Пожелай мне хорошей охоты

Это просто такой день. Слишком тяжёлый даже для нынешних времён, неудачный, забравший последние силы, просто такой день. Утром, чтобы немного помочь Климену, Эвтида несла из его кабинета целый ящичек склянок с отварами, которыми он хворых потчует. Хотела принести вниз, пока лекарь завтракает, чтобы ему не подниматься лишний раз. Ну и ухнула с лестницы, едва кости все не переломав. Но самое главное — ящичек уронила! Все склянки вдребезги. Встала на колени, прямо на осколки, изрезала кожу, дрожащими руками стекляшки перебирала в надежде, что уцелело хоть что-то. Под причитания старика поднялась и пошла готовить новые лекарства, а это ведь совсем не быстро. Хорошо, у Нурия в приёмной комнате был небольшой запас таких снадобий, Климен их и взял. Половину дня, не меньше, была занята изготовлением новых отваров, а это значит, что второй помощник до полудня один принимал весь поток больных. Ведь обычные недуги с начала эпидемии тоже никуда не делись. После полудня Эвтида добралась до своей приёмной и первой же пациентке плеснула на обожжённую руку неподходящую мазь. Щипучую. Несчастная взвыла и тут же начала чехвостить целительницу бранными словечками. На крики прибежал Нурий. Через несколько часов Эва потеряла сознание во время приёма, посетители подняли шум, на который вновь примчался взъерошенный парень. Он на руках отнёс девушку в её спальню, а когда она пришла в себя, отчитал. Порезала палец, когда измельчала травы, другую руку горячей водой облила (не кипятком, но всё равно больно). По отдельности все эти мелкие неурядицы досадны и не более — как камушек в сандалии, но сейчас, случившись почти одновременно, обрушились на Эвтиду огромными валунами. Вот, наконец, и вечер. Нурий ушёл спать, Климен ещё не вернулся со своего горестного обхода хворых. Эва сидит в своей спальне, сжимая в ладони пузырёк с особым снадобьем. Это настойка лепестков лотоса, ферментированных в несколько этапов. Ещё там точно есть перец, имбирь и некие травы, Эвтиде пока неизвестные. Рецепта она не видела. Это настойка для бодрости, если говорить простыми словами. Она тонизирует, прогоняет сонливость. Усиливает восприятие и ощущения, на время возвращает краски жизни. Дурманит разум. Вызывает привыкание. Сгорбившись на кровати, Эва перекатывает в ладонях тяжёлый пузырёк, прикидывая, настолько ли она устала, чтобы прибегнуть к этому средству. Выходит, что настолько. Ей не хочется идти к эпистату в таком измученном состоянии. Особенно после вчерашней глупости. Этого поцелуя. Девушке стыдно и неловко, она не понимает, что на неё нашло. Однако лгать, что ей не хотелось, или было неприятно — попросту глупо. Воспоминания одолевали её всю ночь, вызывая в теле жар, который не унять. Но сегодня она не может, не хочет выносить вопросы и многозначительные взгляды. Сболтнёт лишнего от усталости или нагрубит. Ещё и его вчерашние слова не идут из головы. О том, что видел он своими глазами ритуалы шезму. Ночью, лёжа, как всегда без сна, смутно вспоминает, как Реммао однажды говорил Рэймссу что-то о способе «держать под контролем города». Вроде как, шла речь о фазах луны, о высочайшей точке города, о каком-то явно сложном ритуале. Тогда Эвтида только начинала своё обучение, и не слишком вникала в то, что не касалось её лично. Неужели действительно в эпидемии повинны черномаги? И тогда, в Фивах, Реммао мог знать об этом? Или даже… участвовать лично? Тогда получается, Амен всегда был прав в своей ненависти к шезму? Реммао был наставником, был старшим. Он знал и умел многое, это несомненно. Мог ли быть