Пожелай мне хорошей охоты

Хворь пожирает город слишком быстро. С каждым днём умирает всё больше людей, лекари сбиваются с ног. Хотя сейчас их задача состоит только в том, чтобы умерить боль, погрузить хворых в полусонное состояние, из которого они так легко уходят в объятия смерти. Разбойники и мародёры распоясались окончательно. Вся грязь, которую город до поры прятал в трущобах, грязных подворотнях и сомнительных притонах, выплеснулась на поверхность. Всё чаще в лекарскую приходят избитые люди, просят мази, перевязки. Всё чаще Эва с Нурием спешат в очередной дом, где нужно зафиксировать какому-нибудь несчастному сломанную ногу или руку. Кажется, хуже уже просто некуда — но начинают болеть дети. До какого-то момента они не болели совсем, словно хранимые богами. Теперь же, защита, если она была, окончательно пала. Эвтида иногда обходит больных вместе с Клименом и не может сдержать слёз, при виде очередного малыша, измученного хворью. Круглые пятки, тугой животик, пышные щёчки. И язвы, язвы на нежной коже. Обычными пациентами лекарской теперь занимается только Нурий, быстро превратившийся из озорного, слегка сумасбродного парня в серьезного, вечно уставшего мужчину. Эва постоянно занята приготовлением снадобий, облегчающих состояние больных. Кажется, она наполнена до краёв одной лишь каменной, давящей усталостью, жить в подобном состоянии становится уже невыносимо. Все её чувства — это изнеможение, скорбь и тянущая, вынимающая душу, боль в районе сердца, которая возникает всякий раз, когда в мыслях появляется Амен. Эта клятая привязанность не делает её счастливой, наполненной светом влюблённой девушкой. Она мешает жить, зудит, наподобие зубной боли, только в груди. Ей хочется быть с ним рядом — и хочется сбежать. Надеется, что он уедет, как можно скорее — но сердце противится этому. Не в силах принять решение, Эва уповает на судьбу. Пусть всё сложится, как угодно богам. К Амену теперь она ходит только по вечерам. Эпистат удивительно быстро идёт на поправку, выздоравливает, как заговорённый. Эва часто встречает его на улице, перед домом, мужчина то прогуливается, то делает какие-то упражнения. Медленные, плавные движения, перетекающие одно в другое, которыми невозможно не любоваться. Он проявляет удивительное дружелюбие. Коронным своим потрошащим взглядом её не буравит больше. Даже расспрашивать почти перестал. Эвтиду беспокоит эта внезапная перемена. Может, он давно всё вспомнил и теперь прикидывается добреньким, чтобы не спугнуть? А когда за ним прибудет отряд, Амен её за руку — и в колесницу. Притащит в Фивы и казнит. Чтобы город видел, что славный эпистат беглянку шезму отыскал. Или не повезёт никуда, прямо здесь, в Напате прикончит. Перед охотниками своими похвалится трофеем и — прощай, Эвтида! Каждый раз по приходу она искоса, тайком рассматривает выражение его лица, пытаясь понять, какие мысли занимают Амена. Он же глядит на девушку, не таясь, но в его бесстрастных глазах сложно что-то прочесть. Климен настаивает, что нужно как можно быстрее перевезти его в лекарскую, поскольку в городе теперь небезопасно даже днём. Лекарь не хочет, чтобы Эва ходила одна на окраину, беззащитной девушке такие прогулки могут стоить многого. Однако преодолеть такое расстояние пешком эпистат пока не в силах, а ехать в телеге «как мешок с бобами» он наотрез отказался, возмущённо свернув глазами. Эвтида могла бы просто оставить ему горшочек с мазью и не приходить вовсе, но считает необходимым проверять сохранность швов. Амен не похож на человека, который будет беречь свою рану, а хлопотать над ним снова Эве не хочется. Конечно, это не единственная и не главная причина, почему Эва продолжает навещать