Пожелай мне хорошей охоты

Так и не поспав ночью, Эва нехотя одевается и приводит себя в порядок. Её мутит от одной только мысли о предстоящем дне. Пациенты, осмотры, необходимость общаться… Девушке хочется остаться в спальне и погрузиться в уныние с головой. Наверное, стоит сказаться нездоровой, но для этого нужно выйти из комнаты. С трудом передвигая непослушные ноги, Эвтида идёт на завтрак. Тело её вялое, мысли упаднические, заторможенные. Она не перестаёт гадать, как Амен попал в Напату, что привело его сюда, и какую казнь он для неё изберёт. А ещё мысленно перебирает известные ей яды, раздумывая: отравить ли эпистата или отравиться самой и покончить уже со всем этим раз и навсегда. Или стоит попробовать уйти снова и перебираться из города в город, нигде надолго не задерживаясь? Спустившись на кухню, здоровается с Клименом и Нурием, и, несмотря на своё состояние, быстро подмечает неладное. Климен, человек весьма жизнерадостного склада, сидит, мрачнее тучи. Нурий не заливается, как обычно, соловьём, не жестикулирует, не вскакивает ей навстречу. Мгновенно появляется предчувствие беды. Эва садится за стол, непонимающе переводит взгляд с учителя на друга и обратно. — Что стряслось? Она не узнаёт свой голос — сиплый, простуженный, безэмоциональный. Климен прочищает горло. — Эва, ты ещё не знаешь. Да и откуда тебе?.. Дурные вести сегодня для нас, и для всех — в город пришла чёрная хворь. Девушка пораженно приоткрывает рот. — Но как же так? Я думала, до нас не доберется эта беда! Лекарь устало вздыхает и потирает лоб. Нурий, угрюмо жующий завтрак, никак не комментирует это. — Теперь, дети, вам придется учиться намного быстрее, и работать намного, намного больше. Я буду заниматься хворью. Как и все целители города, прошедшие обучение. Никакого лечения несчастным предложить мы не можем, но облегчить страдания — обязаны. Все остальные больные лягут на плечи помощников, воспитанников, учеников. Эва, к нашему избитому бродяге будешь ходить сама. Всегда возвращайся до темноты. Если не успеешь — оставайся на ночь в доме Атуха. Подобные сложные времена всегда порождают нечистых на руку людей, охочих до лёгкой добычи. Эвтида глупо моргает и молчит, не в силах произнести хоть что-то разумное. Климен продолжает: — Да, и город закрыт приказом номарха, дабы не допустить распространение хвори. Караваны и торговые корабли впускать не будут, выпускать, разумеется, тоже. Эва ошеломлена. Мало ей эпистата под крылышком, ещё и эта беда! Жизнь в Напате становится слишком уж нескучной. Да ещё город закрыли. Все её заранее предусмотренные пути побега оказались недоступны. Можно сбежать и одной, конечно. Не с караваном, не кораблём. Одному человеку легко пройти мимо патрулей, но далеко ли уйдёт одинокая молодая женщина? Её ограбят и убьют, едва она выйдет за границы города. Эвтида, не проглотив ни крошки, уходит к себе — готовиться к непростому дню, первому из череды подобных. Началось неспокойное, изматывающее время. С утра, на рассвете, Эва бежит в дом Атуха, выхаживать Амена. Его раны заживают прекрасно, не считая той, что на животе. Она-то и беспокоит девушку, каждый раз она приносит порошки, мази, травы, но от этого никакого толку. Однажды решается вскрыть воспалившуюся рану, хорошо промывает её, с ужасом глядя на вытекающие струйки жёлто-зелёного гноя. Зашивает заново, в надежде, что эта процедура поможет. Размышлять и сомневаться у неё нет ни сил, ни времени. Она делает свою работу, стараясь больше не рассматривать его лицо, не раздумывать над своим сомнительным будущим и ежедневно гонит прочь соблазнительные мысли о том, что проще и лучше было бы прикончить эпистата и жить спокойно. У него не сходит лихорадка. Амен всё время горячий, будто из печи, весь покрыт испариной. Эва в каждый свой визит обтирает его влажной тряпицей, одновременно желая и не желая, чтобы