причастен? Насколько она помнит, новолуние будет через пару дней. Как проверить свою догадку? Самая высокая точка, где она может быть? Разве что на окраине. Нужно её найти и посмотреть, что там. Эвтида трёт покрасневшие глаза, снимает крышечку со склянки, залпом пьёт горькое содержимое. Ложится на несколько мгновений, прикрывает глаза. Вдруг улыбается внезапной мысли, встаёт порывисто, идёт к учителю в кабинет. Лекарь не у себя, но он вернётся после заката, она не может столько ждать. Проходит к полкам, находит кое-что среди множества свитков, чернильниц, глиняных табличек. Убирает найденное в сумку и уходит, мысленно извинившись перед Клименом. Сегодня она припозднилась, день уже близится к закату, но беспокойства нет — принятая настойка изгнала мрачные мысли, сделала настроение приподнятым, а тело - полным сил. Подойдя к дому козопаса, девушка снова видит Амена на улице. Он делает упражнения, тренируется, стараясь двигаться плавно и не тревожить раны. Солнце почти зашло, мужчина без накидки. Детей и давешних женщин поблизости нет, очевидно, уже готовятся ко сну. Амен в одних брюках, и Эва одёргивает себя, чтобы не провожать глазами каждую капельку пота, стекающую по широкой спине. Исфет, как он хорош!.. Жаль, что убьёт её, как только вспомнит. Но отчего-то сейчас эта мысль не пугает, а вызывает приступ отчаянного, злого веселья. Эвтида глупо хихикает, Амен слышит, оборачивается, и, бросив на неё один лишь короткий взгляд, сразу отмечает всё: изрезанные колени, синяки на ногах, на руках, на скуле. Быстро подходит, встревоженный. — Что стряслось, Неферут? Обидел кто? Он хмурится, всем видом выражает неприкрытую обеспокоенность. Его тревога приятна ей, девушка расслабленно улыбается, завороженно уставившись в потемневшие глаза. — Нет, господин, сама всему виной. Упала утром, склянки разбила, вот и изрезалась. — Теперь уж мне впору лечить тебя, — усмехается эпистат. — Царапины простые, не о чем тревожиться. Идём. Эва обходит его и направляется в дом, чувствуя себя немного хмельной и непривычно бодрой от принятого снадобья. Из мыслей никак не пропадает желание позволить Амену полечить саднящие колени, смазать их мазью, а потом его руки скользнули бы выше, будто невзначай, и… и эти фантазии необычайно сложно подавить. Неслышно минуют тесные коридорчики, никого не побеспокоив, проходят в комнату. Эпистат садится на кровать, целительница идёт к столу у окна. Отправляет в плошку травы, которые Амену давно не нужны — какую-то общеукрепляющую ерунду, достает из сумки горшочек со свежей заживляющей мазью. Амен, как и всегда, наблюдает за её действиями, отмечая некоторую суетливость и неаккуратность в движениях. Девушка сегодня явилась какая-то взвинченная и лихорадочно бодрая. Это необычно. Мужчина щурится, склоняет голову набок, пытаясь понять причину. Эвтида подходит, всучивает ему в руки чашу, ставит на столик мазь. Нетерпеливо притопывая, ждёт, пока эпистат выпьет отвар и ляжет. Садится рядом. Мысли о вчерашнем импульсивном поцелуе не покидают обоих, и оба чувствуют себя неловко. Отводят друг от друга глаза, делают вид, что ничего особенного не произошло. Поцеловались. С кем не бывает. Эва набирает на пальцы мазь, протягивает руку, ожидая, что Амен подаст ей свою. Смазывает его предплечья. — В этом уже нет необходимости, — замечает эпистат. — Знаю, — коротко отвечает Эва. Двигает ближе свечу, склоняется над рубцом на животе. В комнате уже царит полумрак, из распахнутого окна падает слабый закатный свет. Видно плохо, и Эвтида наклоняется, как можно ниже, придирчиво рассматривая швы. Кожу щекочет её