его. Ей хочется увидеть эпистата, хоть ненадолго. Прикоснуться. Девушка осознаёт, что её слишком сильно влечёт к нему, и это мешает ей принимать правильные решения. Она постоянно ругает себя за глупость, но сопротивляться этому нет никаких сил. Похоже, вместо головы у неё пустая бочка из-под вина. Эвтида шагает к дому Атуха, как всегда, рассчитав время, чтобы вернуться до заката. Проводит насквозь базарную площадь, обратив внимание, насколько здесь пусто теперь. Торговцы украшениями, дорогими тканями, изысканной утварью совсем редко теперь разворачивают свои яркие прилавки. Сейчас никому нет дела до этих вещей. Девушка, немного посомневавшись, подходит к лавочке, торгующей всяким тряпьём, покупает самую большую накидку, что есть — светлую, из грубого льна, и продолжает путь, обнимая руками свёрток. Подходит к дому козопаса и видит Амена, который, вместо своих медленных, бережных упражнений, бегает вокруг домика трусцой. Рядом с ним весёлой стайкой скачут дети, они хохочут и хлопают в ладоши, окружают со всех сторон «большого господина» и тут же бросаются врассыпную. Целительница невольно улыбается, наблюдая за их весёлой вознёй. За малышами присматривают две женщины, расположившиеся в тени под пальмами. Эвтида обращает внимание, что смотрят они совсем не на детей. Кумушки масляными глазами, совершенно не скрываясь, рассматривают разгорячённого мужчину, одобрительно перешёптываются и едва не облизываются, на него глядя. Эва мгновенно чувствует волну злости. — Эй, милый господин! — кричит она, в гневе швырнув свёрток в пыль и уперев руки в бока. — Мне пришлось вскрывать твою рану, чистить её и зашивать заново. В следующий раз дырку в животе будешь сам себе штопать! Амен останавливается, оборачивается удивлённо, не спеша подходит. — Милый господин, Эва? Женщины, решив, что представление окончено, лениво поднимаются и не спеша шествуют в сторону дома, собирая и подгоняя детвору. Девушка упрямо вскидывает подбородок. — Ты не слышал разве, что я сказала? Рано тебе ещё так себя напрягать. Амен насмешливо смотрит сверху вниз и улыбается. Понял истинную причину её злости?.. Эвтида редко видела на его лице подобную улыбку — открытую, бесхитростную. Она сразу теряется, принимает недовольный вид — чтобы не показать робости, быстро поднимает с земли свёрток и протягивает эпистату. — Накидку тебе принесла. В ней не только вечером сможешь из дома выходить. Кожа светлая у тебя, и… — не договаривает, неловко взмахивает рукой. Зачем объяснять то, что он и без неё знает? Амен принимает свёрнутую накидку, взгляд его так непривычно мягок, что дрожат колени, из головы пропадают все разумные мысли, а их место занимает дурацкая восторженность. — Спасибо, Неферут, не ожидал подарка. Эва замирает, ощутив укол в сердце. Он впервые назвал её так здесь, в Напате. Строго говоря, теперь это слово не совсем подходит ей — поскольку все здесь считают её вдовой. Но слышать это от него почему то приятно. Робеет, злится на себя, молча обходит его и направляется к дому. Эпистат идёт следом, беззастенчиво рассматривая смуглую спину, изящную тонкую шею и… хм... то, как льнёт к её бёдрам тонкая ткань узорчатой синей юбки. Отводит глаза, старается переключить своё внимание на что-то другое, но это оказывается неожиданно сложно сделать. Девушка проходит к столу, на котором уже стоит кувшин, наполненный горячей, только с очага, водой. Она могла бы заваривать травы дома, по большому счёту Амен уже и не нуждается в этих травах, но она говорит себе: на всякий случай. Зная, что дело в желании побыть с ним немного дольше. Пока Эвтида расставляет на столе свои плошки и мешочки, эпистат провожает глазами каждое её движение. Он