Пожелай мне хорошей охоты

— Где я и кто ты такая? Его голос. Тихий, ослабевший. Но разве может быть на свете звук, громче этого голоса? Он прошивает Эву насквозь, обездвиживает, не позволяет сорваться с места и бежать. Эвтида, обмерев, переводит ошалевшие от страха глаза на Амена. В ушах звенит, по спине ползёт капелька холодного пота. Сердце панически ударяется о рёбра, когда она встречается взглядом с такими знакомыми глазами, нечеловечески светлыми, жестокими, затягивающими в свою прозрачную глубину. Бросает в жар и в холод. Сейчас он схватит её за горло. Эва вся подбирается, готовясь к тому, что сейчас произойдет, но… ничего не происходит. Амен щурится, хмурится, взгляд его такой же колючий, как обычно. Но он не орёт, не пытается подняться, чтобы сей же миг расправиться с ней. Что это с ним? Он… не узнаёт её?.. Как во сне? Девушка осторожно выдыхает, Амен отпускает её запястье, его рука безвольно падает обратно на кровать. Эва боится открыть рот и ответить ему хоть что-то, но старается взять себя в руки, изображает простодушие и говорит сипло: — Ты в Напате, господин. Амен глядит недоверчиво. — И зачем я сюда приехал? В Фивы направлялся. По царскому указанию. Морщится, прижимает ко лбу ладонь. Исфет, вот так везение! Он забыл, что был в Гермополе, и её, Эвтиду, не помнит! Может, это она случайно что-то нарушила в упорядоченном разуме эпистата, когда вломилась в его сон? Нет, скорее, разбойников благодарить нужно, которые его по голове так удачно пристукнули. Учитель же говорил, что при подобных травмах всякое случиться может. Теперь же, раз Амен жив, к лекарю вопросов не возникнет, и ей самой пока ничего не угрожает. Конечно, память может вернуться в любой момент, и хорошо бы ей быть подальше, когда это произойдёт. Нужно быть очень покорной, очень робкой, самой вежливой на свете. К таким скромницам у эпистата обычно нет вопросов. Не время показывать норов. Немного дерзости, немного гордыни — и он снова зажмёт её в каком нибудь углу, а это совершенно точно разбудит воспоминания. Раз уж один вид её лица во сне выдернул его из бессознательного. Эва встаёт, неловко сцепляет руки за спиной. Теперь, когда он в сознании, сидеть на его кровати кажется неправильным. Смотрят друг на друга. Он — с вопросом в глазах, она — настороженно, готовая чуть что — уносить ноги. — Что это за дом? И кто ты такая? Эвтида изо всех сил удерживает спокойное и приветливое выражение лица, но руки выдают её тревогу, то и дело нервно сминая ткань платья. Ей нестерпимо хочется уйти, однако, она продолжает смиренно стоять перед ним, покладисто объясняет: — Господин, несколько дней назад тебя, раненного, нашёл козопас Атух, хозяин этого дома. Ты был без сознания. Мой учитель — лекарь Климен — твои раны зашил, а потом поручил мне за тобой ухаживать. А больше я не знаю ничего. Амен с усилием трёт лоб и глаза ладонями. Очевидно, он очень слаб, этот простой жест даётся ему с трудом. Тело, измученное многодневной лихорадкой и истощением, сопротивляется любому движению. — Всё равно не понимаю, как оказался здесь. Почему не прислали отряд за мной. Почему один прибыл. — В Напате бушует хворь, господин. Город закрыт, не впускают никого. Эва неловко мнётся. — Мне идти нужно. У лекарей много хлопот сейчас. Я позову кого-нибудь, чтобы накормили тебя, а сама приду вечером снова. Он отпускает её рассеянным кивком, девушка слегка кланяется и выходит, за её спиной опускается яркая занавесь. Амен провожает тонкую фигурку взглядом. Ему плохо и больно, тело сковывает тошнотворная слабость. Эпистат прикрывает глаза и пытается привести