лёгкое дыхание, от этого бегут мурашки, от этого мужчиной вновь овладевает несвойственное волнение. Ему хочется тоже прикоснуться к ней, вновь почувствовать под пальцами шёлковую нежность её кожи. Осторожно кладет ладонь на острое плечо, поглаживает, внимательно наблюдая за реакцией, готовясь отдернуть руку, если поймает хмурый или испуганный взгляд. Но Эва лишь замирает на миг и продолжает рассматривать рану, чуть ли не носом водя по его животу. Оставшись вполне довольной увиденным, выпрямляется, невольно сбрасывая руку Амена с плеча, щедро зачерпывает мазь, наносит поглаживающими движениями. Лицо девушки почти скрыто вечерними тенями, но эпистат видит лёгкую улыбку и не может понять, что стало её причиной. Сегодня ему особенно сильно хочется, чтобы она осталась. Хочется повторить вчерашний поцелуй, хочется зайти дальше. Хочется, чтобы она рассказала ему наконец, что их связывает. Ему снятся странные сны. В них будто перемешиваются воспоминания и фантазии, и он не может отличить одно от другого. Обрывочные фразы, по отдельности не значащие ничего. Несвязные образы: Эвтида, склонившаяся на папирусами; она же стоит в колеснице с донельзя перепуганным лицом. Ощутил во сне своё желание, сильное, сбивающее с толку. Что всё это может значить? Кто она ему? Закончив, девушка ставит горшочек на стол, вытирает руки, но не встаёт, не собирается уходить. Осторожно, скользяще поглаживает кожу вокруг жуткого рубца. — Господин, а что ты говорил вчера о ритуалах? Якобы своими глазами видел. Амен, явно не ожидавший подобного вопроса, очевидно недоволен. — Не имеет это отношения к тебе, Эвтида. Что за интерес для молодой женщины? Его голос звучит сухо, но её рук он не отталкивает. Ему отчаянно хочется продлить этот момент, очень хрупкий момент, когда девушка сидит рядом, такая спокойная, так запросто прикасается к нему. Не уходит, не смотрит угрюмо исподлобья, не ёрничает. — Мой наставник, старый лекарь Климен, уверен, что хворь имеет природное происхождение. Что это просто болезнь и не более. Голос легкомысленный, интонации небрежны, будто причина её интереса исключительно в любопытстве. Амен хмыкает. — Таких вещей не положено знать простым людям, даже лекарям. Но я видел немало, и знаю точно — черномаги повинны в хвори. Эва молчит. Ей необходимо обдумать всё это, но не сейчас. Настойка не прогнала вялую заторможенность из мыслей, только затуманила разум и взбодрила тело. В комнате тихо. Все здешние домочадцы спят. Солнце зашло, так что торопиться нет уже никакого смысла. Свеча слабо освещает полулежащего на кровати мужчину и сидящую рядом девушку. Эвтида понимает, что делает сейчас большую глупость, это всё усталость, усталость, от которой так хочется просто закрыть глаза. Но она не закрывает глаз, а кладет смуглую ладонь на его грудь, трогает кончиками пальцев шрам, тянущийся от плеча и спрашивает тихо: — Как ты получил его? Эпистат испытующе приподнимает бровь, но отвечает: — Был слишком юн и неопытен, — ответ без ответа, ничего не объясняющий, как раз в его характере. Она перемещает руку на его живот, где красуются две небольшие отметины, будто оставленные звериными когтями, слегка царапает их ноготками. — Эти? — Любопытствуешь, Эва? Чего добиваешься? Его негромкий голос становится слегка хриплым, приобретает глубокие интонации, которые только подначивают девушку. Эвтида пожимает плечами, меланхолично наблюдая движения собственных пальцев, которые соскальзывают на шрам под пупком. Будто задумавшись, поглаживает кожу в самом низу живота, над краем штанов. У Амена перехватывает дыхание. Он прикрывает