Пожелай мне хорошей охоты

— Далеко собралась, шезму? Перед глазами пылают золотые вспышки, в висках ещё отдаётся болью голос небесного бога, на запястье будто сжались стальные тиски. Эва пытается вырваться, бьётся, как птица, попавшая в грубые руки. Поскуливая от ужаса, ничего не соображая, царапает ногтями его пальцы, которыми он её держит. Которые сжались так сильно, что сейчас переломят тонкую кость, как сухую ветку. Амен садится на кровати и грубо дёргает её за руку к себе. Бесцветные глаза, прищурившись, рассматривают её в упор, взгляд его привычно-жёсткий, выворачивающий наизнанку нутро, вызывающий тошнотворную дрожь. На лице улыбка, совершенно не вяжущаяся с этим звериным взглядом. Давно Эвтида не чувствовала такого безысходного ужаса. Её сердце сжимается и делает кульбит, ноги, кажется, вросли в пол, она не может пошевелиться от страха. — Смотри-ка, Эвтида, ты у меня в руках, как и говорил, — Амен горящими глазами осматривает девушку с головы до ног. — В сон мой посмела заглядывать? Хотела что-то найти? Замершая, окаменевшая, Эва судорожно ищет хоть какие-то слова, которые не позволят ему расправиться с нею прямо сейчас. Только потянуть время! Пусть он поверит в свою победу, пусть только немного ослабит хватку и она снова выскользнет, сбежит, хоть босиком, хоть в пустыню, хоть опрометью в воды Нила. — Не убьешь меня, — от страха голос девушки звучит сипло и сдавленно. Её бьёт ощутимая дрожь, она слабо пытается вытянуть запястье из крепкой хватки Амена, но безуспешно. Эпистат приподнимает бровь. Он ещё балансирует по узкой кромке напускного спокойствия, но любое её слово или неосторожный жест выпустят всех демонов, алчущих крови. Её крови. — Нет? Почему же, поведай мне? — Да потому, что ты мне должен, — слова дерзкие, а голосок дрожит. — Сам сказал, в долгу передо мной неоплатном за жизнь спасённую! — Как трясёшься за шкуру свою, — мужчина зло усмехается. — Подружка твоя тоже тряслась, да только я всё равно казнил её. Горло вскрыл на площади. …Казнил Дию?.. Эва широко замахивается свободной рукой и бьёт его наотмашь по лицу. Сразу же пытается вырваться, придя в ужас от своего самоубийственного поступка. Ярко-розовый след на светлой коже. Глаза эпистата вспыхивают яростью, не сдерживаемой уже ничем, он явно не привык, чтобы с ним так обращались. Мужчина резко дёргает Эвтиду за руку, валит её на кровать, лицом в подушку, с силой прижимает ладонью затылок. Девушка протестующие мычит, но тут же затихает, не желая разозлить его ещё сильнее. Амен чувствует восторг, который не может выразить словами. Вот она — та, которую искал с разрушительной одержимостью, та, которую обещал наказать, покарать. Та, за которой упрямо шёл через весь Египет, повинуясь смутному чутью. Боги направили его, привели сюда, чтобы он выполнил свой долг и восстановил справедливость. Он сейчас будто ребенок, нежданно получивший целый короб с лакомствами, и не знает теперь, как подступиться к подарку, с чего начать. — Как мне поступить с тобой, Эвтида? — шепчет ей на ухо, жадно вдыхая тот самый аромат, что не давал ему покоя, сводил с ума. — Ты теперь моя. Неужели надеялась сбежать от меня ещё раз? Девушка благоразумно молчит. — Убить, говоришь, не могу, раз клятвой себя связал? А ты не думала, сколько всего я могу с тобой сделать, не убивая? Например, отсечь тебе руки. Или язык. У тебя всё равно одни беды от него. Эва не отвечает. Она замерла, её глаза закрыты, тело — расслабленно. Не сопротивляется, не дёргается, почти не дышит, не смотрит. Будто маленький зверёк, упавший перед хищником, которому инстинкты кричат притвориться мёртвым — в надежде, что грозный зверь побрезгует падалью. Только сердце колотится, суматошно и мелко. Только пальцы сжимаются, собирая в кулак ткань простыни. Разъяренный Амен нависает над лежащей девушкой, глубоко