в порядок разум. В мыслях неразбериха, голова — будто каменная. Амен хорошо помнит, как с фараоном беседовал, как в путь собирался, как людям своим распоряжения отдавал. Тизиан ворчал без конца, что Мемфис покидать ему не хочется. Помнит, что перед поездкой в храм Гора зашёл, оставил щедрое подношение, получил благословение от старшего жреца. Смутно помнит, как в колеснице ехал. Нестерпимый жар на коже от солнечных лучей, чьи-то волосы щекочут лицо. Дальше — провал. Когда всё это было, сколько времени прошло? Чем закончилась охота в Фивах? Как в Напате оказался? Ничего не помнит, пустота. Под закрытыми веками вспыхивает вдруг лицо девушки. Яркие золотистые глаза, маленькая родинка над верхней губой, волнистые волосы ореолом обрамляют смуглую кожу. Девушка очень похожа на недавно ушедшую целительницу. Нет, не просто похожа. Это она. Пусть его мутит от слабости, пусть тело не слушается совсем, пусть в памяти будто дыра образовалась, но наблюдательность осталась при нём. Что-то… Что-то не так с этой целительницей. Черномага в ней он не ощутил, это совершенно точно, но она не назвалась, хотя Амен спросил дважды. Он не назвался тоже, но девушка с самого начала обратилась к нему с почтением, будто знала, кто он есть. Кроме того, не справилась о самочувствии, о возможных болях, как положено лекарю. Держалась слишком робко, даже скованно. С чего бы помощнице лекаря перед больным робеть так? По лицу было видно, сдерживает эмоции, хотя в глазах мелькало напряжение, даже страх. Особенно в первый миг, как глянула на него, эпистат увидел чистый ужас. Боится, значит, есть что скрывать. Но самое главное — её лицо. Оно ему знакомо. Сказала, придёт вечером, тогда-то он её и расспросит. Вконец измученный тревожными мыслями и головной болью, Амен засыпает. Просыпается ближе к вечеру от какой-то возни. Давешняя целительница стоит спиной к нему, размешивает некое варево в щербатой миске, иногда подсыпая туда травы из мешочка. Из миски поднимается пар, наполняющий комнату горьким травяным духом. Амен молча наблюдает за работой девушки. Она немного зажата, но движения точные и быстрые. Приятная взгляду ладная фигурка, узкая прямая спина, стройные ноги. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу. Через травяной пар пробивается другой аромат, смутно знакомый. Какие-то фрукты?.. Мёд?.. Целительница оборачивается к нему, держа в руках миску со снадобьем. Натыкается глазами на его взгляд, и… Да, вот оно. Руки, до этого работавшие чётко и слаженно, сводит дрожью, немного отвара выплёскивается через край. Выражение лица на миг — только на один миг — становится испуганным и каким-то загнанным. Уже мгновение спустя она представляет собой воплощение безмятежности, но Амен уже считал её. Ему так часто и старательно лгали, что теперь он распознаёт ложь не только в словах. Всё в ней — всё! — кричит о том, что девушка его боится. Каждый жест, каждый взгляд, всё её тело недвусмысленно об этом говорит. Почему? — Здравствуй, господин. Пришла вот, как и обещала. Осторожно присаживается на самый край кровати, подносит к его губам теплый отвар. Остро пахнет травами, запах фруктов и мёда тоже становится ярче. Амен возится, пытается сесть, морщится от боли. Отодвигает от лица миску, откидывает простыню, рассматривает повязку. — Что там? — Сейчас я сниму бинты и ты увидишь. Выпей снадобье, оно немного снимет боль. — Поможешь сесть? Девушка вздыхает, ставит чашу на столик, наклоняется и неожиданно сильным движением помогает ему принять полулежачее положение, поправляет подушку под спиной. Снова протягивает плошку, Амен