глаза, даже не шевелится, чтобы не спугнуть. Ему нравится. В её прикосновениях нет похоти, нет никакого обещания, но ему достаточно и этого, чтобы возбудиться. Амен удивлён, что реагирует на столь простую ласку подобным образом, словно какой-то несдержанный юнец. Перехватить её руки, потянуть девушку к себе и жарко целовать — вот и всё, чего ему сейчас хочется. Он уверен, что делал это в прошлом. Наверняка, в Гермополе у них была связь, но почему она не признаёт этого? Стыдится? Амен вдруг очень остро ощущает, что они в комнате совсем одни. Никто не помешает. Почему он должен отказывать себе, почему должен запрещать? Потому, что девушка подозрительная, лжёт и умалчивает? Потому ли, что так и не понял, кто она? Или же эпистат просто боится поддаться слабости, по привычке остерегаясь привязаться к кому-то бы то ни было? В комнате тихо. Никто из двоих не решается разбить эту хрупкую тишину неосторожным словом или действием. В углах сгустились тени, на коже девушки пляшут золотые отблески. Кажется, будто само её тело излучает свет. Амен невольно любуется ею и ему становится всё сложнее отогнать упоительные фантазии. От неё светло и тепло. Всё остальное как-то постепенно перестаёт иметь значение. Эва же, как зачарованная, разглядывает крепкий живот эпистата, продолжая лёгкую свою ласку. На краю сознания возникает мысль, навязчивое желание, мгновенно захватившее всю её суть. Ей хочется припасть губами к этой светлой коже, провести языком по чётко выраженным мышцам. Она знает, к чему это приведёт. Сам он никогда не будет ни на чём настаивать, не проявит инициативу, боясь напугать или обидеть. Но если она сделает первый шаг — Амен не сочтёт нужным сдерживаться. Его рука тем временем мягко ложится на Эвино колено, вторит её осторожным, поглаживающим движениям. «О, Исфет! Вспомни, кто перед тобой!» — мысль отрезвляет мгновенно. Эвтида вдруг заливается краской, встрепенувшись, лезет в сумку, моментально разрушив сгустившееся напряжение между ними. Достаёт узкую деревянную коробочку. — Смотри, господин, что принесла. Это семет. Наставнику подарил её один важный человек много лет назад. Сыграем? Амен быстро моргает, стряхивая наваждение. Зажигает ещё две свечи от уже горящей, садится поудобнее. — Сыграем, Неферут. Эва забирается на кровать с ногами, устраивается, скрестив ноги. Амен быстро отводит глаза от стройных ног, обнажившихся до бёдер. Девушка тем временем косится в окно, в которое заглядывает совсем измельчавшая луна, и думает, что новолуние, очевидно, следующей ночью, а может, через одну. Достают из коробки и расставляют фишки на исходные позиции, Эвтида начинает игру, бросает чёрно-белые палочки. Какое-то время никто не нарушает молчания, по очереди бросают палочки, двигают фишки. — Что с супругом твоим произошло? — издалека начинает Амен. — Скончался от хвори, — коротко отвечает девушка, приглядываясь к символу на доске, на который попала её фишка. — Детей не подарила мужу? — Нет. — Отчего же? Эвтида поднимает на эпистата глаза. — Нехорошо спрашивать такое, господин. Амен только хмыкает в ответ. — Уже стемнело, в город нельзя тебе. — Значит, останусь, — легко соглашается Эва. — Разбужу Атуха или жену его, попрошу найти мне место для сна. Эпистат смотрит на девушку прямым тяжёлым взглядом. — Здесь останься. Со мной. Это прозвучало скорее, как приказ, нежели просьба. Эва замирает, её рука с зажатой фишкой зависает над доской. — Господин?.. — в её глазах и голосе неуверенность. — Тебе не о чем тревожиться, Неферут. Не притронусь к тебе. Если сама того не пожелаешь, — улыбается уголком рта, берет