и часто дышит от переполняющих эмоций. В его глазах гнев и триумфальное предвкушение. Грубо сжимает пальцы в её волосах, приподнимает голову, отрывая от подушки, заглядывает ей в лицо. — Посмотри на меня. Это прямой приказ и девушка подчиняется, распахивает глаза, в которых блестят слезы. Смотрит спокойно, даже равнодушно. Она готова принять свою участь, принять его гнев до последней капли. — Хотела подкупить меня заботой своей? И отдаться готова была, лишь бы приговора избежать?.. В ярости на неё, ещё больше — на себя, Амен совсем теряет контроль. Снова дёргает девушку за волосы, его голос становится вкрадчивым. — Что же ты, Эва? Вчера была храбрее. Уже не хочешь того, что хотела? — А ты, господин?.. Чего ты хочешь?.. — её шёпот как мягкий шелест, как едва слышный скрип пера по папирусу. Вместо ответа он собирает её волосы, наматывает их на кулак, больно натягивая, открывая шею, и прижимается к ней губами. Злыми поцелуями оставляя новые отметины поверх вчерашних. Свободная рука рывком задирает её смятое платье ещё выше, гладит бёдра, округлые ягодицы. Гнев медленно переплавляется в желание: яркое, мучительное, невыносимое. Она принадлежит ему. Она — его добыча, его законный трофей. Он её желает. Он может её взять. Сглотнув комок горечи, Амен целует обнаженную спину по линии позвоночника. Она пахнет соблазном. Она пахнет всеми его фантазиями и снами, что порвали в клочья некогда холодный разум. Её мягкая кожа, источающая сладкий запах, её полная покорность, её маленький кулак, сжавший ткань простыни до побелевших костяшек — всё это вдруг заставляет эпистата почувствовать себя чудовищем. Таков он и есть. Она считает его палачом? Она получит палача. Рывком переворачивает её на спину ловит взгляд, полный отчаянного смирения. Кладёт ладонь ей на шею, слегка сжимает, чувствуя лихорадочное биение. Вот она — её жизнь, в его власти, на кончиках его пальцев. Сжать сильнее — до хруста, сломать эту цыплячью шейку лёгким движением — и всё закончится. Это будет правильно. Но почему он не может?.. За этим и искал её. За этим ли?.. Нет, нет. Чеканит каждое слово, глядя ей в глаза: — Сейчас ты станешь моей, и никуда не сбежишь больше. Ему не нужен её ответ, но она всё равно тихо шепчет: — Да, господин. Пальцы скользят вниз, туда, где её платье, бесстыдно задравшись, открывает вожделенную мягкую плоть и с нажимом проникают внутрь. Несколько движений — и Эва не может сдержать сдавленного стона. Ей страшно, больно и хорошо одновременно. Она ненавидит своё тело, которое, невзирая на всё, реагирует, будто предназначенное для него, для него одного. Однако, сегодня Амен не расположен к долгим ласкам. Ему хочется сделать ей больно. Наказать за побег, за собственную слабость, за то, что он не может расправиться с ней, как расправился с её подружкой и многими, многими другими. Он разводит её ноги коленом и нетерпеливо входит, одним рывком. И замирает. И выдыхает облегчённо и устало. И уже ненавидит себя за то, что сделал. Смотрит, как Эвтида кусает губы в попытке сдержать болезненный стон, как прикрывает ладонью глаза. Второй рукой она цепляется за его плечо, судорожно сжимая пальцы, ногтями оставляя глубокие царапины. Вот что между ними. Только кровь и боль. Ненависть, страдание и страх. Опираясь на одну руку, убирает в сторону её ладонь, прикрывающую лицо, оставляет на мокрых щеках спокойные поцелуи, ощущая на губах её слёзы. Начинает неторопливо двигаться. Медленные, ритмичные толчки постепенно рассеивают её боль, девушка запрокидывает голову, открывая шею, и Амен с готовностью льнёт к ней губами. Чадят масляные лампы, поскрипывает широкая кровать, по комнате разносятся тихие стоны и тяжёлое дыхание. Ненависть, долгие месяцы бьющая в виски, неотвратимо перерождается во что-то иное. Что-то, чему ещё нет названия. В