послушно пьёт. Если до сих пор не отравила, вряд ли будет делать это сейчас. Пустая посудина отправляется прочь, девица достает из сумки склянку и чистые бинты. Ловко снимает повязку. Рана под ней выглядит скверно. Амен знает толк в ранах, и видит, что девушка — если это она его лечила всё время — буквально за руку удержала его в этом мире. Когда она льёт на швы какую-то жидкость из пузырька, Амен вздрагивает и шипит. С удивлением наблюдает, как целительница дует на рану, будто он маленький мальчик, ссадивший колено. Промокает лишнюю влагу тряпицей. — Ты не назвалась. Как твоё имя? Она застывает на миг, потом цедит чуть не сквозь зубы: — Эвтида. — Эвтида значит, — имя колет сердце тонкой иголочкой, и это убеждает Амена в том, что с с нею он был знаком. Только почему она не признаётся, чего боится? Видела его на казни? — Откуда ты, Эвтида? Здесь, в Напате родилась? — продолжает мягко расспрашивать эпистат. Девушка смотрит хмуро, исподлобья. Её взгляд выражает сопротивление, безмолвную борьбу. Она молча берёт со столика крошечный горшочек, зачерпывает оттуда густую желтоватую мазь, осторожными, лёгкими движениями, едва прикасаясь, распределяет по рубцу. Пальцы чуть заметно дрожат. Бросает грязную повязку в корзину на полу, разматывает чистые бинты. — Господин, я лечить тебя прихожу, а не языком чесать. Хочешь, с улицы милых Неферут приведу — развлекут беседой. А мне работать нужно. Амен удивлён. Девица грубит, выказывает непокорность, и ему это не нравится. — Ты знаешь, кто я? — его голос звучит резче, чем прежде. — Нет. Отвечает слишком быстро, смотрит поверх плеча. Ложь, ложь! — Ты лжёшь. Почему? — эпистат больше не пытается осторожничать, задаёт вопросы напрямую, давая понять, что он видит все её наивные попытки уйти от ответов. Она поджимает губы, споро накладывает свежую повязку. Молчит, и, похоже, не собирается больше разговаривать. Эта непокорность, эта скрытность, эта напряжённая тишина, сгустившаяся в комнате вызывает у Амена неожиданно сильную злость. Он привык, что на его вопросы отвечают незамедлительно. Но поддаваться эмоциям сейчас не время: ничего сделать всё равно не может, а впустую сотрясать воздух не привык. Ничем не выдавая раздражения, спрашивает вновь, уже мягче: — Почему не отвечаешь? Скрываешь что? Девушка заканчивает работу, спокойно собирает свою сумку. Вид у неё теперь язвительный до крайности. — Господин, а ты не думал, что мне просто не хочется с тобой разговаривать? Я много работаю, я устала, в городе хворь. Хлопочу над твоими ранами уже пятый день. Или шестой? — задумывается на мгновение. — И вместо благодарности ты допрашиваешь меня. Обвиняешь во лжи. Я приду завтра утром. И уходит. И Амен ничего, ничегошеньки сделать не может, беспомощный и слабый, как новорождённый щенок. Эвтида быстро шагает домой. Она напугана и зла. Что за дурость опять на неё нашла? Надерзила, тряслась перед ним. Эпистат уже что-то подозревает только лишь потому, что она показала ему свой страх. Но как было не показать? Он уставился этими своими бесцветными глазами, прищурился, рассматривал. Невзирая на болезнь и слабость, взгляд его остался прежним — жёстким, подозрительным, проникающим в самое нутро. В присутствии эпистата она вновь стала лишь маленькой шезму, дрожащей и слабой. О, Исфет! Амен просто вытянет из неё правду быстрее, чем вспомнит. И ведь не у кого попросить совета, и помощи ждать неоткуда. Нет ни одного годного способа выпутаться из этой ситуации, она только угодит в новые неприятности, вот чем это кончится. Пусть Климен теперь к нему ходит или Нурий. Добравшись до