фишку из её слабой руки, ставит на поле. — В колесницах ездить боишься? — резко меняет тему Амен, вспоминая недавний сон. Пока Эва здесь, он пытается узнать хоть что-то. Хоть немного развеять туман, с недавних пор царящий в его разуме. Девушка упрямо молчит. Берёт палочки. Амен наклоняется ближе, перехватывает её запястье, настойчиво сжимает. Именно в этом месте у неё ожог, ей больно, но она не подаёт виду, не поднимает глаз. — Скажи мне, Эвтида. Скажи. Я обидел тебя? Принудил к чему? Расскажи всё, клянусь, я ничего не сделаю тебе. — Сделаешь, — мрачно отвечает она, наконец поднимая на него взгляд исподлобья. — Позволь не отвечать, господин. Лгать не хочу. Правды не открою. Амен в замешательстве. Незримый бог, что могло произойти между ними, что она и рот боится открыть? Он никогда не обижал женщин, и вообще не находил радости в насилии. Черномагов, конечно, пытал, как без этого — но то просто служба. Докучливая рутина. Да и не чувствует эпистат черномага в этой девушке. Повисает тишина. Неприятная тишина, колючая. Эве становится не по себе от его настойчивого, пугающего взгляда, она стряхивает пальцы мужчины со своего запястья, подходит к окну, опирается о стол, задумчиво разглядывает небольшой садик и козьи загоны в отдалении. Сколько ещё она сможет уворачиваться от его вопросов? Как скоро он решит перейти к более жёстким методам допроса? Амен неслышно подходит сзади, едва касаясь кладёт руку ей на талию. Эвтида чувствует дыхание на волосах, тепло пальцев и ей совсем не хочется отталкивать его. Он слегка склоняется и шепчет, задевая ухо девушки губами: — Ложь отягощает душу, Эва. — Не всегда, господин. Иногда душу отягощает правда. — Ты же понимаешь, что я всё узнаю, рано или поздно. Расскажи сама. Твоё положение станет очень непростым, если скрываешь что-то важное. — Я исчезну раньше, — не раздумывая отвечает девушка. — От меня не скроешься, Неферут, — в тихом голосе слышится улыбка. Эвтида обречённо прикрывает глаза. Опять он ей это говорит. Кажется, скоро она не выдержит и просто расскажет Амену всё, вручив свою судьбу в его руки. Эпистат осторожно развязывает витой шнур, удерживающий косу девушки, распускает длинные каштановые волосы. С наслаждением зарывается пальцами в густые пряди, осознавая, что руки помнят это ощущение. Прижимается к её макушке губами, вдыхая столь знакомый медовый аромат. «Зачем тогда пишу?» — слышится в мыслях дерзкий голосок. Её голос. Это она ему говорила. Когда?.. Он слегка сжимает пальцы в пышных волосах, отмечая, что она послушно следует за его жестом, чуть заметно отклоняя голову назад. Амен не может понять, что с ним, откуда взялось такое безрассудное влечение? Где его хвалёный самоконтроль?.. Где сила воли, где чёткое понимание причин и следствий? Всё безвозвратно потерялось в её запахе, в её притягательных волосах, в осторожных прикосновениях тонких пальцев. Но разве может он подчиниться этим порывам?.. С той, которая скрывает, прячет какую-то важную для него правду? Амен нехотя выпутывает пальцы из волос девушки, хочет отойти, заранее ощущая горькую пустоту в руках. Но Эвтида не отпускает. Придерживает его ладонь на своём животе. Ей хочется шагнуть в эту близость, очертя голову, забыв о завтрашнем дне. Ей хочется, чтобы его руки прижали её ближе, крепче, так, чтобы стало больно. Ей хочется вспыхнуть и сгореть в его объятиях, хочется подчиниться его желаниям, его воле, Эве хочется… Эве хочется. Она оборачивается и прижимается щекой к груди Амена, сцепляет руки за его спиной, он же слегка неуверенно обнимает её в ответ. Эва слушает сильные, ровные