Пожелай мне хорошей охоты

Эва просыпается от ощущения тяжести — её бедную руку будто придавил каменный саркофаг. Девушка нехотя открывает глаза и рассматривает белоснежную кожу широкой эпистатской груди. Всё укутано его запахом. Эвтида с головы до ног пахнет этим маслом, которое сама же и приготовила. Аромат дурманит, погружает в сладкие грёзы, призывает остаться, не уходить, целовать до исступления мужчину, лежащего рядом. Этого хочется больше всего на свете, однако у неё есть ещё дела. И рука. Её нужно спасать. Девушка тихонько вздыхает, осторожно вытаскивает многострадальную конечность, прижатую к кровати тяжёлым мужским плечом и двигается к краю кровати. Спящий Амен, не согласный с этим решением, тянет Эву обратно, прижимает к себе, бормоча сквозь сон что-то утешительно-неразборчивое. «Хочу лежать с ним рядом, и пусть всё катится в Дуат» — думает Эва, в красках представляя, как могло начаться утро в его объятиях, если бы они проснулись вместе. От этих мыслей её бросает в жар, лицо пунцовеет, а по телу разливаются отголоски удовольствия, полученного ночью. Хочется пережить это снова, повторить и продолжить, но вместе с этим девушке стыдно, так ужасно стыдно. Однако вчера казалось, что ничего нет более правильного, чем остаться, открыться, обнажиться перед ним. Нет, нужно идти. Девушка с сожалением спихивает с себя руку эпистата, стараясь не разбудить его своей вознёй. Мягко скатывается на пол, оборачивается к окну. Край горизонта светлеет — скоро рассвет. Бросает прощальный взгляд на умиротворённое лицо Амена, подхватывает сумку и покидает комнату. Выходит из дома, улыбается гаснущим звёздам на светло-сливовом небе. По мелким деревцам скачут яркие птички, рассматривают, склоняя головки, девушку, что потревожила их весёлую трескотню. Время палящего зноя ещё не наступило, прохлада и лёгкий ветерок радуют Эвтиду. — Ну что ты таращишься, неразумная? Иди! Девушка вздрагивает, дико озирается по сторонам. Никого. Слышно только блеяние где-то за домом. «Это от усталости?» — недоумевает Эва. — Ну иди же, иди, наконец! Голос ласковый, но настойчивый, однако девушка никак не возьмёт в толк, откуда он доносится. Нерешительно заглядывает за угол дома и хихикает. Это всего-навсего Атух, вставший до рассвета, уговаривает коз отправляться на выпас. Мужчина, завидев, Эвтиду, прекращает препираться с животными, подходит ближе. Сперва хочет спросить, почему она пришла так рано, но быстро смекает, что ночь девушка провела здесь. Видит припухшие губы, видит розовые пятна на шее и в вырезе платья. Удивлённо приподнимает бровь. Эва вскидывает голову. Атух складывает руки на груди, в глазах — вопрос. Эвтида упрямо повторяет его жест. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — первым сдаётся козопас, прерывая этот безмолвный диалог. — Я тоже надеюсь, — соглашается девушка. Атух собирается вернуться к своим животным, чужие дела мало занимают его. — Постой, — останавливает его Эва. — Ты знаешь, где может быть самая высокая точка города? Мужчина не сразу понимает суть заданного вопроса, сбитый с толку быстрой сменой темы, но его лицо быстро проясняется. Он отвечает так уверенно, будто девушка спросила что-то до смешного очевидное: — Скала над храмом Амона, конечно. Эвтида застывает, поражённая. Не могли же черномаги осмелиться?.. — Знаешь, где храм? — мужчина нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Ему нужно возвращаться к делам, козы сами на выпас не уйдут. — Знаю, — задумчиво кивает. — Сегодня Нурий придёт за Аменом. Спасибо, что позаботились о нём. От внимания Атуха не ускользает, как запросто простая девушка назвала по имени господина Верховного эпистата. Впрочем, он никак это не комментирует, лишь качает головой и уходит, подгоняя непослушных животных. Путь к храму Амона