лекарского дома, Эва немедленно ищет учителя. Утром она не успела сообщить ему новость о том, что её пациент очнулся. Находит Климена в уличной крытой кухне, старик ужинает, приглашающе взмахивает рукой, чтобы девушка присоединилась к трапезе. Эвтида садится рядом, наливает себе в чашу молока из кувшина, жадно пьёт. Климен качает головой, ему тяжело видеть, какой измождённой стала обычно такая цветущая Эва. — Учитель, очнулся наш бродяга. Только месяцы последние забыл напрочь. Ведёт себя, как знатный господин, говорит, выполнял царские поручения. Может, мне не по чину лечить его? Не будет ли проблем, если узнают, что почтенного человека ученица выхаживала? — Нам сейчас всё одно, милая. Знатный господин, каменщик, крестьянин — все одинаково от хвори болеют и умирают. Если буду в тех краях — загляну, а специально не пойду. Обошёл сегодня двадцать семь домов, Эва. И во всех смерть на пороге. Покуда твой пациент сносно себя чувствует — занимайся сама. Не до него мне сейчас. А память, вероятно, вернётся, постепенно, не сразу. Видел я такие случаи. Что там с его раной? — Уже лучше, учитель. Немного. — И то благо. Как окрепнет, перевезём к нам, не всё ж ему людей стеснять. Назвался? — Я не спрашивала имя. Устала, отвлеклась. Растерялась. — Спроси обязательно. Если действительно важный человек, доложим номарху, — Климен отодвигает пустые миски, тяжело поднимается. Тяготы последних дней сильно на нём сказались. — Пойду. Отдыхай, Эва. Девушка, сгорбившись, сидит на широкой лавке, рассеяно двигает по столу глиняную чашу. Климен вместо неё ходить к Амену не будет. У Нурия тоже полно работы. Остаётся только надеяться, что она не испортит всё ещё больше своим глупым поведением. Нужно брать себя в руки, не показывать страх. Но он задаёт вопросы, на которые опасно отвечать, а врать ещё опаснее. Эвтида безнадёжно взмахивает рукой. Будь, что будет. Следующим утром, едва зайдя в комнатку, девушка ловит на себе внимательный взгляд, как будто эпистат с нетерпением её дожидался. — Ты не назвал своего имени, господин, — приветливо говорит Эва, лёгкими движениями смазывая мазью уже почти зажившие порезы на его предплечьях. Амен ловит себя на мысли, что, невзирая на странности и диковатые замашки, девушка очень хороша собой, и прикосновения её рук приятны ему. Хотя постоянно меняющееся настроение — от угрюмого до притворно-вежливого — как и прежде вызывает подозрения. — Я Верховный эпистат Амен. Но уверен, ты и сама это знала, — улыбается уголком рта, но за реакцией следит пристально. — Эти женщины, которые приносят мне поесть, уже рассказали, что ты из Гермополя. Я должен был следовать через Гермополь в Фивы. Ты видела меня там? Эва сжимает зубы. Нет смысла упираться. — Да, господин, видела. Когда ты только приехал в город с большим кортежем, — немного правды не помешает. — Как давно это было? — эпистат слегка подаётся вперёд, выдавая нетерпение. Наконец он узнает, сколько времени провалилось в дыру беспамятства. Эва недолго размышляет, подсчитывая что-то в уме. — Довольно давно. Год с небольшим прошёл уж точно. Амен стонет. Год! Целый год важных событий исчез, как и не было. А Эвтида явно что-то знает, оттого и дёргается так. — Почему не сказала никому, кого лечишь? Девушка пожимает плечами, возвращается к работе. — Не была уверена. Отвечает сухо, коротким движением проводит пальцем по уголку рта. Неосознанный жест. Снова лжёт. — Я чем-то обидел тебя там, в Гермополе? — продолжает расспрашивать Амен. Эвтида бросает на него удивлённый взгляд и отрицательно качает головой. — Почему тогда боишься меня? Не отпирайся, я