удары его сердца. Знакома ли тревога этому сердцу? Знакома ли любовь? Сомнения? Кажется, ничто и никто не смогло бы сбить этот уверенный ритм, заставить суматошно биться в рёбра, сжиматься от переполняющих чувств. Эвтида утыкается носом в его грудь, устало вздыхает. Видят боги, она пыталась бороться. Она пыталась. Но эти чувства, возникшие уже так давно, вспыхнули снова, разгорелись жарче, ещё до того, как Амен открыл глаза. Она гладит кончиками пальцев его спину, прижимается губами к испещрённой шрамами коже. Оставляет медленные, дразнящие поцелуи на широкой груди, привстаёт на носочки, целует плечо, проводит губами вдоль ключицы. Амен приподнимает пальцем её подбородок, смотрит в глаза, видит в них отражение собственного желания, и уже не может отстраниться. Эва робко касается пальцами его щеки. Дыхание мужчины становится чаще, глубже, пальцы скользят в её волосы. Амен медленно склоняется, давая ей шанс оттолкнуть его, остановить, задуматься. Но девушка нетерпеливо тянется ему навстречу, и их губы наконец соприкасаются. Этот медленный поцелуй наполнен теплом. Наполнен сомнениями. Наполнен стремлением быть вместе, быть рядом, отбросив все причины, запрещающие это. Лёгкие прикосновения губ, осторожные движения языка. Они оба понимают, что совершают ошибку, которая будет иметь последствия. Амен думает, что должен, обязан взять себя в руки. Но как отстраниться, когда она целует его так, будто он - единственный, кто имеет для неё значение?.. Как вернуть контроль, когда её тёплое тело льнёт к нему так доверчиво, так страстно? Эвтида же не раздумывает ни о чём. Она чувствует, как сладко трепещет её сердце, как отзывается на его прикосновения её тело, и как хорошо ей в его руках. Она слегка выгибается, трётся животом о его напряжённую плоть, недвусмысленно оттягивающую штаны. Даже помешанные на контроле могут поддаться искушению, если их так дразнить. Затаившееся где-то внутри пламя вспыхивает и туманит разум. Амен хрипло выдыхает, одним движением усаживает Эву на стол и оказывается между её ног, которыми она с готовностью его обнимает, прижимая к себе ближе. Он, наконец, целует её по-настоящему, так, как ему хочется. Проникает языком в её рот глубже, сжимает её грубее, пользуясь внезапной податливостью. Его прикосновения становятся настойчивее, нетерпеливее. Ладони пробираются в свободный вырез платья, ласкают грудь, кажется, самую совершенную во всём мире. Поцелуи смещаются ниже, на шею, к груди, обжигают, утешают и дразнят. Эва стонет в его руках, не в силах остановить эту стихию, быстро сломавшую все преграды, уничтожившую скованность и стыд. На кончиках её пальцев — бархатная нежность, и они скользят по плечам мужчины, по спине, ныряют в светлые пряди его удивительно мягких волос. Амен сейчас именно такой, как ей хочется — пылкий и напористый, сжимающий её в крепких до боли объятиях, такой чуткий, такой… нужный. Верх её платья сбит до пояса, на груди не осталось ни единого места, не отмеченного его губами. Впервые за долгие годы Амен не пытается анализировать и просчитывать ситуацию, а просто делает то, что ему хочется — целует желанную женщину, эту очаровательную лгунью, одно присутствие которой лишает его рассудка. Мужчина замирает на мгновение, оторвавшись от упоительно-сладкой кожи, обхватывает лицо Эвы ладонями, вопросительно смотрит ей в глаза. В полумраке скорее чувствует, чем видит в них ответ на не заданный вопрос, снова увлекает её в поцелуй, наполненный предвкушением. Подхватывает девушку под бёдра, прижимает к себе, и не разрывая поцелуя несёт к кровати. Опускает на