ему стало лучше. Сейчас его нездоровье отмеряет время её жизни. Днём она не успевает поворачиваться, принимая больных. Климен, как и прочие обученные целители города, без устали обходит дома, отмеченные хворью. Он утешает, помогает снять боль, но не даёт никому ложной надежды. С каждым днём количество заболевших растёт. Конечно, в эти сложные времена есть и те, кто остаётся лишь в выигрыше. Изготовители амулетов и татуировок, отгоняющих злых духов, трудятся без отдыха, заработав за пару-тройку дней больше, чем за несколько предыдущих лет. Жрецы десятками получают заказы на написание книг мёртвых для почтенных, богатых горожан. Эва думает, насколько же неправ был эпистат, когда утверждал, что эпидемия выгодна лишь шезму. Хотя, наверняка черномаги города тоже получили немало жирных заказов, но об этом девушка ничего не знает и знать не хочет. Вечером, неизменно стараясь успеть до заката, она вновь торопится к Амену. Рана на голове затянулась, и Эва не понимает, почему он всё ещё не очнулся. Хотя молит богов, чтобы этого не произошло в ближайшие дни или не произошло вовсе. Вернувшись домой, изучает свитки, переписывает себе самое важное, учит наизусть проявления различных болезней. Беседует с Клименом, который тоже не спит ночами, пытаясь вывести более действенные элексиры, утоляющие боль. Мысли о добровольном уходе из жизни всё ещё крутятся где-то на краю сознания, но, как бы смешно это ни звучало, сейчас девушке просто стыдно оставить Климена и Нурия без помощи и отвлекать их от важных дел своей смертью. Конечно, всё это отговорки. Она и сама понимает, что, независимо от обстоятельств, ей просто хочется жить. Однажды ночью Эва приносит наставнику в кабинет молоко и мёд, чтобы немного подкрепить его. Пожилой лекарь, обычно такой деятельный и энергичный выглядит сейчас уставшим стариком. Да и Эвтида стала бледной тенью себя самой — под запавшими глазами залегли тени, девушка измотана до предела. Её дни беспокойны и наполнены работой, ночью мучает бессонница, а когда всё же удаётся уснуть, снятся такие кошмары, после которых она просыпается с дрожащими руками. Короткий, тревожный сон совсем не восстанавливает силы. — Сегодня приходил мужчина, — целительница садится на лавку и начинает разговор. — У него какая-то опухоль в животе, жалуется на боли. Я сказала ему завтра снова заглянуть. — Марихуана. От боли это поможет ненадолго, а больше мы для него ничего не сможем сделать, — отвечает Климен, даже не подняв головы от рабочего стола. Он бесконечно пишет и переписывает составы снадобий и эффект, который они производят на больных хворью, пытаясь найти самые действенные ингредиенты. — Как твой бродяга? Девушка вздыхает, опускает глаза. Она так и не решилась рассказать наставнику, что за «бродягу» лечит. Не хочет лишних расспросов. — Ещё не очнулся, хотя голова уже в порядке. На животе рана немного лучше, но всё ещё вызывает беспокойство. — Травмы головы, Эва, — Климен бросает на девушку быстрый взгляд из-под бровей и возвращается к своим папирусам. — Никогда не знаешь, к чему они приведут. Может быть, он очнётся завтра, но разум его будет помутнён. Может быть, не очнётся вовсе. Что очень даже вероятно, поскольку таким образом он скоро умрёт от истощения. Эвтида резко поднимается, едва не опрокинув шаткую лавку. — Пойду я, господин. Скоро уж рассвет. Нужно подремать хоть малость самую. Ты тоже себе отдых давай. — Доброй ночи, милая, — старик приветливо улыбается помощнице и вновь опускает взгляд в свои записи. Эва уходит к себе, опускается на кровать, устало трёт руками глаза. Знал бы учитель, кто именно лежит с пробитой головой в несуразной лачуге Атуха, мигом бы отбросил свои свитки. Незримый бог! Как могла она раздумывать всерьёз о том, чтобы напоить эпистата ядом? Если он вдруг умрёт, и помыслить нельзя, чтобы как простого бедняка его в песок