чувство, которое прежде никогда не владело душой Верховного эпистата. Её тонкие руки, обхватившие его плечи; её запах, преследовавший его долгие месяцы; её кожа, сияющая, словно золото — всем этим она с лёгкостью обращает в пыль его злость и жажду мести. Амен закидывает стройную ножку себе на сгиб локтя, меняя угол, углубляя проникновение. Девушка вновь издаёт хриплый стон, кусает костяшки пальцев, чтобы не кричать. Всё её тело превратилось в яркую точку, в комок мучительного удовольствия. Она хочет, чтобы это закончилось поскорее или не заканчивалось никогда. Мужчина двигается всё резче, жадно наблюдая её реакцию. Ей хорошо. Ей хорошо с ним. Она стонет и выгибается, и приподнимает бёдра, и прижимается теснее. По её виску скользит капелька, Амен склоняется и слизывает её, целует мокрые щеки, не прекращая жёстко вбиваться в её тело. Эва распахивает глаза, и мужчина видит в них борьбу. Она отдала ему своё тело, но внутренне продолжает сопротивляться. Он опускает руку, ласкает её так, как вчерашней ночью, и видит, как она уплывает. Несколько судорожных вдохов, тонкие ноготки вновь глубоко впиваются в кожу, один долгий выдох — и девушка расслабленно раскидывает руки в стороны. Амен не сдерживается и изливается в её лоно, совершенно не задумываясь о последствиях. Влажные волосы падают ему на глаза, которые кажутся сейчас совсем чёрными. Он замирает, не выходит из неё, ему хочется побыть ещё немного с ней и в ней. Эва сейчас так близка, что не выразить словами. Чёрная дыра в душе, день за днём пожиравшая его силы и разум, эта дурная голодная бездна, наконец, сыта. Наконец, осторожно ложится рядом, кладет ладонь на её упругий живот, слушает неровное, сбитое дыхание, прикрывает глаза. Пытается найти хоть одну причину, чтобы ненавидеть себя чуть меньше. Вся его злость перегорела, ярко полыхнув, и теперь он чувствует только опустошение. — Я знаю, где проходят ритуалы, — шепчет Эва искусанными в кровь губами. Покрасневшие глаза равнодушно глядят в потолок, ей всё ещё больно, её мутит от пережитого страха. Амен не сразу понимает, о чём речь. Приподнимается на локте, нахмурившись. Отгоняет болезненный укол стыда и жалости, возникшие при одном взгляде на неё. — О чём ты? Эвтида вздыхает. Говорит срывающимся слабым шёпотом, не отрывая взгляда от потолка: — Ритуалы шезму. Хворь. Я знаю, где они проходят. — И где же? — он явно настроен скептически. Эве тяжело говорить. Она собирается с силами, с трудом проталкивает каждое слово через пересохшее горло. — Священная скала над храмом Амона. Я… была там сегодня. Под статую бога что-то закапывали недавно, и падалью смердит вокруг. — Птица какая издохла, вот и смердит, — недоверчиво парирует эпистат. Издохла птица… Какой он предсказуемый. — Амен, я кое-что вспомнила. Легко называет его по имени, поворачивает, наконец, к нему голову. Эпистату не по себе от её пустого взгляда. Из уголка глаза скользит слеза, застывает на носу. Мужчина удерживает себя от того, чтобы смахнуть её, старается придать себе уверенный вид. Она виновна — он её наказал. Ей ещё повезло, мог бы вообще убить. — Что ты вспомнила? Девушка продолжает, голос её хриплый, измученный: — Когда я только начинала обучение, краем уха услышала. Реммао говорил Рэймссу, что есть способ держать под контролем города — это его слова. Говорил, ритуал проводят на высочайшей точке города, по фазам луны, — она не отрывает взгляда от его глаз, в которых медленно загорается знакомый фанатичный огонёк. — Потом они заметили меня и ушли. Я не знаю, о каком ритуале Рем говорил. Но скала — высочайшая точка, и там воняет. Завтрашней ночью новолуние. Эпистат подозрительно щурится. — Не врёшь? — Зачем мне врать? Я затем и пришла, чтобы рассказать. — А вместо этого влезла в мой сон. — Я… — Молчи. Откуда мне знать — может, ты со своими дружками