неблизок. Находится он в противоположной части города, у подножья священной скалы, на которой, согласно местным легендам, и живёт сам сияющий бог. Эвтида быстро шагает по улицам агонизирующего города, шарахаясь от каждого звука. Ей хочется есть, раздражают лезущие в лицо волосы. Шнур, обычно стягивающий косу, остался валяться где-то на полу в комнатке Амена. Из грязных подворотен то и дело раздаются грубые мужские голоса. Лишь заслышав их, Эва жмётся к стенам, прячется за углы. Ей страшно. Похоже, страх, усталость и боль — теперь постоянные её спутники, да и было ли в её жизни время, не знавшее страха? Из ближайшей подворотни появляются два типа с разбойничьими лицами, у каждого по мешку на плече. Беспомощно оглядываясь, девушка пятится назад, сердце вновь заводит панический перестук. На улице никого, кто мог бы заступиться, кто мог бы помочь. Неприятные типы, переглянувшись, решают, что два мешка добра им интереснее, чем растрёпанная девица, и скрываются между домами. На сей раз повезло. Больше не пытаясь идти тихо, Эва бежит из трущоб со всех ног. Достигнув базарной площади, на которой некоторые торговцы уже разворачивают прилавки, покупает лепёшку, с удовольствием жуёт её на ходу. Бранить себя не перестаёт ни на миг. Куда идёт, зачем, что хочет найти? Приняв за истину отголосок разговора многолетней давности, который она тогда даже не поняла — голодная, взъерошенная, злая — рыщет по городу, чтобы что?.. Найти причину хвори? Какая глупость. Даже эпистат, не знает, в чём причина, лишь бездумно убивает всех попавшихся шезму. И главное — что будет делать, если действительно отыщет что-то важное?.. Солнце взошло, раздражающий зной кружит голову, туманит взгляд. Тело — неприятно липкое, глаза чешутся от пыли и горячего ветра. По пути Эва встречает немало скорбящих, плачущих горожан, потерявших своих близких. Из домов выносят тела, кое-где на закрытых ставнях виднеются знаки, отмечающие, что здесь побывала хворь. Она думает, что должна быть сейчас при деле, готовить лекарства, помогать, а не бродить не пойми где. Однако ослиное упрямство побеждает, и Эвтида продолжает путь. Светило уже на полпути к зениту, когда девушка видит перед собой храм Амона: величественное сооружение, воздвигнутое у подножья скалы. Колонны, будто подпирающие небо, многочисленные изваяния — всё это вызывает восхищение и трепет. Девушка подходит к храму и устало падает в тень, переводит дыхание. При мысли, что предстоит ещё путь до лекарской, на глаза наворачиваются слёзы. Чудовищно хочется пить, лицо всё мокро от пота, да и запах… Уловив гадкий аромат, который придала её телу долгая прогулка по жаре, Эвтида брезгливо передёргивает плечами. Живой человек просто не должен так смердеть. Не удержавшись, ложится на теплый песок, уныло разглядывает небо, выгоревшее до голубоватой белизны. Итак, она у храма. Что теперь? Карабкаться на скалу? Интересно, как? Она бы, наверное, и уснула тут, но вышедший из храма милый дедок невысокого роста выносит Эве миску с водой и объясняет, что чуть левее самого храма в скале высечена лестница до самой вершины — как раз для паломников. За паломницу принял её, ха! Слегка отдохнув в тени, попив, умыв лицо водой, принесённой добросердечным старичком, девушка находит лестницу. Обречённо смотрит наверх, запрокинув голову. Ей никогда туда не подняться, ни-ко-гда. Впрочем, упрямство снова побеждает лень, и Эвтида отправляется штурмовать ступени. Отдохнув по дороге раз пять или шесть, обливаясь потом, тщетно пытаясь унять безумно колотящееся сердце, она, наконец, падает на площадку на самой вершине скалы. Какое-то время просто лежит, переводит дух, потом встаёт и осматривается. Довольно большое, ровное пространство, занесённое пылью и песком, окружено редким кустарником. В центре — статуя Амона, примерно