себя дома, а утром пришли за мной. Был я у него ещё до рассвета, раны обработал, зашил, отвара сонного влил в рот. Пусть спит пока. Очнётся, будет больно. — А что же я могу для него сделать, господин? О ранах ты ведь позаботился уже. Эва встревожена, но не удивлена. Она далеко не наивна и понимает, что в крупном торговом городе всяческие пороки цветут пышным цветом. На окраинах промышляют разбойники, на базаре — карманники. Одинокому путнику нигде не безопасно. — Я был у него утром, очень рано, — со старческой неторопливостью продолжает Климен. — Ты, как закончишь здесь, сходи тоже. Промой раны, смени повязки, дай что-нибудь от лихорадки. По утрам я буду приходить, а ты — вечером. Чуть позже, как понятно с ним будет, перенесём сюда. Комнаты для больных у нас сейчас свободны. — Вряд ли бродяга сможет заплатить, - с некоторым сомнением говорит Эва. Она знает, что учитель работает в основном с уважаемыми людьми, и далеко не бесплатно, а его помощники принимают всех, но тоже за оплату, хоть и небольшую. Климен улыбается. — Раз уж судьба привела нас к нему, то поможем. Не настолько мы бедны, чтобы бросить в беде человека, хоть он и не сможет заплатить. Старый лекарь встаёт и направляется к выходу. — Только не забудь, как пойдешь, взять чистые бинты, мазь, отвар. И обязательно вернись до темноты. — А как же?.. Наставник, постой, а если он вдруг очнётся, что мне с ним делать? Какой-то глупый вопрос, но она растеряна. Зубная боль, тошнота, бессонница — вот недуги, с которыми она обычно работает. — Да ничего тебе с ним не нужно делать, милая, — Климен ободряюще похлопывает девушку по спине. — Ежели очнётся, придёшь, скажешь мне. Но это вряд ли произойдёт сегодня, парень совсем плох. А тебе беспокоиться не о чем, руки у тебя умелые, ловкие. Уж раны промыть и повязки сменить сможешь. Приветливо кивает и выходит. Эвтида взволнована и горда, что ей доверили «сложного пациента». Девушке немного боязно, и вместе с тем не терпится приступить к настоящей работе. Она прекрасно понимает, что ей необходим опыт. Славно, если получится остаться здесь, в этом городе, с этими людьми, но, если вновь придётся уезжать, с навыками лекаря нигде не пропадёшь. День проходит, как обычно. Пациентов сегодня не слишком много. Рыбак, распоровший себе ладонь тростником. Мужчина, тяжело кашляющий и покрытый странной сыпью. Его она отправляет к господину лекарю, на этот случай её знаний пока не хватает. Эвтида заканчивает дела задолго до заката, тщательно прибирает приёмную и быстро складывает всё необходимое в сумку. Итак, чистые бинты, настой на спирту для обработки ран, заживляющая мазь, сонный отвар, снадобье от лихорадки. На всякий случай берет порошок, снимающий боль. В приемной комнате есть небольшая ниша, скрытая занавесью, где всегда стоит таз и кувшин с водой. Девушка умывается, заплетает волосы в тугую косу. Сумка собрана, Эвтида готова. Где живёт козопас Атух со своими многочисленными братьями, их жёнами и детьми, она знает — идти придётся на окраину. Не теряя времени, выходит, бодро шагает по улицам полюбившего ей города. Её путь пролегает мимо базарной площади. Торговцы уже разошлись, но над площадью всё ещё витают ароматы пряных специй и сладких фруктов. Эва улыбается и с наслаждением вдыхает все эти запахи. Идёт, рассматривая аккуратные домики. Небольшие глиняные хижины, реже встречаются богатые каменные дома. Жилища, на первый взгляд, одинаковые, всё же отличаются. Вот нехитрая роспись вокруг окна, кажется, изображена виноградная лоза. Вот ставни украшены искусной резьбой. У другого дома заботливая хозяюшка высадила кустики мяты прямо под окнами. Эвтида, не сдержавшись, срывает несколько остро пахнущих листочков, растирает пальцами, один отправляет в рот, жуёт, долго перекатывает языком комочек свежего вкуса. Ей действительно полюбилась Напата. Эва встретила здесь отзывчивых, приятных людей, и, прожив совсем недолго, уже успела заслужить доверие и уважение горожан своей прилежной работой. Внезапно принимает решение остаться в этом городе во что бы то ни стало, сделать для этого всё и даже больше. Пусть здесь для неё будет новое начало. Начало пути, не омрачённого горестями. Новый