это вижу. Как в Напате оказалась, бежала от чего? — он спрашивает всё настойчивее, в интонациях сквозит власть и уверенность в собственной правоте. Девушка ничего не отвечает больше. Она упрямо молчит, никак не реагирует на последующие вопросы, не смотрит в глаза. Быстро меняет повязку на животе и так же молча покидает комнату. Поспешно уходя, целительница забыла дать ему обезболивающий настой и весь день эпистат мучается, морщась и вздрагивая от боли при каждом движении. Женщины этого дома трижды в день приносят ему тёплую похлёбку. Они, хоть и смущаются немного, не прочь поболтать. От них он узнаёт, что Эвтида вдова, что учится у уважаемого в городе лекаря. Что выхаживала его, не жалея сил, хлопотала, бегала к нему через полгорода. Амен чувствует благодарность, любой бы почувствовал на его месте. Но и подозрительность не даёт покоя. У столь славной девушки не может быть ни единой причины бояться Верховного эпистата. А она боится. Может, просто робеет перед человеком его положения? Нет, вряд ли. Эвтида не просто скромница, она лгунья. Может, в Гермополе у них была постыдная интрижка? Вообще, путаться с замужними — совсем на него не похоже, однако руки будто помнят гладкость её кожи и шёлковую тяжесть вьющихся волос. К моменту их встречи она уже овдовела? Череда вопросов заставляет эпистата бесконечно напрягать память, чтобы поймать хоть тонкую ниточку воспоминаний, образов. Тщетность этих попыток выводит Амена из себя. Вечером Эвтида приходит вновь, как и прежде, безукоризненно вежливая — ровно до тех пор, пока он не начинает задавать вопросы. Послушно поддерживает беседу, но о себе не говорит ничего — замыкается, уходит от ответов. Она, наверное, думает, что прекрасно контролирует эмоции, но это не так. В дивных золотистых глазах то и дело мелькают страх и обречённость. Амен хорошо их видит — это его работа — видеть такие вещи. Быстро устав от словесного поединка, девушка торопится уйти. Лишь после того, как за спиной Эвтиды опускается яркая шторка, Амен осознаёт, как приятно было на неё смотреть. Будь он здоров, никуда бы она не ушла, конечно. Покорно отвечала бы на вопросы, даже незаданные. Амен хмурится, сжимает пальцами виски. Видит Ра, как сложно ему вот так проводить дни. Разлёживаться. Никогда эпистат не был настолько слабым, беспомощным, бесполезным. Меж тем, имеется проблема посерьёзнее несговорчивой девчонки. В городе хворь. Он должен делать свою работу, а не лежать тут, как старый тюфяк. Может, и приехал сюда из-за этого? Но почему один, без отряда? Утром третьего дня Амен понимает, что с нетерпением ждёт прихода Эвтиды. Говорит себе, что визиты хорошенькой целительницы лишь помогают ему развеять вынужденную скуку. Но эпистат не любит самообман и вынужден признать, что дело в другом. Девушка вызывает странную, незнакомую смесь чувств — то сильнейшее раздражение, то беспричинную тоску. Амену хочется, чтобы она задержалась, поговорила с ним — ему нравится слышать её голос. Нежный запах фруктов и мёда будоражит, вызывает прилив сил, и, кажется, слегка притупляет боль. Однако утром она так и не приходит. Зато наносит визит номарх — нескладный мужчина с блестящей лысиной, увешанный золотом с головы до ног. При разговоре он активно жестикулирует, отчего многочисленные цепочки и подвески, украшающие его одеяние, блестят и брякают. Удивлённо и слегка брезгливо номарх окидывает взглядом окружающую лежащего эпистата нищету, предлагает перебраться в его большой дом. Получив отказ, тщательно скрывает облегчение. Рассыпается в лести и поклонах. Оставляет деньги. Обещает при первой же возможности отправить гонца с письмом, дабы за эпистатом прислали отряд. Торопливо, будто опасаясь заразиться бедностью этого места и нездоровьем самого Амена, номарх уходит к ожидающей его за порогом свите. Мужчина остаётся в одиночестве. Спать весь день напролёт уже не хочется, у него полно времени для размышлений и безуспешных попыток напрячь память. Иногда он будто видит неясные образы, пока ему непонятные. Слышит отголоски реплик: «...