в два человеческих роста. Вокруг площадки — камни, расщелины, иссушенная постоянным жаром чахлая растительность — туда Эва не полезет. Что здесь искать? Первое, что она замечает — странный запах. На овеваемой всеми ветрами вершине скалы ничем пахнуть не должно. Но здесь присутствует запах, и он довольно навязчивый. Пахнет мертвечиной. Эвтида вспоминает, что Рем несколько раз шутил про запах падали, но не может припомнить, к чему он вообще об этом говорил. Сама она никогда никакого запаха после практик не замечала. Побродив по площадке, понимает, что вонь усиливается возле статуи божества. Подавляя тошноту, рассматривает внимательно само изваяние, его подножье, обходит несколько раз по кругу. Вроде бы у подножья слишком рыхлая земля, не такая сухая и утоптанная, как вокруг. Но копаться там руками она не будет ни при каких обстоятельствах. Повздыхав, подходит к самому краю, садится, размышляет, болтая ногами над пропастью. Итак, судя по всему, она нашла место проведения ритуалов. Что дальше? Даже если придёт сюда нужной ночью, встретит черномагов, не пожалевших целый город, и… что сделает? Накричит на них? Пригрозит? Попросит больше так не делать? Со скалы она полетит, вот чем всё кончится. Одной ходить нельзя. Нужен Амен. Но как рассказать ему об этом? Откуда простая целительница может знать такие вещи? Подкинуть донос? А вдруг не поверит? Кому он поверит, так это настоящей Эве, его Эве. Только вот и пожить ещё хотелось бы. Вспоминает малыша, покрытого язвами. Вспоминает женщину, у которой умер муж, оставив её одну с оравой детей. Вспоминает, как ужасно стало в ещё недавно цветущем городе. И понимает, что никакого выбора у неё, по сути, нет. Пребывая в тягостных размышлениях, девушка осторожно спускается вниз по высеченным в камне крутым ступеням. Почему раз за разом она оказывается в подобном положении? Почему снова должна выбирать меж плохим и худшим? Как рассказать обо всём эпистату и не умереть? Эвтида знает, что совсем скоро хворь перекинется на посевы, начнётся падёж скота, что приведёт к голоду — так было в Фивах. Исфет, как же сложно принять решение. Днём гнетущая атмосфера, царящая в ещё недавно процветающем городе, ощущается отчётливее. Скорбные, испуганные лица; полупустая базарная площадь, по улицам не снуют весёлые стайки ребятни. Даже вездесущие кошки не вьются под ногами прохожих, выпрашивая ласку и угощение. Эва чувствует, что сил на обратную дорогу у неё нет. Немного поборовшись с собственной бережливостью, решает нанять маленькую колесницу. Возница смотрит недоверчиво на тощую, растрёпанную и скромно одетую девушку, однако она платит вперёд, исключив все ненужные вопросы. Колесница тесная, ноги здесь не вытянешь, и ветер сбивает волосы в колтуны, но ехать не в пример приятнее, чем топать через весь город пешком под яростно палящим солнцем. Добираются достаточно быстро, Эвтида выбирается из повозки и подходит к лекарской на едва передвигающихся ногах. Ей хочется уйти в купальню, освежиться и забраться в постель, но впереди ещё полно забот. Возле дома её встречает Нурий, и его лицо выражает такую злость, что Эва отшатывается от него. — Где ты была? — зло шипит парень, грубо хватая её за руку. Девушка, ошарашенная такой встречей, возмущённо выдергивает запястье из его хватки. — Ходила по делам! Я отчитываться тебе буду?! — Будешь, если придётся! Ты лекарь, ты работаешь здесь, если не забыла. Где тебя носит полдня? Эвтида не узнаёт Нурия. Она никогда не видела его таким злым. Не раздраженным, не уставшим, а именно злым до дрожи. Ей неприятно. — Да что с тобой? Говорю же, нужно было решить важное дело. — Важное дело, значит? — парень щурится. Демонстративно разглядывает её шею, вырез платья. Тычет пальцем пониже ключиц. — По таким вот делам ты бродишь, пока мы тут