закопать и забыть. Амена, конечно, давно ищут. Путь человека столь высокого ранга проследить несложно, а значит, едва город откроют, здесь объявятся охотники во главе с верным Тизианом. Лекари, не уберёгшие Верховного эпистата будут быстро найдены. А там никто не станет разбираться, сколько усилий было приложено — накажут всех причастных. Даже если сама она каким-то чудом успеет ускользнуть, обвинят во всём старика Климена. Поручил выхаживать такого важного господина ученице — и не важно, что тот в жизни не видел Амена и просто не понял, кто перед ним. Неважно, что лекарь, отдыха не зная, за хворыми ухаживал. Никто об этом не подумает. Репутация Климена будет уничтожена, и это самое малое, что может произойти. Значит, охотника нужно привести в сознание. Но если он очнётся и увидит Эву, то, конечно, смиренно лежать и выздоравливать не будет, точно сперва придушит её. Она мысленно мечется, пытаясь найти хоть сколько-нибудь сносное решение. Причитает, злится, ругает себя, богов, эпистата, зацикленного на её поимке, весь этот город, охваченный болезнью. Урвав несколько часов тревожного сна, начинает новый день. Утром — к Амену. Он всё так же лежит бревном, рана на животе выглядит лучше — самую малость. Уже не мокнет и не пахнет, спасибо и на том. Потом — в лекарскую, работать с пациентами. Воспалённые глаза, больные зубы, порезы, ожоги, ноющие суставы — начинающая целительница уже не запоминает лиц, всё сливается в сплошную череду разнообразных недугов и жалобных голосов. Короткий перерыв на трапезу, быстро пообедать, перекинуться несколькими поддерживающими словами с Нурием, ставшим вдруг серьезным и таким же уставшим, как все они в эти скорбные дни. Парень похлопывает Эвтиду по плечу, говорит, что она прекрасно справляется. Радуется, что она с ними. Снова пациенты. Рвота, сложная беременность, носовые кровотечения, сыпь. Вечером к Амену, на окраину, почти бегом. Входит в скудно освещённую комнату, уже привычно и без робости садится на край кровати, быстро смазывает мазью почти зажившие порезы на предплечьях мужчины, снимает повязку с живота. Сердце горестно сжимается всякий раз, когда она видит чудовищный, воспалённый рубец. Пусть он враг, пусть палач. Но Эве жаль его, и она презирает саму себя за эту жалость. Эпистат бы её не пожалел. Кожа вокруг раны остаётся покрасневшей и горячей, но гной не течёт. Заживление худо-бедно началось, и в данном случае это похоже на чудо. Девушка щедро плещет свежий отвар, промокает лишнее чистой тканью. Бережными лёгкими движениями наносит мазь, накладывает чистую повязку. Всё. Отправляться в обратный путь не хочется. Эва устала, о, как же она невероятно, смертельно устала за последние несколько дней. Она поглаживает только что наложенные бинты на животе эпистата, берёт его руку в свою, меланхолично рассматривает знаки на пальцах. — Ты должен проснуться, — доверительно шепчет она бессознательному мужчине, не отпуская его ладони. — Если ты не проснёшься, у нас будут проблемы. А если проснёшься, они будут у меня одной. Нервно хихикает, осознав, как глупо выглядит, разговаривая с ним вот так, но продолжает этот лишенный смысла монолог: — Хорошо тебе, господин, лежать в праздности? Спишь себе, горя не знаешь, пока другие с ног сбиваются. Сны, наверное, видишь хорошие? А вот я возьму да и загляну в них. Собственно, почему бы и нет?.. без маски всё равно вряд ли что-то получится. Но попробовать можно? Он всё равно лежит колодой, ничего не почувствует. Если очнётся, образ её забудет, как и положено. Видно, от усталости Эва утрачивает все остатки здравого смысла, потому что как объяснить ещё?.. Ей просто хочется это сделать, и немедленно. Она азартно улыбается и склоняется над Аменом. Опускает свой лоб на его, секунду рассматривает длинные светлые ресницы и закрывает глаза, сосредотачиваясь на Ка мужчины. Позволяет