не мать меня нарекла...», «...не отдам, хоть силой забирай...», «...где же наказание?..» Это… интригует. Амен не любит неразгаданные тайны. Продолжать мучить Эвтиду нет никакого смысла, она лишь трясётся, сверкает глазами и сбегает. Сегодня утром не явилась. Однажды может не вернуться вовсе, оставив его без ответов. Потому Амен принимает решение с расспросами повременить, раз уж сейчас не в состоянии надавить на неё достаточно эффективно. А как уйдёт слабость — тогда уже он ей лжи не спустит, заговорит, как миленькая. К вечеру эпистат встаёт. Эва застаёт его стоящим у стола, мужчина тяжело опирается о стол ладонями, смотрит в окно. Она уже и забыла, какой он высокий, как подавляет его присутствие. Встав, он будто занимает всё пространство тесной спальни, головой едва потолок не подпирает. Невзирая на слабость и болезнь, его тело излучает первозданную силу и притягательность. Девушка невольно рассматривает широкую спину, россыпь старых шрамов на белоснежной коже. Всё же не было в её жизни мужчины, к которому её влекло бы хоть вполовину так же сильно, как к Амену. Она вздыхает. Чем быстрее эпистат выздоравливает, тем опаснее становится для неё. Он явно что-то подозревает, что-то чувствует. Запертые воспоминания настойчиво пытаются вырваться, посылая ему подсказки. Эва же с самоубийственным упрямством продолжает пользоваться персиковым маслом. Она вообще не понимает, что делает здесь. Почему ещё не попыталась уйти, затеряться хотя бы в ближайших к городу поселениях. Но каждый раз, возвращаясь от Амена, смотрит на дом старого лекаря Климена, который стал и её домом тоже. Смотрит на маленький садик перед домом, на окно, за которым допоздна работает учитель, и понимает, что не может. Не может бросить этих людей в столь сложные времена. И не хочет. Устала бегать, устала бояться. Уедет эпистат до того, как вернётся память — прекрасно. Всё вспомнит и расправится с ней — так тому и быть. Нельзя постоянно бежать, иногда приходит время встретиться со своей судьбой лицом к лицу. Эва печально улыбается. Кто бы мог подумать, что однажды она станет такой самоотверженной и смиренной? Она никогда не была бойцом. Раньше, в Гермополе, всё, что её интересовало — это получить заказов пожирнее, да монет побольше заработать. Извернуться, выкрутиться так, чтобы оставаться в безопасности и тепле. Только Исман вызывал у неё желание заботиться и проявлять доброту. Сейчас же, вместо того, чтобы искать пути побега, Эвтида рискует собой ради благополучия других. И ради того, чтобы… побыть ещё хоть немного с ним. — Добрый вечер, господин, — девушка робко здоровается с могучей спиной эпистата. Он оборачивается, улыбается уголком рта. — Здравствуй, Эвтида. От его улыбки что-то внутри Эвы обрывается и ухает вниз. Она сколько угодно может ускользать от этого человека по всему Египту, по всему огромному миру, но от собственных чувств ей не скрыться, куда бы она не бежала. Она с кристальной ясностью понимает, что её глупая влюбленность так и не перегорела в пламени гнева и страха. Амен же с кристальной ясностью понимает, что никуда отсюда не уедет, пока не вытрясет из девчонки правду.