сбиваемся с ног? Где ты ночевала? Девушка делает шаг назад. — В доме Атуха. — Я ходил туда сегодня. Привёл твоего пациента, этого важного господина. Ты с ним провела ночь? Нану сказала, что ты не просила ночлега вчера вечером. — Тебя не касается это! Эва чувствует злость и стыд. Её щеки горят, ей хочется развернуться и уйти прочь. — Меня не касается? — Нурий складывает руки на груди, презрительно кривит губы, смотрит на девушку сверху вниз. — Не касается, конечно. Порывисто подходит, хватает Эву за руки. — Ты только помни, что господин этот скоро уедет. Уедет в столицу, а про тебя и не вспомнит. Думаешь, с собой позовёт? Думаешь, в дом свой приведёт, женой сделает? Да он про тебя и не вспомнит! На глазах Эвтиды закипают злые слёзы. Она сердито смахивает их, хочет обойти Нурия, но он не пускает. — Зачем ему быть в лекарской? Раз уж он Верховный эпистат, пусть у номарха в доме живёт. Или при храме, вот где ему место. Почему здесь? Он почти здоров. Ему не нужен уход. Уже много дней, как не нужен. Зачем же ты бегала к нему каждый день, Эва? Надеялась выторговать себе место в колеснице до Мемфиса? Эвтида, не выдержав этих гадких слов, толкает Нурия в грудь, и, утирая непрошенные слезы, быстро заходит в дом. Как смел он так с ней говорить! Эва думала, они друзья. А он про неё такие мерзости… «Выторговать место в колеснице», как же противно! Девушка заходит в свою спальню, берёт первое попавшееся чистое платье и отправляется в купальню, чтобы наскоро освежиться. Раздражение, обида и страх лежат увесистыми камнями на её сердце, которое сейчас тяжелее и пера истины, и даже священной скалы. Быстрое омовение в прохладной воде придаёт сил и бодрости. Ноги, скованные усталостью, немного расслабляются. Эвтида надевает чистое платье, собирает мокрые волосы и закалывает их узорчатой спицей. С них то и дело сбегают капельки, вызывая лёгкую щекотку. Нужно проверить, как разместился Амен. И попробовать найти слова, чтобы рассказать о своей находке. Может, сказать, что просто пошла помолиться в самый дальний храм, по невыносимому пеклу, пешком, и помолиться ей захотелось непременно наверху, и там учуяла странный запах? Да, самой смешно. Он не придаст значения, скажет, птица какая в кустах издохла, от неё и вонь. Нет, придётся рассказать ему всё с самого начала, выдав себя полностью. Вчера вечером обнажила перед ним тело, а сегодня придётся — душу. Ей не хочется. Но может ли она поставить свою жизнь выше жизни всего города? За такое на Суде её сердце и взвешивать не станут, сразу бросят в пасть Амат. Мучимая сомнениями, снедаемая страхом и тревогой, Эва направляется к эпистату. Поселить его могли только в одной комнате — самой лучшей, самой большой. Она находится в том же коридоре, что и комнатка самой Эвтиды. Спальня для почтенных, уважаемых людей, которым необходим лекарский пригляд. Просторная, с большой кроватью, письменным столом, обеденным столиком. В ней висят амулеты — и не простые поделки из дерева, перьев и всякого мусора с базара, а изготовленные жрецами, заговорённые на скорейшее излечение. Спальня эта закрывается не яркой тканью, а настоящей дверью, перед которой Эва сейчас и мнётся в нерешительности. Помимо грызущей тревоги она чувствует простое и глупое смущение после произошедшего нынешней ночью. Ей неловко будет даже посмотреть Амену в лицо, не то что заводить столь тяжкий разговор. Дверь внезапно распахивается, на пороге возникает эпистат. Он рассматривает девушку с лёгким изумлением, будто не ждал её визита. Слегка отходит, приглашая внутрь. — Проходи, Неферут. Через дверь слышал, как вздыхаешь. Не решалась войти? — Не решалась, господин. Эвтида проходит в спальню, не поднимая на мужчину глаз. Окидывает взглядом обстановку, подмечает папирусы, разложенные на столе. Только сегодня