черномагами хочешь заманить меня на скалу и прикончить там по-тихому? Светлые напряжённые глаза сталкиваются с золотистыми, яростными. От её апатичного равнодушия не осталось ничего, теперь Эвтида зла. Она пришла сюда, рискуя всем, чтобы рассказать Верховному эпистату о проклятии, убивающем город. Она позволила ему… позволила ему сделать всё, что он хотел. И он смеет не верить?! Девушка одним движением соскакивает с кровати, лихорадочно оправляя смятое донельзя платье. — Знаешь что, господин? Я сама завтра туда пойду. А ты оставайся здесь. Отдыхай. Она хочет уйти, но Амен быстро садится и дёргает её за руку. — Стоять. Я не разрешал тебе уходить. От резкого рывка Эва впечатывается в его грудь и оказывается у сидящего мужчины между колен. Злость вытеснила страх, и девушка бьёт эпистата ладонью в плечо, как раз то, на котором красуется свежий шрам. — Я не спрашивала разрешения! Глаза Амена вновь застилает пелена. Он сжимает Эвтиду в руках, пристально разглядывает, и, кажется, с трудом удерживается оттого, чтобы снова не повалить её на свою кровать и не повторить всё то, что уже было сделано. — Я не верю тебе, Эва. Ты черномаг. Ты лгунья, — его мигом охрипший голос отражает желание, совершенно иррациональное. — Но завтра я проверю то, что ты сказала. А теперь уходи. Он нехотя разжимает руки, мягко скользнув ладонями по её животу и бёдрам. Только всемогущий Ра ведает, каких усилий ему стоит отпустить Эвтиду сейчас. Девушка делает маленький шажок назад, не до конца веря в то, что ей действительно позволено уйти. — Уходи, — с нажимом повторяет эпистат. — Но помни, что я с тобой не закончил. Он имеет ввиду вопросы, конечно, но звучит неоднозначно. Ещё несколько неуверенных маленьких шагов, Эва круто разворачивается и покидает спальню эпистата. Всю ночь она лежит, глядя в стену сухими равнодушными глазами. После пережитого её то и дело охватывает озноб, девушка дрожит, завернувшись в тонкое покрывало. Не в силах больше лежать, страдать и трястись, Эва встаёт до рассвета, сразу идёт в купальню, судорожно смывая с себя его запах, его прикосновения. Старается бодриться. Не убил сразу — и за то хвала богам. Наконец, заполучил её в свои руки, да ещё поймал, когда она нахально влезла в его сон. Верховному эпистату никто бы и слова не сказал, сломай он ей шею на месте. Прячет синяки на руках под браслетами, заматывает шею лёгкой газовой тканью насыщенного красного цвета. Надевает красное же платье, подаренное ей одной богатой госпожой. Зачем наряжается?.. Хочет показать, что не сломалась? Идёт в трапезную. Кухарка начинает работу рано, наверняка что-то уже приготовила. Аппетита совсем нет, девушка чувствует себя скверно, но тело в любом случае требует пищи. Кухарка, дородная женщина, по старым обычаям носящая чёрный блестящий парик, ставит перед Эвтидой рыбу, лепёшки и немного сыра. Эва рыбу не любит, жуёт лепёшку и сыр, запивает молоком. Что бы ни происходило, а к повседневным делам возвращаться нужно. Стараясь не обращать внимания на лёгкую, но надоедливую боль между ног, целительница отправляется в комнату для приёма больных. Проверяет запас порошков и лекарств в склянках, достаёт сухие травы из сундучка, раскладывает их на столе. Измельчает, режет, пересыпает что-то в мешочки, что-то — в плошки. Некоторые сборы нужно будет отнести на кухню, чтобы приготовить отвары. Разворачивает папирус для записей, прижимает грузиками, расставляет письменные принадлежности. Всё аккуратно прибрано и готово к работе. День начинается суетно. Как сговорившись, сегодня сплошь встревоженные мамочки ведут к Эве детей. Сыпь, загноившаяся ранка на пухлой ручке, жар. Эвтида поражённо таращится на особу, которая шесть дней лечила ребёнку лихорадку одними лишь компрессами — по совету соседки. Воспалившиеся глазки, надрывный кашель, ссадина