мыслям течь свободно, легко дышит, расслабляется, растворяется в нём, лежащим перед ней. Открывает глаза. И видит непроглядный, застывший плотной пеленой, густо-молочный туман. Оглядывается, но разглядеть здесь хоть что-то почти невозможно. Будто какие-то невысокие строения?.. Это город? Может, деревня? — Исфет, и что я должна найти в этом тумане? Шагает вперёд, почти на ощупь, мимо смутных, смазанных образов, нутром ощущая тоску и уныние, царящие здесь. Почти сочувствует эпистату, который вынужден торчать в этом неприятном месте вот уже который день. Наконец, видит Амена. Он неподвижно сидит на пороге какого-то дома, равнодушно смотрит себе под ноги. Какого-то дома?! Это же её дом, Эвтиды! Это совершенно точно её хижина, та, в которой она жила в посёлке охотников. Эва подходит, садится рядом. Здесь, во сне, она хозяйка, ей нечего бояться. Сейчас он не опасен для неё, и она может дать себе волю просто побеседовать с эпистатом, отринув страх и робость. — Здравствуй, — мягко здоровается она. — Кто ты? Он спрашивает равнодушно, даже не подняв на нее глаз. Его отрешённый вид слегка сбивает девушку с толку. — Что ты делаешь здесь, поведай? — Я что-то потерял. Отыскать не могу. Она никогда не видела его таким уязвимым и растерянным. Выглядит, как заблудившееся дитя. И что самое странное — Эву он не узнаёт. Конечно, проснувшись, Амен бы забыл о её присутствии в своём сне, но сейчас должен узнать. Должен вскочить, начать ругаться, гневаться, угрожать. А может быть, удалось бы поговорить, даже убедить его в чем-то. Но такого Эвтида точно не ожидала. — Расскажи мне. Что ты потерял? — она настаивает, но голос тих и мягок, чтобы не разозлить, не напугать. Эва помнит, что без маски у неё мало времени, а если он начнёт проявлять сильные эмоции — и того меньше. Амен наконец обращает на Эвтиду внимание, поднимает взгляд, хмурится, сосредотачиваясь на её лице. — Я не помню, — его голос становится твёрже. — У меня было что-то важное, а теперь этого нет. Он с сомнением оглядывается по сторонам, будто только сейчас замечает весь этот удручающий пейзаж. — Что это за место? Похоже, к нему возвращается привычная собранность, Амен слегка оживает и Эва чувствует, что вот-вот потеряет связь. Он снова обращает взгляд — уже совершенно чёткий — к её лицу, протягивает к нему руку и задаёт следующий вопрос: — Я тебя знаю? Эвтиду вышвыривает из его сна одним жёстким рывком, девушка совершенно дезориентирована после сеанса онейромантии, в которой она никогда не была особенно умелой. Кубарем скатывается с кровати, пятится спиной к выходу, настороженно наблюдая, не собирается ли эпистат прийти в себя прямо сейчас. Проклинает собственную дурь — как ей в голову пришло вломиться в его сон, показать ему своё лицо? Она не удивится, если он очнётся именно после этого, ведомый жаждой мести прямиком из небытия, в котором находился до сих пор. Эва торопливо возвращается домой, уже почти стемнело, и она старается держаться не на виду, шагать ближе к стенам. С начала эпидемии процветать стали не только жрецы, лекари и маги, но и мародёры, и разбойники. Дома, в которых умирают люди, оказываются разграбленными прежде, чем выносят тела почивших жильцов. Ей совсем не хочется очутиться на пути кого-то из подобных людей. Меджаи выполняют свою работу из рук вон плохо, они браво патрулируют центр города, а на окраины даже не суются — дураков нет. По дороге Эвтида продолжает набивший уже оскомину внутренний монолог: «Если эпистат не очнётся, а умрёт, будут проблемы. Если придёт в себя, тотчас меня выдаст. Убить на месте не сможет, будет слаб. Можно попробовать убедить его не бросать меня в яму сразу, ему ведь нужно лечение, уход, а лекарей сейчас отчаянно не хватает, даже таких недоучек, как я. Убедить Амена? Пф, смешно.» Фыркает от этой наивной мысли. Добирается уже затемно, недалеко от дома