дом, новые друзья, новое ремесло. Вот уже виднеется дом козопаса — расположен он между городом и сельскохозяйственными угодьями. Строго говоря, дом принадлежит не ему одному. Атух живёт здесь с женой, детьми, тремя братьями, их жёнами и их детьми тоже. Каждый раз, когда кто-нибудь из братьев принимал решение жениться, к дому добавляли большую, на несколько комнат, пристройку. Из-за всех этих переделок снаружи дом выглядит совершенно нелепым образом, а внутри и вовсе напоминает лабиринт. За домом расположены загоны для коз, маленькая банька (такой большой семьёй не с руки ходить в городские), хозяйственные помещения, небольшой сад. Она была здесь однажды, когда приносила жене Атуха, недавно родившей, травяной сбор. С другими его братьями и их многочисленными домочадцами она не знакома. Атух, сидевший на пороге, встаёт ей навстречу. Он высокий, смуглый, жилистый. Не хмурый, но и не улыбчивый, спокойный, умиротворённый. — Добрый вечер, Эвтида, — берёт крепкими ладонями её пальцы, осторожно сжимает. — Господин лекарь сказал, ты вечерами приходить будешь. — Да, — кивает девушка. — Пока больного нельзя перевезти к нам в лекарскую, так и будет, наверное, у вас. Буду приходить, менять повязки, давать лечебные отвары. Господин Климен говорит, он совсем плох? — Совсем или не совсем — это богам решать, — морщится Атух. — Но выглядит скверно, это правда. В сознание не приходил пока. Обтирали его, чтобы жар унять, но толку от этого никакого. Ладно, пойдём, проведу. В следующий раз, как придёшь, просто заходи сама. Проводит её в дом. После мягкого вечернего света глазам Эвы сложно привыкнуть к полумраку, и первые мгновения она совсем ничего не видит. В доме душно. Пахнет готовящейся едой, детскими пелёнками; маслами, которыми женщины любят натирать тело и волосы. Множество комнат, коридорчиков, дверных проёмов, занавешенных плотной тканью. Проходя через весь дом, девушка становится невольной свидетельницей повседневной жизни этой большой семьи. Из комнат то и дело доносятся голоса, детский плач, смех, топот ножек, ласковые увещевания, строгие окрики. — В старой спальне устроили его, она дальше прочих комнат, и там потише, — поясняет Атух. Мужчина проводит Эву вдоль длинного коридора, в этой части дома действительно намного спокойнее. Останавливается, слегка отодвигает заневесь, прикрывающую вход в комнату, коротко кивает. Целительница незаметно вытирает об одежду взмокшие ладони, тихо проходит. Атух за ней не идёт, слышно его удаляющиеся по коридору шаги. Перед Эвой предстаёт небольшая спальня: слева у стены кровать, рядом с ней маленький столик, с горящей на нём свечой. У окна стол побольше, рядом — огромный сундук. В тесном помещении темно, как в гробнице. Окно закрыто ставнями, тонкая свеча совсем не разгоняет мрак. Царит тяжёлый, гнилостный запах. На узкой кровати смутно угадывается силуэт человека, Эва слышит его хриплое дыхание. Глаза никак не привыкнут к темноте, она решительно подходит к окну, настежь распахивает ставни, впуская в комнату свет и воздух. Делает глубокий вдох, оборачивается к лежащему на кровати. И не может выдохнуть. В горле возникает нервный спазм. Сердце пропускает удар. Тело мгновенно костенеет и покрывается холодным потом. Незримый бог. Это невозможно. Это невозможно! На задворках города Напата, в доме козопаса на узкой кровати лежит Верховный эпистат. Амен. Здесь. Первый порыв — выпрыгнуть в окно за спиной, которое она сама только что распахнула — и бежать. Бежать, насколько хватит сил. Подальше отсюда, прочь от этого человека, каждая встреча с которым сулит смерть. Но предательские ноги мелкими, деревянными шажками несут к нему. Подошла. Стоит молча, недвижимо, едва дышит от шока и потрясения. Рассматривает его в надежде, что глаза обманывают. Но нет. Это он. Высокий, занимающий всю небольшую кровать. Белые волосы посерели и неопрятно слиплись, голову пересекает повязка. Скулы заострились, лицо выглядит худым и изнурённым. У Амена явно сильный жар. Он хрипло, с усилием, втягивает воздух и отрывисто выдыхает. Волосы у лба мокрые от пота. Чувствительная кожа, покрасневшая от солнечных лучей, покрыта ссадинами и пылью. Руки до того