над бровью. Ссадина не опасная, но заливает ребенку лицо кровью. Паренёк визжит от ужаса, мать причитает рядом. Эва рявкает на одну, утешает другого, и посреди процесса накладывания швов, чувствует на себе взгляд. Взгляд ощущается физически, свербит между лопатками, вызывает нервный зуд. Девушка раздражённо передёргивает плечами и оборачивается. Ну, конечно. В дверях маячит Амен. Не стесняясь женщин, благоговейно уставившихся на высокого красивого мужчину, он, в свою очередь, рассматривает Эву. Его беспристрастное лицо, как обычно, не выражает ничего, поэтому целительница спокойно возвращается к своему занятию. Заштопав мальчишке бровь, Эва просит посетительниц немного подождать и подходит к прислонившемуся к косяку эпистату. Запрокинув голову, выжидающе смотрит ему в лицо. В её глазах клокочет тщательно сдерживаемый гнев и обида. — Зайди, как закончишь, — неожиданно мирно произносит Амен. — Я закончу ещё не скоро, — девушка выглядывает в коридор, видит там небольшую толпу разномастных женщин, детей, и скромно зажатого между ними худого мужичка с криво замотанной какими-то тряпками рукой. — Я дождусь, — усмехается эпистат. — Долго ли добираться до храма со скалой? — Долго. Сильно засветло тебе придётся выходить. Её голос спокоен, но взгляд… Мужчина видит её дерзкий, обвиняющий взгляд, и его это злит, он испытывает чувство вины, и это злит его ещё сильнее. — Ты идёшь со мной, — тон, не допускающий возражений. Собственно, обычный его тон. Эва непонимающе хлопает глазами. — Я тебе зачем там, господин? Показать местным шезму, как ты поступаешь с черномагами? Если там соберутся мужчины, думаю, они предпочли бы казнь. Хотя… — Замолчи! Или отправишься на казнь прямо сейчас. Амену нестерпимо хочется отвесить ей оплеуху, но не бить же её, в самом деле?.. — Придёшь, как закончишь. Всё. Разворачивается и быстро уходит к себе. Девушка фыркает ему в спину и зовёт войти следующую мамочку с описаным заплаканным малышом. День уже перевалил за середину, когда Эвтида разобралась с приёмом больных. Идёт перекусить, потом, оттягивая неприятный разговор, возвращается в приёмную комнату. Осталось привести в порядок записи сегодняшнего приема, отметить проданные снадобья и пересчитать вырученные деньги. Погруженная в работу, склонившись над записями, она не слышит шагов за спиной. На талию осторожно ложится теплая ладонь. Нет нужды оборачиваться, и так ясно, кто это. Удивлена только, что он теперь позволяет себе вот так по-хозяйски её трогать. — Вижу, пишешь не так скверно, как прежде, — гудит над ухом низкий голос эпистата. — Не могу выразить, как ценна похвала твоя, господин, — язвительно отвечает Эва. — А вот здесь у тебя, — он нахально заглядывает ей через плечо, указывает на записи. — Вот здесь — женщина и… пятка? Эвтида возмущённо оборачивается. — Это мужчина! И рука! — Почему мужчина с волосами? — Это не волосы! Это… Ты мешаешь! — Я просил зайти, как закончишь. Он так и не убрал руку с её талии, его лицо опять опасно близко, а по выражению глаз совершенно невозможно понять, о чём эпистат думает. — Я ещё не закончила, — бурчит Эва, возвращаясь к работе. — Во время приёма кратко записываю, что успеваю, а после — нужно переписать начисто, кто с каким недугом приходил, какое лекарство получил, сколько выручила монет. — И это — чистовик? — недоверчиво уточняет Амен. Девушка теряет терпение, оборачивается снова, зажав в кулаке тростниковое перо, как оружие. — Как ты помнишь, господин эпистат, я вовсе не письму в Гермополе училась, — её глаза зло сверкают. — Так что мои успехи поистине удивительны. — Неосмотрительно с твоей стороны напоминать мне об этом, — Амен по-прежнему спокоен, но его ладонь сжимается в кулак, сминая ткань её платья. Он смотрит на неё в упор, замечает под напускной дерзостью страх и неодобрительно качает