постель. Эвтида, сердито зашипев, возится, достаёт что-то из-под спины, и на пол летит, небрежно отброшенный, ящичек от игры. Где-то здесь же завалились в простынях фишки и палочки, но сейчас это совсем не имеет значения. Эва уже забыла о них, как забыла и свой драматичный побег, и истощённый чёрной хворью город, она и имя своё готова забыть, если он продолжит ласкать её и целовать. А он продолжит. Две из трёх свечей уже прогорели. К ароматам жаркой египетской ночи примешивается запах расплавленного воска. В широкое окно с любопытством заглядывают звёзды, радуясь, что смешные смертные наконец предпочли любовь вражде. Амен бережно укладывает Эву на постель, любуется точёным телом, изящным, как у дикой кошки. Каждый изгиб подсвечен золотым светом, подчеркнут мягкими тенями. В тёмных волосах, обрамляющих бронзовую кожу затейливым орнаментом, играют блики; и эта картина вызывает у мужчины очередное обрывочное воспоминание — о том, как она уже лежала перед ним обнажённая. Впрочем, если они были любовниками, это неудивительно?.. Раздумывать об этом не хочется, не сейчас, когда её слабые руки так настойчиво притягивают его к себе, требуя новых поцелуев. Его губы замирают в ложбинке её шеи, его ладонь приподнимает смятое донельзя платье выше, поглаживая гладкую кожу бёдер. Пальцы нетерпеливо находят блестящее от влаги лоно, скользят внутрь, вызывая сдавленный стон-вздох. У Амена в сознании формируется некая навязчивая смутная мысль, которую он отпихивает, не желая сейчас растрачивать внимание. Эва приподнимает бёдра, побуждая его продолжать. Она охвачена жаром и холодом, вся дрожит от новых, восхитительных ощущений, и даже тело будто перестаёт ей принадлежать. Её руки то раскинуты в стороны, то цепляются за запястья Амена неожиданно сильно, запуская ноготки в светлую кожу, то царапают шершавую глиняную стену. Внизу живота будто собирается горячий шар, наполненный светом, вызывающий нарастающее напряжение. Девушка старается не шуметь, но стоны и всхлипы совершенно неподконтрольны ей. Амен ловит эти сладчайшие звуки губами, наслаждаясь её удовольствием, её мягкостью, чуть ускоряет движения пальцев, понимая, что она уже близка. Навязчивая догадка продолжает стучаться в сознание, и эпистат уже устал её отгонять. Эва вдруг на миг перестаёт дышать, замирает, её пальцы цепляются за его руки сильнее прежнего; долгий, расслабленный выдох — и девушка обмякает на кровати, прикрыв глаза. Амен чувствует, как сильно и плотно её лоно обхватывает его пальцы, и только тогда впускает свербящую, назойливую мысль, которая отвлекала его всё это время: это не тело женщины, бывшей замужем. Эвтида не была прежде с мужчиной, не было у неё никакого супруга, и ему она любовницей не была тоже. Её глаза прикрыты, на ресницах застыли слёзы, сверкая в пламени свечи, как драгоценные камни. Она не ответит ему. Но не попытаться нельзя. Забыв о собственном неудовлетворённом желании, эпистат осторожно ложится рядом, укладывает Эву к себе спиной, прижимает покрепче. Узкая кровать, что была тесна одному Амену, идеально подходит им двоим. И если не задумываться о бесконечной лжи, что незримо стоит между ними — её тёплое гибкое тело рядом — похоже, лучшее, что могло с ним произойти. Несколько мгновений уютного покоя. Островок тишины посреди происходящего в городе — и жизни — кошмара. Потрескивание свечи, теплый ветер из окна приятно холодит разгорячённое тело, ласковые руки — много ли нужно, чтобы почувствовать недолгое счастье?.. Они долго лежат, думая о чём-то своём. Кажется, Эвтида готова уже задремать, но Амен бережно отодвигает прядь