здесь разместился, а уже сидит, в свитки закопавшись. — Я допишу письмо, а ты посиди пока, — кивает девушке в сторону кровати. Он сразу заметил её испуганный вид, но связал это с робостью. Эва наблюдает, как Амен быстро пишет. Любуется его крепкой прямой спиной, хищным профилем, встрёпанными светлыми волосами, которые он то и дело смахивает с глаз. — Где была так долго, Эва? — вопрос задан нарочито-небрежно, но у девушки по лицу пробегает нервная судорога. — Я… Гуляла. — Гуляла, — эпистат бросает на девушку быстрый взгляд. — Этот парень, Нурий, он тебе кто, чтобы так бранить? Эвтида заливается краской, опускает голову ещё ниже. Конечно, из окон этой комнаты ему было всё прекрасно видно и слышно. — Просто друг, господин. Тревожится за меня. Исфет, ей ли думать о подобном, когда скоро решиться её судьба? Однако, стыд никуда не уходит, ей противно, что Амен видел эту некрасивую сцену. — Просто друг, значит… — мужчина поднимается с кресла, очевидно, дописав своё письмо. Подходит к Эве, присаживается на корточки у её ног, привычным жестом приподнимает её подбородок. — Ничего дурного и постыдного ты не сделала, чтобы так отчитывать тебя. И чтобы так смущаться передо мной. — Досадно мне, что ты это видел. Подумаешь теперь, что я и правда… — Что? Хочешь место в колеснице до Мемфиса? — он улыбается уголком рта, а Эва удручённо кивает, нервно ковыряя кожу на пальцах. — А ты хочешь? Вопрос, заданный неожиданно серьезным голосом, делает всё намного, намного хуже. Амен осторожно сжимает её ладони в своих, пытаясь понять, отчего девушка вся сжалась. Её сердце, кажется, разорвётся сейчас, не в силах вместить все эти чувства. Страх, тревога, отчаяние. Надежда. Любовь?.. Эвтида неуверенно заглядывает в глаза человека, сидящего напротив. Его взгляд — мягкий, обеспокоенный — вызывает у неё желание опрометью выбежать из комнаты, будто можно так же легко сбежать от бури, разрывающей её душу. Или — броситься перед ним на колени, и сей же миг повиниться во всём, всё рассказать. Вдруг сжалится, вдруг помилует? Сейчас он расположен к ней, как никогда прежде. «Это потому, что он думает, что я простая девушка, сбежавшая из Фив от неразделённой любви к Верховному эпистату» — язвительный внутренний голос немного отрезвляет. Эва вздыхает и легонько сжимает руки Амена в ответ. — Не могу, господин. Здесь мой дом теперь, здесь я нужна. — Я всё равно вспомню тебя, Эвтида, — невпопад говорит Амен, внезапно встаёт, отходит в сторону. Казалось бы, вот он, момент, когда она должна всё выложить, но сидит и оттягивает неизбежное. Эпистат возвращается с каким-то небольшим свёртком в руках, протягивает Эве. Девушка поднимается с кровати, растерянно принимает его, не решаясь заглянуть внутрь. — Что это?.. — Разверни, — Амен улыбается и кивает, очевидно довольный собой. Эвтида разворачивает плотную, очевидно дорогую ткань и поражённо ахает. Внутри — невообразимая красота. Ожерелье — несколько рядов мелких бирюзовых бусин, крошечные серебряные подвески, а в середине — большой серебряный же скарабей в ореоле распахнутых крыльев. Голова у скарабея выполнена из опала, в крыльях сверкают капли горного хрусталя, Девушка часто моргает, не в силах оторвать взгляд от этакой красоты. У неё никогда не было подобных украшений. Переводит растерянный и ошеломлённый взгляд на Амена, не в силах подобрать слов. Она не должна брать у него такие ценные вещи, это… слишком. Мужчина продолжает улыбаться. — Примешь подарок, Неферут? Всё думал, как отблагодарить тебя за хлопоты, не хотел уезжать, оставаясь должным. Эва вдруг чувствует смутное раздражение, возникшее по неясной причине. — Должным быть не любишь? Значит, украшением за спасение жизни своей отдарился? За то, что бегала к тебе, тревожилась, ночей не спала, готовила лекарства для тебя? — подарок