головой. Так и не научилась думать прежде, чем открывать рот. — Заканчивай свои дела и приходи. С независимым видом Эва возвращается к записям и облегчённо выдыхает, когда мужчина покидает комнату. Дважды за половину дня нагрубить охотнику, который ещё ничего не решил: определённо, дипломатия — не самая сильная её сторона. Закончив с записями, направляется в его спальню, заходит без стука, тихо прикрывает за собой дверь. Амен, не изменяя привычкам, сидит за столом, закопавшись в папирусы. — С письмом для фараона гонца уже утром отправил, написал, что задержусь здесь, пока не решу проблему хвори. Садись пока, — небрежный кивок в сторону кровати. — Нужно закончить для Тизиана сообщение. Меня точно ищут, но отряд охотников сложно не заметить — гонец поедет по главным дорогам и наверняка их встретит. Пишу, чтоб не приезжали сюда. Эпистат многозначительно смотрит на Эву. Она удивлена. Мало того, что он вдруг решил что-то ей объяснять, так ещё и отряду приехать запрещает. Чтобы… Её не видели другие охотники?.. Девушка осторожно садится на идеально заправленную — ни единой складочки — постель, равнодушно смотрит в окно. Амен, закончив писать, двигает кресло, устраивается напротив Эвы. — Ну, рассказывай. — Что именно, господин? — покладисто уточняет Эвтида. Эпистат усмехается. Надо же, напускную браваду вновь сменила приторная вежливость. — Для начала — как из Фив удалось сбежать. — Мне помогли. Эве тяжело смотреть ему в глаза, когда он сидит так близко и буравит её подозрительным взглядом. — Я вышла из поселения, шла по пустыне. Наткнулась на маленький оазис и осталась там отдыхать. Там был… Мужчина. Он позволил мне остаться, потом принёс одежду и деньги и отправил из Фив с караваном. — Ты за дурака меня держишь? — Амен сердито откидывается в кресле. — Никакого оазиса там нет и не было никогда. Как следы свои заставила исчезнуть? Что это за колдовство? — Я говорю как есть. Этот мужчина… Мне показалось, он не совсем человек. Эпистат хмыкает. — Ладно. Теперь рассказывай подробно, откуда знаешь про ритуал, наводящий хворь. Видела, как его проводят? Сама участвовала? Эвтида нервно ковыряет кожу вокруг ногтей. Она ведь всё объяснила ночью, что ещё он хочет? — Я уже сказала. Подслушала случайно разговор Реммао с братом. Амен подаётся вперёд, судя по крайне подозрительному виду, он ей не верит. Сжимает колено девушки пальцами, она сдерживается, чтобы не дёрнуться. На коленях ещё не зажили ссадины, ей больно. — Как складно-то у тебя всё выходит, — склонив голову на бок, цедит эпистат. — И скрыться тебе помогли, и следы исчезли по волшебству, и про ритуал узнала случайно. — Не совсем складно, господин, — вздыхает Эва. — Могу тоже спросить тебя? Амен приподнимает бровь. — О чём же? — Как нашёл меня? Я ведь так далеко уехала на сей раз. Эпистат поджимает губы, смотрит в сторону. На этот вопрос он не смог бы ответить, даже если бы захотел. Он снова отправился по близлежащим городам, особенно ни на что не рассчитывая. Фараон, вполне довольный его службой, без лишних сложностей отпустил своего главного охотника «решить личную проблему». Амен не может объяснить, что именно привело его в Напату. В каждом новом поселении, городе, деревне он прислушивался к своим ощущениям, где-то улавливал смутный запах персиков и мёда, где-то — видел необычайно яркие сны. Чем дальше отъезжал от Мемфиса, тем сильнее чувствовал какой-то внутренний зуд, беспокойство, тянущее вперёд. Будто что-то настойчиво вело его, подцепив на аркан. Сам себе он объясняет это просто — помогли боги. Всемогущий Гор направил его, чтобы правосудие свершилось. К концу своего путешествия Амен уже с трудом соображал. Охотничий азарт, настойчивое внутреннее стремление влекло его вперёд так сильно, что он почти перестал отдыхать. Загнал кобылу, бросил колесницу, пошёл