грязные, что проклятые знаки на пальцах почти не разглядеть. Что за демоническое чутьё снова привело его к ней?! Как это вообще возможно? Эвтида мнётся у кровати, стараясь не расплакаться. Трёт ладонями лицо, вздыхает тяжко, подходит к окну, потом — обратно, снова рассматривает лежащего без сознания эпистата. Мечется по узкой спальне от стены до стены, потирая лоб, пытаясь ухватить из роя панических мыслей хоть несколько разумных. Не может решиться ни на что: боится подойти и осмотреть его раны, уйти тоже что-то не даёт. Снова подходит, жуёт губы, больно кусает щеку изнутри и осторожно садится на край кровати, готовая сорваться с места, едва он только шевельнётся. Ладно. Ладно. Сейчас он не опасен. А она собирается стать лекарем. Должна сделать то, зачем пришла, а потом уже думать. Осторожно, сдерживая дрожь в руках, сдвигает вниз тонкую серую простынь, укрывавшую эпистата; отмечает, какая горячая и неприятно-липкая у него кожа. Двигает ближе свечу на низком столике. Множество мелких ссадин, на которые можно даже не обращать внимания. Длинный порез между шеей и плечом. Немного левее — и Амен уже стоял бы перед Анубисом. Рана зашита и выглядит чисто. Эва снимает повязки с предплечий и морщится. Резаные раны, очень глубокие, будто он руками закрывался от ударов ножом. Они воспалены, наверняка туда попал песок и разная грязь. Но с этим вполне можно справиться. Шумно выдохнув, готовится осмотреть рану на животе. Судя по всему, запах исходит именно от неё. Аккуратно разрезает промокшую повязку и хмурится. Рана через полживота, от бока до пупка, вызывает тревогу. Климен её зашил, но рубец вздулся, кожа вокруг припухшая, горячая и покрасневшая. Пахнет гнилью. Сочится желтоватая сукровица. Всё это совсем нехорошо. Эва несколько раз сжимает и разжимает кулаки, пытаясь собраться, и приступает к работе. Ловкие руки действуют будто отдельно от разума — промывают раны, аккуратно наносят мазь, накладывают свежие повязки. Пока руки заняты, мрачный хоровод заводят упаднические мысли: «Что я делаю? Кого лечу? Напоить его ядом, и в Дуат это всё. Никто и не поймёт, от чего умер». Нет. Просто делать своё дело. Не сомневаться. Не думать, кто перед ней. Дышать. В процессе работы девушка то и дело настороженно поглядывает на лицо эпистата — вдруг вот-вот очнётся? После, бережно поворачивает голову мужчины набок, снимает бинты. Ничего непоправимого, почти царапина, ну и отёк, конечно. Эва даже удивлена, думала, тут всё намного хуже. Сомневается, так ли необходима в этом случае мазь и повязка, но решает на всякий случай намазать и обмотать. Осталось напоить его нужными травами, и можно уходить. Наливает немного сонного отвара в маленькую глиняную плошку, туда же сыпет порошок, избавляющий от боли. Приподнимает Амену голову и медленно, по капле, вливает снадобье ему в губы, иссохшие до кровавых трещин. Теперь снадобье, снимающее жар. Эвтида срывает восковую крышку с крошечного кувшинчика, даёт Амену и его. Рассеянно утирает большим пальцем каплю, сбегающую из уголка его рта. Тщательно прибирает за собой — грязные ткани в корзину на полу; чистые бинты, мази, открытые кувшинчики с отварами оставляет на столе у окна. Ну вот, дело сделано. Эва потеряно стоит рядом с кроватью, переступает с ноги на ногу, будто не понимая, что делать дальше. Садится обратно. Рассматривает, нахмурившись. Пытается понять, что чувствует. Пытается вызвать в себе гнев, ярость, ненависть к нему, но безуспешно. Перед ней лежит не Верховный эпистат, не грозный палач, а просто больной человек. И ей его жаль. Как было бы жаль красивого дикого зверя, затравленного и истерзанного. Она злится на себя за эту жалость, но ничего поделать с собой не может. Ярко-красные пятна от солнца на лице и на груди, пересохшие губы. Сколько он так пролежал на солнцепёке, раненый? Лицо Амена осунувшееся, но совершенно безмятежное, такое же красивое, каким оно сохранилось в её памяти. Высокие скулы, светлые пушистые ресницы, безукоризненные черты. На нём нет дорогих браслетов, украшенного пояса — не осталось вообще ничего ценного, только колечки из уха не вырвали. Судя по всему, колесницы и лошади эпистат тоже лишился. Значит, кто-то