почему-то вызывает у неё злость, а не благодарность. Она нервно крутит ожерелье в руках. Амен был готов к такой реакции, он уже успел неплохо изучить эту девушку. Знал, что неловко ей будет принять такую дорогую вещь. Понял, что молодая ученица лекаря не желает зависеть ни от кого. Он осторожно кладёт ладонь на узкое плечо, успокаивающе поглаживает. — Не сердись, Эва. Разве может побрякушка быть наградой за жизнь, за труды твои? Я перед тобой в долгу неоплатном. А это… просто приятное сделать хотел. Порадовать. Если придут времена скверные — продашь, при деньгах останешься. Его тихий голос слегка смиряет душевную смуту, и теперь Эвтида сама удивлена, что так рассердилась. — Прости, господин, что обругала тебя. Решила, сама в долгу останусь, очень уж дорогая вещь. Аккуратно поглаживает кончиками пальцев скарабея, натёртого почти до зеркального блеска. Вкрапления горного хрусталя разбивают солнечные лучи, проникающие в окно, на стенах пляшут радужные отблески. Невероятно. Красиво. Амен берёт из рук девушки ожерелье, обходит её со спины, надевает украшение ей на шею. Тяжёлое. Бусины чуть слышно шуршат, серебро приятно холодит кожу. Мужчина тихо возится с застёжкой. Руки, привыкшие к оружию, с трудом справляются с тонким плетением, с крошечным замочком. Его пальцы вызывают лёгкую щекотку, а потом шеи касаются теплые губы. У Эвы мгновенно перехватывает дыхание, ноги становятся ватными, появляется тянущее чувство внизу живота. Зачем, ну зачем он усложняет, то, что и так непросто?.. Девушка разворачивается в его руках, которые уже обхватили её талию. Сейчас он её поцелует. Эвтида нервно сжимает влажными ладонями ткань платья, набирает в грудь побольше воздуха и решительно произносит: — Я должна сказать тебе что-то важное. Сердце несётся вскачь, Амен слегка хмурится. Из коридора слышится голос Климена, зовущий Эвтиду. Она, встрепенувшись, выходит. Возможность отложить сложный разговор одновременно радует и мучает её. Климен, несомненно заметивший, что помощница вышла из спальни Верховного эпистата зарумянившаяся и с дорогим украшением на шее, огорчённо качает головой, но не укоряет и не отчитывает. — Эва, нужна твоя помощь, милая. Мне никак не успеть сегодня во все дома, где необходимы снадобья. Он протягивает девушке сумку, издающую мелодичное позвякивание, и называет несколько семей, которым нужно отнести отвары. Всех этих людей Эвтида знает. Она отправляется разносить лекарства, которые не лечат. Старик, у которого погибает от хвори взрослый сын — единственный кормилец. Довольно состоятельная семья, в которой заболели четверо из пятерых детей. Родители при этом абсолютно здоровы, но готовы отдать всё, отдать жизни, чтобы дети выздоровели. Совсем молодые муж с женой, которые лежат, трогательно взяв друг друга за покрытые язвами руки. Да, судьба совершенно очевидно подталкивает её к единственно-правильному решению. Эва идёт домой, пытаясь подготовиться к непростому разговору. Может, оставить ему письмо и скрыться где-то? Даже из Напаты уезжать не придётся. В таком большом городе легко затеряться. Но девушка уже не верит в благополучное спасение. Он всё равно отыщет. Между ними явно есть незримая связь, что неизменно приводит Амена к ней. И конечно, обнаружив подобное письмо и не обнаружив поблизости самой Эвтиды, эпистат озвереет окончательно и бросит все силы на её поиски, забыв про хворь, про черномагов и про всё на свете. А если… А если рассказать ему во сне о месте проведения ритуала? Её образ из памяти сотрётся, но слова могут и остаться. Эпистат проснётся, уверенный в том, что подсказку ему шепнули боги. Если не получится — ну что ж, дольше откладывать нельзя. Ночь новолуния уже завтра. Сияющий диск почти скрылся за горизонтом, окрашивая небо во все оттенки багряного. Эва от