встречает встревоженного Нурия, который уже собрался искать её. Парень хмурится, отчитывает, бранит, недовольный тем, как поздно она вернулась. — Времена неспокойные нынче, Эва, — сердито говорит он, беря девушку под руку. Некоторое время они сидят на пороге дома, обнявшись, ловят мгновения покоя. Её голова на его плече, и тишина их совсем не тяготит. Это хорошая, умиротворённая тишина. Они оба устали, оба подавлены происходящим и им обоим хочется чувствовать рядом дружеское плечо. Парень, кажется, смирился с тем, что Эвтида не примет его ухаживания, но у него и в мыслях нет обижаться. Он просто рад, что она здесь — хорошая подруга, умелая помощница, талантливая травница. Без её помощи им со стариком пришлось бы совсем тяжко. Работает за троих, не рассчитывает получить блага за милое личико и вообще готова весь мир потащить на худых своих плечах. — Пива? — с улыбкой спрашивает Нурий, стремясь немного развеселить её. — А потом ты примеришь то огромное платье, за это я даже разрешу снова бросить в меня сандалии. Девушка тихо смеётся и встаёт. Она благодарна другу за этот тёплый момент, немного развеявший её печаль. — Конечно выпьем, только не сегодня. А платье я берегу для паруса, помнишь? На лодку его повешу, да и уплыву подальше. — Оставь и для меня место в свой лодочке, — Нурий тоже встаёт, на мгновение утешительно сжимает её ладони. — Тебе нужен отдых, Эва. Постарайся выспаться. Улыбаются друг другу и расходятся, стремясь восстановить силы перед завтрашним днём. Эвтида берёт в своей спальне чистое льняное платье, отправляется в купальню, где освежается наскоро. Ей не терпится лечь спать, рухнуть в постель почти замертво, хоть ненадолго выпасть из этого мира, где она вынуждена без конца сражаться за свою жизнь и безопасность. Наконец, Эва засыпает, Эве снятся сны. …Чернильная тьма. Кто-то ищет её в этой тьме. Чьё-то присутствие за спиной, горячее дыхание щекочет шею, не оборачиваться страшно, обернуться — ещё страшней. Чьи-то руки грубо тянут её за волосы, наматывают их на кулак, ставят на колени. Пальцы с нанесёнными знаками, с них срываются густые, тяжёлые алые капли. Девушка понимает, что это сон, силится проснуться, но не может, тошнотворные кошмары опутали её, не отпускают. …Аш, объятый пламенем. Больные хворью дети. Мёртвый Исман открывает затянутые бельмами глаза: «Ты следующая, Эме…» Она резко садится, пытается восстановить дыхание, сердце безумно колотится о рёбра, руки дрожат, по спине стекает холодный пот. Лучше бы и не засыпала. До самого рассвета девушка сидит, устремив в окно остекленевший взгляд. От усталости и бессонницы жжёт глаза. Всё отдала бы за ночь без снов. С первыми рассветными лучами выходит, подхватив сумку, направляется по своему обычному маршруту в дом козопаса. Утренний город хорош, свеж, в нём, невзирая на происходящее, просыпается жизнь. Рыбаки возвращаются с уловом, скрипят телеги, на базарной площади перекрикиваются торговцы, раскладывая товар. Товар, которого становится всё меньше с каждым днём. Эвтида переступает порог и бесшумно идёт по многочисленным коридорчикам, мимо дверей, ковриков, пёстрых тканей. Утро ранее, и в большой семье Атуха все ещё спят. Обычно здесь царит весёлый гвалт, но сейчас — тихо. В одной из комнат захныкал младенчик и тут же притих, получив, наверное, желанную материнскую грудь. Эва идёт, тихо ступая, не хочет никого побеспокоить. Быстро проводит обработку Аменовых ранений — сама удивляется, насколько споро стала работать. Обтирает лоб мужчины влажной тряпицей, с которой по его вискам на подушку стекают капельки. Рассеянно провожает их глазами. Убирает с лица Амена намокшие пряди, мысленно усмехаясь — как быстро привыкла к нему такому — спящему и совершенно ей не угрожающему. Закончив, встаёт. Хочет встать. Запястье обхватывают тёплые пальцы, слабо тянут обратно. — Где я и кто ты такая?