волос, упавшую ей на лицо, тихо шепчет прямо в ухо: — Ты ведь никогда не была замужем, Эва?.. Ты вообще не была ни с кем близка? Девушка открывает глаза, недовольно возится. Никак он не уймётся со своими вопросами. — Не была, господин, — врать было бы до абсурда нелепо. — И со мной не была?.. — глупо уточняет он, поглаживая девушку по слегка влажному животу, рисуя на нём кружочки пальцем с нанесённым соколом. Эва усмехается чему-то. — И с тобой не была. — Тогда кто же ты? Кто ты мне, Эвтида? — он медленно ведёт руку ниже, снова дразня её, и ещё больше — себя самого. Ему хочется вновь услышать её стоны, увидеть, как она выгибается, охваченная страстью, как становится мягкой и покорной в его руках. Ещё больше хочется овладеть ею прямо сейчас, не думая больше ни о чём. Желание почти невыносимо, однако Амен снова сдерживается. Ему хочется, чтобы всё было по-настоящему, безо всей этой лжи, без недомолвок. Но приласкать её ещё раз — в этом он себе не откажет. — Не ответишь мне? — пальцы достигают желанной цели, медленно, очень медленно проходятся вверх и вниз по центру её удовольствия. От его движений по телу мгновенно расходятся икры, вызывая дрожь. Эва непроизвольно сжимает бёдра, выгибается и чуть слышно стонет. Он легко разводит её ноги ладонью, открывая себе доступ, и девушка подчиняется, удивляясь сама, как легко поддалась. Смирившись с тем, что ответов снова не получит, Амен продолжает неспешную, тягучую ласку. Прикрыв глаза, уткнувшись носом в её волосы, слушает тихие стоны, прерывистые вздохи. Её медовый аромат укутывает, словно тончайшая вуаль, её удовольствие ощущается, как собственное. Его пальцы влажно скользят вниз и вверх, совсем легко, немного небрежно. Эве хочется, чтобы это длилось как можно дольше, но по телу уже пробегает знакомое напряжение, концентрирующееся там, где он прикасается к ней. Едва заметный нажим, движения — чуть быстрее, и девушка снова вытягивается в струнку, дрожа и хватая воздух. Расслабляется, переводит дыхание и недолго возится, устраиваясь поудобнее, тесно прижимаясь к нему спиной. Амен невесомо поглаживает её лицо. Девушка умиротворённо вздыхает, ловит его руку, прижимает на мгновение к губам. — Скажи мне хоть слово правды, Эва, — печальный шёпот разбивает хрупкий момент, наполненный нежностью. Девушка открывает глаза, устремляет тоскливый взгляд на уже едва заметный огонёк оплывшей свечи. Пламя дрожит и вспыхивает, будто не желает гаснуть, не желает умирать. — Ты увёз меня из Гермополя. — Зачем? — быстро спрашивает эпистат. — Нужны были люди в Фивы. Ты забрал меня, как писаря, — девушка слегка улыбается, будто вспомнив что-то забавное. — Но тебе не понравилось, как я пишу. — Ты лишь писарем была? Почему уехала? — Позволь не отвечать больше, господин, — Эвтида сладко потягивается и вновь уютно сворачивается у него под боком. Свеча гаснет, лишая их последнего источника света, и Амен, вновь погруженный в раздумья, которые мучают его намного сильнее неутолённого желания, незаметно засыпает. Эвтида некоторые время рассматривает ночное небо, наслаждается тёплой близостью и ощущением неги, не оставляющим её тело после пережитого. Как странно вот так лежать рядом с ним. Чувствовать его лёгкое дыхание, горячее тело за спиной. Его запах, его тяжёлую руку, уверенно лежащую на её талии. Возможно ли, что это закончится не чьей-то смертью? Возможно ли хоть что-нибудь — хоть что-то — между ними?.. Эвтида засыпает тоже. Сегодня кошмары ей не страшны, ведь самый страшный её кошмар, её грозный охотник, мирно спит рядом, крепко прижимая к груди свою драгоценную добычу.