уже смирился, что загадочная целительница его привлекает, вызывает необъяснимое притяжение. Её простые, бережные прикосновения, обусловленные лишь необходимостью, волнуют его, будят чувства, казалось бы, давно забытые и похороненные. Амену хочется, чтобы она прикоснулась к нему не только в целях лечения. Целительница подходит к эпистату с чашей в руках, Амен послушно пьёт. Пустая чаша отправляется на столик, Эва двигает поближе свечу и кивает мужчине, чтобы тот ложился. Зачерпывает мазь из горшочка, Амен привычно протягивает ей руку. Девушка наносит мазь на его предплечья — сначала одно, потом второе. Эпистат замечает, что сегодня она слегка заторможена, её движения не такие сноровистые, как обычно. Эвтида наносит мазь медленно, вдумчиво втирает, массирует его руки. Амен внимательно рассматривает лицо девушки. Тени под её глазами углубились, сами глаза, обыкновенно такие живые, покраснели и потухли. Целительница выглядит очень изнурённой, уставшей и опечаленной. Закончив, аккуратно кладёт его руку на простынь, набирает ещё мази на кончики пальцев, переходит к рубцу на животе. Здесь её движения лёгкие, она едва прикасается, чтобы не причинить боль, но такие же медленные, даже ласковые. Амену хочется, чтобы она делала это подольше. Он чувствует себя странно. Уверен, что девушку эту раньше знал, и близко. Он будто бы даже помнит, какая на ощупь её кожа. Сейчас она выглядит исхудавшей, одежда на ней довольно простая. Волосы всегда заплетены в косу, которая становится всё туже с каждым днём. Амен смотрит на неё, но перед глазами вспыхивает смутный образ другой девушки. Другой ли? Той же самой, но нарядной, в ярких одеждах. С волосами, убранными в причёску, перевитыми бусинами и украшениями. Он помнит хитрые глаза и дерзкую улыбку, хотя та Эвтида, что приходит к нему сейчас, обычно довольно угрюма. Вспышки разрозненных воспоминаний рождают душевную смуту. Амен не любит беспорядка: ни в мыслях, ни в делах. Ему снятся сны, которые пока сложно связать в единую, логичную картину. Тизиан, отчаянно настаивающий — «она мертва, Амен», поселение охотников в Фивах, подозрительный жрец; смазливый, докучливый лекарь из Пеллы. С каждым днём, с каждой ночью в эту сложную цепочку встаёт новое звено, и эпистат уверен, что уже скоро разберётся со всем этим. Он уже пришёл к выводу, что в Гермополе у них с Эвтидой была тайная связь, и сейчас она не признаётся, поскольку ей стыдно. Похоже, в Фивах она тоже была рядом. В качестве кого? Неужели открыто любовницу с собой повёз? И как он сам оказался в Напате? Искал её?.. Проделал такой путь ради этой женщины? Ответов пока нет, но прямо сейчас, пока она здесь, размышлять об этом не хочется. Нужно вернуться к более насущным проблемам. — Что происходит в городе? Насколько всё плохо? Эва, закончив наносить мазь, вытирает руки тряпицей и неожиданно усаживается на его кровать поглубже. Вся сникает. — Очень плохо господин. Дети начали болеть. Люди скверные по городу рыщут, горожан обижают, дома грабят. — Проклятые шезму повинны во всём, — заводит эпистат любимую песню. — Уже скоро отправлюсь к номарху, возьму людей у него в помощь и найду черномагов, хворь на город напустивших. — Мой наставник говорит, болезнь носит естественный характер, — настаивает девушка. Ей совсем не хочется, чтобы эпистат начинал охоту в Напате. Пусть выздоравливает и едет отсюда поскорей, фараон уж заждался, наверное, любимого охотника. — Эвтида, я своими глазами видел их ритуалы поганые. Если говорю, что шезму виновны, значит, так и есть. Эва бросает на него короткий внимательный взгляд и пожимает плечами. Амен протягивает руку к её лицу, девушка замирает. Он осторожно приподнимает её подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Отмечает, что она не отталкивает его руку, не отворачивается, позволяет себя коснуться. — Вижу, тревожно сердцу твоему. Корю себя, что впустую провожу дни. Уже завтра отправлюсь к номарху, пусть выделит комнату рабочую и меджаев мне в подчинение. Эва вяло пытается спорить, что ему ещё рано, но Амен отмахивается только. Вздохнув, целительница лезет в сумку. Протягивает ему какую-то склянку, поднимается с кровати. — Это масло для тебя, господин. Выходишь на улицу, кожа уже покраснела от солнца. Болеть будет. В комнату тихо входит хорошенькая девушка. Это Нану, жена Атуха. Она спокойна и уравновешенна, под стать супругу, но намного моложе его. Когда она появляется, в спальне будто вспыхивает свеча — у Нану редкие для Египта рыжие волосы. Многие Египтяне верят, что все рыжеволосые — приспешники Сета. Эвтида рада, что эпистат не разделяет этих предубеждений и обращается с девушкой вежливо. Нану приветливо здоровается и осторожно расставляет на прикроватном столике кувшин молока, миску с похлёбкой и немного овощей. Уже в дверях Эва просит её задержаться, торопливо лезет в сумку, достаёт оттуда несколько мелких монет. Нану берёт монеты, благодарит и быстро удаляется — не хочет мешать лечению и беседе. — Ты… Платишь этой женщине? Эвтида оборачивается к эпистату, её забавляет удивлённое выражение его лица. До такой высокой должности дослужился, а очевидных вещей не понимает. — Господин, эта семья не бедствует. Но кормить столько времени чужого человека может быть им в тягость. — Свои деньги даёшь? — Амен хмурится. Кивает в сторону сундука. — Номарх мне кошель оставил, возьми там, сколько нужно. Ты и накидку купила для меня, масло принесла вот. Мужчина сжимает в больших ладонях хрупкую склянку, ему явно неловко. Неловко принимать заботу, быть обязанным кому-то за хлопоты. Эвтида тоже смущена, но отказаться от денег?.. Нет, не настолько она глупа. Присаживается на корточки рядом с сундуком, открывает тяжёлую крышку. Внутри только кошель и лежит — у эпистата больше нет вещей. Номарх не догадался принести одежду, соответствующую положению Амена. Эва развязывает тесёмки небольшой кожаной сумки. — Здесь только золотые утены, — растерянно говорит она. — Это… Много. — Бери, Неферут, — кивает Амен. Эва неловко выбирает несколько утенов, не глядя, кидает в сумку, поднимается. — Пойду я уже, господин. Завтра утром пришлю Нурия, он поможет до нашей лекарской добраться. Если в городе дурно тебе станет, ничем сама не помогу. Амен подозрительно щурится: — Нурий кто? — Племянник учителя моего. Тоже помогает, но он опытнее меня. Не спеша направляется к выходу. Эпистат открывает склянку с маслом, принюхивается, его брови изумлённо подлетают вверх. Девушка не видит выражение его лица, она уже готовится выйти, как вдруг слышит, что Амена буквально снесло с кровати. Изумлённо оборачивается и видит, что он уже навис над нею, как... да, как в старые добрые времена. — Масло принесла мне, Неферут? — он буквально шипит, огромный и злой. Короткий, отчаянный взгляд в сторону выхода, но Амен мгновенно улавливает этот порыв и преграждает ей путь, тяжело впечатав руку с зажатой в кулаке склянкой в стену у её лица. «Исфет, он опять зажимает меня у стены! Что нашло-то на него?!» — Эвтида с трудом сдерживается, чтобы не завопить от страха. Эпистат смотрит на неё напряжённым, ищущим взглядом, будто пытается найти в ней что-то... кого-то?.. — Говоришь, только мельком в Гермополе видела меня? — Да, господин, — Эва ненавидит этот свой перепуганный голос, но у неё трясутся поджилки, и говорить твёрже она не в силах. — Почему тогда я уверен в обратном? Каждый раз, когда я произношу