волнения не может себя занять ничем, раскладывает на столике в спальне рецепты лекарств, сворачивает обратно. Перекладывает платья в сундуке. Тревожно выкручивает пальцы. Неожиданно к ней заходит Нурий, извиняется чуть ли не в слезах за свою вспышку гнева. Честно признаётся, что ревнует и переживает за девушку. Она с лёгким сердцем прощает друга и, не зная, как ещё потянуть время, уходит в купальню. Хорошо, когда под боком есть место для омовения. Блаженно вытягивает гудящие ноги в прохладной воде, прикрывает глаза. Душу терзают сомнения и тоска. Убьёт на месте или пощадит, прознав обо всём? Стоит ли снова лезть в его сон? Дурацкая идея, но вдруг получится? Вспоминает мягкий взгляд, ласковые руки, объятия и поцелуи. Всё это было не для неё. Это было для хорошей девушки Эвы, целительницы, вы́ходившей эпистата. Но не для той, что сбежала и лгала, не для черномага Эвтиды. Вытирает набежавшие слёзы, одевается в свежее и идёт в дом. Уже совсем стемнело, даже в кабинете учителя не горят свечи. Эва крадётся по спящему дому, тихо шлёпая босыми пятками по каменному полу. Останавливается в нерешительности перед дверью, за которой спит Амен. Делает глубокий вдох — и осторожно заглядывает внутрь. Всё тихо. Подрагивают огоньки масляных ламп. Слышно ровное, спокойное дыхание спящего мужчины. Эвтида на цыпочках подходит к широкой кровати и некоторое время выжидает, настраиваясь на практику. Она должна лишь сказать ему во сне, что черномаги проводят ритуалы на священной скале над храмом Амона — и что происходит это дважды в месяц, согласно фазам луны. Всё. Что из этого выйдет, станет понятно завтра. Стараясь не производить лишнего шума, неимоверным усилием успокаивая собственное волнение и лихорадочно стучащее сердце, Эва подходит ближе, садится на кровать, готовая сорваться с места, если Амен хоть шелохнётся. Остерегаясь дышать, девушка едва заметно прикасается к его лбу своим, закрывает глаза, настраивается на его Ка. Думает о его всепоглощающей ненависти к шезму, о его охоте, что никогда не закончится. О его горячих руках, нетерпеливых губах, о подарке, что он выбирал для неё, стараясь угодить, порадовать. Вспоминает взгляд, что может быть таким холодным и злым, а может дарить утешение и радость. Открывает глаза. Она в храме. В большом, просторном храме. Массивные колонны, украшенные резьбой, поднимаются необозримо высоко, потолок скрывается где-то в темноте. По храму разносится громкий голос, который давит так, будто в её голову молот стучит. Эва жмурится, хватается за виски и приседает за колонной. — ...Вернул Тебе Утраченное. Выполни Свой Долг. Каждое слово выделяется и звучит громче прежнего. От каждого слова голову Эвы раздирает боль. Кажется, будто её глаза и уши вот-вот закровоточат от такого чудовищного давления. Она хочет покинуть этот сон, но понимает, что не может. Что-то её держит. Голос пока молчит, и девушка осмеливается выглянуть из-за колонны. Первое, что бросается в глаза — огромная статуя Гора. Божество стоит, глядя на мир глазами сокола, протянув руки, в одной из которых зажат посох. Головной убор отлит из золота, такого сияющего, что больно глазам. У подножья статуи, склонив голову, стоит Амен. Стоит на коленях. Эва врастает в пол от ужаса, когда, исполинская статуя, оборачивает к ней голову, уставившись блестящими, лишенными зрачков, глазами, и вытягивает руку с посохом в её сторону. Амен оборачивается, чтобы понять, на что указывает божество. Снова звучит голос, молотом проходясь по вискам: — Она Знает. Она Расскажет. Эвтида кричит от тошнотворного страха и чудовищной боли в висках, вываливается из чужого сна. Открывает глаза, видит перед ними только яркие, плывущие пятна, встаёт, покачиваясь. Уйти! Уйти отсюда поскорее! Запястье ловят сильные пальцы. — Далеко собралась, шезму?