из разбойников точно смог унести ноги. Сбыть всё это добро в таком крупном городе не составит труда. Атух и его братья, конечно, никогда в глаза не видели Верховного эпистата. Климен, очевидно, тоже — раз и он не понял, кто перед ним. Эва укрывает мужчину простынью, отодвигает влажные волосы с его лица осторожным жестом. Девушка в замешательстве. Что ей делать? Неужели снова бежать, как загнанная пустынная лисица? Бросать прекрасного наставника, хорошего друга, дом, в котором ей рады? Оставлять позади город, который полюбился ей? Искать новое место, забиваться в новую нору? Вновь налаживать связи, вновь просить у кого-то помощи и снисхождения… Сколько раз ей ещё предстоит так спасаться? И на милость Амена рассчитывать не стоит. Он тогда сказал ей: «Будешь о быстрой смерти просить, покараю своей рукой». И ведь покарает, не пожалеет. До Эвы доходили слухи о массовой расправе над шезму в Фивах, когда Амен привязал сразу несколько черномагов на помосте и методично вскрыл глотки одному за другим. Да так, чтобы они помучились ещё. Люди говорили, крови было так много, что она стекала с помоста, заставляя зевак оскальзываться на мокрых камнях. Стоявшим в первых рядах во время казни забрызгало лица. А эпистату всё нипочём — стоял, как всегда невозмутимый, уверенный в своей правоте. Слушайте — сказал — последнюю песнь черномагов. Вот и ей, очевидно, суждено спеть подобную. Эва прячет лицо в ладонях и не может сдержать тихих всхлипов. Что она наделала? Может, исчезла бы тихо, не насмехаясь, он бы успокоился рано или поздно. Но такого унижения не спустит и не простит, нет. Как не простит и того, как именно Эва задержала его у себя той ночью. Того, что она использовала его слабость к ней, сыграла на его желании, целовала, прижимала к себе, позволяла себя ласкать - а потом посмеялась и ушла. Такого ни один мужчина не простил бы, а этот — и подавно. Нужно было сделать всё иначе, мягче, хитрее. Но что теперь об этом думать? Догорает, потрескивая, свеча. Спящий Амен хрипло, болезненно дышит. Девушка сидит на краешке кровати, горько уставившись в пространство. В открытое окно деликатно заглядывают последние закатные лучи. Эва, спохватившись, вскакивает на ноги — ей нужно успеть вернуться до темноты, учитель говорил, что небезопасно ходить по городу ночью. Бросает последний растерянный взгляд на лежащего, подхватывает сумку и тихо выходит. Быстро шагает по вечернему городу, уже не обращая внимания ни на что, с пустотой в глазах, погруженная в невесёлые мысли. Отчаянье накатывает удушливыми волнами, вызывает тошноту. Неужели все усилия были напрасны? Может, Амену действительно помогают боги? Может, она должна наконец встретиться с ним лицом к лицу и принять неизбежное? Эва попыталась перехитрить судьбу, но ничего хорошего из этого не вышло. Наверное, она должна была умереть ещё тогда, в Фивах, вместе с друзьями, но пошла наперекор воле богов, и теперь они недовольны. С некоторым удивлением осознаёт, что уже стоит перед домом Климена, даже не заметив, не запомнив, как добралась. Следовало бы посетить купальню, но сил ни на что нет, и девушка, с трудом передвигая ноги, идёт к себе, ощущая гадкую слабость в теле. Она не переодевается, не умывается, даже не пытается уснуть, ночь напролёт бессмысленно смотрит в стену покрасневшими сухими глазами. Начинает собирать вещи неловкими деревянными движениями, потом вытряхивает всё обратно. Тряпьё так и остаётся лежать на полу неопрятной грустной кучей. К утру решение так и не принято. Она не может остаться. И сбежать от него не может. Амен израненный, ограбленный, без сознания — но он всё равно здесь, всё равно нашёл её, хоть и не ведает этого. И будет находить каждый раз, куда ни бежала бы. Эва чувствует себя тонущей лодкой, маленькой и жалкой, гибнущей в равнодушных водах стремительного Нила. Похоже, единственное, что остаётся — самой выбрать, как умереть. Завершить жизненный путь своим решением, на своих условиях, а не захлёбываться кровью на глазах у возбуждённой от насилия толпы. Это будет последняя победа. Пусть она умрёт, но Амен не получит желаемого, не сомкнёт на её шее рук. Эвтида так и останется шезму, которую он не поймал.