твоё имя, каждый раз, когда ты открываешь рот, каждый раз, когда ты заходишь сюда и приносишь свой запах — который тоже мне знаком — я чувствую, что знал тебя раньше. Он наклоняется и втягивает воздух у её уха, едва не касаясь губами шеи, обжигая горячим дыханием. Эва прикрывает глаза, от такой близости её сердце мгновенно заходится. Как вышло, что всё, чего она боится, и всё, чего она желает, так тесно сплетено в одном человеке? Агрессивном, жестоком, помешанным на контроле беспощадном палаче. Амен продолжает: — Я уверен, что помню этот запах. Я знал тебя. Я говорил с тобой. Я… — кладет ладонь ей на шею, осторожно прижимает кончики пальцев к лихорадочно пульсирующей жилке. — …прикасался к тебе. Вдруг отстраняется. — И ещё это! Суёт ей под нос склянку с маслом, вызвавшим у него такое негодование. — Да что не так?! — побольше дерзости, Эвтида, пусть голосок и дрожит. — Я приготовила целебное масло для тебя, господин эпистат, лечила, хлопотала над тобою, и вместо благодарности получаю упрёки? — Что не так? Я много лет пользуюсь именно таким. Как могла угадать? Если бы не знал, что ты приготовила, решил бы, что из собственных запасов склянка! Ну? Отвечай же мне! Буквально излучающий злость и нетерпение, Амен ждёт, что она скажет. Похоже, клятое масло окончательно его допекло. Эва мысленно воет. В беспрерывной усталости последних дней, в нескончаемом беспокойстве — она даже не задумываясь смешивала для него масло. Даже не задумываясь. Руки будто сами знали, что делать. И, конечно, приготовила то самое, знакомое, дурманящее, его — гранат и мирт. Потому что она всё делает неправильно, буквально всё, с того момента, как увидела эпистата Амена с балкончика храма Тота в Гермополе. — Я не получил ответа, — его тихий голос вызывает дрожь. Эва поджимает губы и смотрит на него угрюмо, исподлобья. Она хорошо умеет врать. Но не сегодня. Не сейчас. — Просто совпало. Купила на базаре масло, понравилось, решила составить похожее. Вышло так. С самого дна бесцветных глаз волнами поднимается злость. Девчонка держит его за дурака? Всё в ней ему знакомо. Это ощущение изводит, свербит в висках, горит под рёбрами, дрожит в пальцах, но, будь она проклята, он не может вспомнить. Отшвыривает склянку прочь, обхватывает её подбородок пальцами, жёстко тянет, чтобы не смела отворачиваться, избегать его взгляда. — Я ненавижу ложь, Эвтида. Как одурманенная, Эва смотрит в его глаза, в которых видит зарождающуюся бурю. Амен вновь так близко, высокий, сильный, красивый, очень опасный. Кажется, он слышит стук её сердца, чувствует её панику. — Что за испуганный взгляд? Чего боишься? В чём виновна? — он уже не кричит, а шепчет, сбитый с толку своим же поведением и постыдными мыслями, возникшими, как только девушка оказалась прижата к стене. Наклоняется ниже, пристально вглядываясь в её глаза. Воздух в комнате дрожит от слов, которые невозможно высказать, от чувств, которые невозможно излить. Амен злится на неё, на себя, на своё тело, которое неуместно и настойчиво реагирует на близость красивой девушки. Эпистат будто одурманен. Её ароматом, её страхом, её глазами, в которых помимо испуга ясно читается... что?.. Его рука, будто обретя собственную волю, скользит по её щеке, шее, спускается по груди на талию, ложится на поясницу. А девушка и не думает противиться этим прикосновениям. Они смотрят друг другу в глаза, заворожённые, и не могут осознать природу вспыхнувшего вдруг чувства. Эва знает, что должна уйти, но не уходит. Амен знает, что должен отстраниться, но не делает этого. Атмосфера между ними неуловимо меняется, к его ярости и её страху примешивается нечто новое: влечение, возникшее будто из ниоткуда. Буря стихает, не начавшись. Злые слова застревают у Амена в горле, сгорая в одночасье. Его рука проходится по её пояснице, притягивая чуть ближе. Эва, почти неосознанно, жмётся к нему животом, чувствуя… Да. Именно это. Будто и не было всех этих месяцев. Он злится на неё, он давит, он выпытывает, но... Он так же желает её, как и прежде. Она ещё помнит, как ощущается его страсть, какие на вкус его губы; помнит подобный блеск в этих светлых глазах и то, какими обжигающими могут быть его руки. Девушка обхватывает его шею ладонью, притягивает к себе, приподнимается на носочки, их губы почти соприкасаются, почти... Амен шепчет, едва слышно: — Что делаешь, Эва? Эвтида ловит его дыхание, прикрывает глаза. — Не видишь разве? Целую тебя, господин. И в тот же миг, когда расстояние между ними сводится к нулю, когда их губы сливаются в поцелуе, пылком и немного злом, Амен понимает одну вещь. Очень простую истину. Эта женщина принадлежит ему. И принадлежала прежде. И он вспомнит, непременно вспомнит её. Лживый язычок пробегает по его нижней губе, мужчина рвано выдыхает, запускает руку в волосы на её затылке, оттягивает слегка, запрокидывая её голову. Эва кладет ладони ему на живот, поглаживает крепкие мышцы, а он льнёт к её рукам, прижимается ближе, плотнее вжимая девушку в стену. Углубляет поцелуй, ощущая на губах вкус персиков и мёда, такой знакомый, такой отчего-то нужный и желанный. Его язык хозяйничает у неё во рту; пальцы, сжатые в её волосах, оттягивают пряди, вызывая у девушки лёгкую боль, только усиливающую возбуждение. Вторая рука накрывает её грудь, находит сосок и дразнит пальцами через шёлковую ткань платья. Эва тихо стонет и прижимается плотнее, выгибается слегка, откровенно провоцируя. Всё это похоже на безумие, но Амен ясно осознаёт, что сейчас подхватит девушку на руки и перенесёт на кровать. — Эвтида! — из коридора доносятся шаги. — Ты ещё здесь? Мне нужно в город, пойдём вместе. Голос Атуха. Амен и Эва мгновенно отшатываются друг от друга, замирают, смотрят испуганно, будто дети, которых строгая мать застала за шалостью. Эвтида заливается краской, поправляет на плече сумку и опрометью выбегает из комнаты, не сказав ни слова. Амен прислоняется лбом к шершавой стене. Исфет, да что с ним такое? Эта девушка сводит его с ума. Прикрывает глаза, и под закрытыми веками необычайно ясно всплывает образ из прошлого. Эва, так же близко, как была сейчас. Глаза с золотыми крапинками, испуганные и мятежные; кудри, рассыпавшиеся по обнажённым плечам. Его руки в её волосах и на её шее. Он шепчет какие-то злые, обвиняющие слова: «…моя непокорная Неферут…», «…это была ты, знаю это наверняка…» Вспоминает своё раздражение, нетерпеливую злость. Вспоминает, как отступил, лишь заметив навернувшиеся слёзы. В чём она провинилась перед ним?.. Эва, не поднимая глаз, быстрым шагом минует коридор, едва не сбив с ног удивлённого Атуха, дожидается его на улице, нетерпеливо притопывая. Козопас слегка распекает её за то, что задержалась. — Посмотри, Эвтида, уже почти стемнело. В следующий раз не стесняйся подойти ко мне или к Нану, ночлег тебе найдём. Не возвращайся домой так поздно, сама знаешь, что в городе творится. Девушка рассеянно кивает, занятая своими мыслями. Незримый бог, да что же она творит? Зачем снова голову в самое пекло суёт? Он её сегодня Эвой назвал, в первый раз. Мог слышать от кого-то или вспоминает?.. «Нужно собирать своё добро и прятаться хоть где-нибудь. Климену найду, что соврать», — думает девушка, уже понимая, что никуда не сбежит. Два раза удалось избежать смерти, спастись и выкрутиться. Ей помогали обстоятельства, судьба, боги и добрые люди. Но, похоже, в этот раз её добьёт собственная дурь.