пешком. На подходах к городу его, уставшего и обессиленного, встретила банда разбойников. Эвтида ждёт, неуверенно глядя на эпистата. — Я не знаю, Эва, — мягко отвечает он. — А Дию зачем убил? — горько спрашивает девушка. — Дия была безобидная. Какой вред от онейроманта? Да и училась она ещё, ничего не умела толком. — Не убил, а казнил черномага, — голос вновь жёсткий, уверенный в своей правоте. — Через сон можно много чего с человеком сделать, и ты сама прекрасно это знаешь. — Пытал её? — Не было нужды. Застал напившуюся какой-то дряни, она сама во всём призналась. Эвтида утирает слезы, набежавшие в уголки глаз. Дия не справилась… А Эва так надеялась, что подруга сможет мирно вернуться домой, к семье. Покончит с чёрной магией, заживёт спокойно. Ничего не сбылось. — Мы не закончили, — возвращает Амен в реальность загрустившую девушку. Говорит строго, но руку с её колена так и не убрал, более того, пальцы едва заметно поглаживают кожу вокруг ссадин. Эва нервно притопывает пяткой, ей хочется уйти. — Ты убивала, причиняла вред, наводила болезни, проклятия или любовную магию, когда практиковала? — Нет, никогда. Меня не учили ничему подобному. Амен умеет распознавать ложь. Сейчас он видит, что девушка отвечает честно. — Ты… — эпистат мнётся, будто не знает, как спросить. — Ты сделала со мной что-то?.. Там, в Фивах? Девушка не понимает вопроса, недоуменно молчит. — Пыталась как-то влиять на меня? — уточняет он. — Нет, я же сказала, что не умею, и… Мужчина поднимает ладонь, показывая, что понял. — Сейчас практикуешь, берёшь заказы? — Нет. — Зачем ко мне в сон полезла? Эвтида удручённо опускает глаза. — Хотела во сне рассказать тебе про скалу над храмом. Думала, образ мой забудешь, а слова запомнишь. Решишь, что боги нашептали и пойдешь проверять. Амен усмехается. — Глупость надумала. — Знаю. — На скалу всё равно со мной пойдешь. Если пойму, что ты в сговоре с ними, убью там же. Эву пробирает холодок от этих слов. Переубедить его она не сможет, если начнёт упираться, он только укрепится в подозрениях. Но и караулить старших черномагов ночью на скале совсем не хочется. — Всё, иди. Как соберёшься, выйдем. — Туда очень далеко идти, — канючит девушка. — Я могу отправить служанку, чтобы она нашла колесницу. — И весь город будет знать, что эпистат поехал вечером к храму Амона? Эва встаёт, недовольная, идёт к выходу. Сразу за дверью поджидает Нурий, прожигает девушку гневным взглядом. — Долго ты у него сидела. — Действительно, долго, — соглашается Эвтида. — Господин эпистат желает провести ночь в молитвах в храме. Я его сопровождаю. Предупреди учителя вечером. И уходит. Остолбеневший парень остаётся стоять в коридоре с совершенно нечитаемым выражением лица. В своей спальне Эва переодевается в свободные шаровары и тунику, туго заплетает волосы. Она и подумать не могла, что Амен заставит её идти с ним. Но, если задуматься, будь она на его месте, тоже, наверное, начала бы всех подозревать. Возвращается, говорит, что готова идти. — Сними браслеты, будут звенеть. И есть тут поблизости кузни, где можно купить готовое оружие? — Оружие? — рассеянно переспрашивает девушка, стягивая с запястий украшения. — Да, Эва, оружие. Мой авторитет, конечно, велик, но не настолько, чтобы все шезму попадали со скалы, только меня завидев. Эвтида недоверчиво глядит на эпистата. Он что… шутит? — Идём-ка, господин. Приглашающе взмахивает рукой и ведёт Амена к себе в спальню. Зайдя в её комнатку, эпистат, очевидно, чувствует неловкость. Комнатушка маленькая, ему в ней и не развернуться, но как же здесь пахнет… Персиковый аромат буквально оглушает мужчину, голову слегка ведёт, а инстинкты вот-вот перестанут подчиняться холодному разуму. Девушка же, как нарочно, опускается на колени почти у его ног, открывает какой-то сундучок и копается в нём, хитро поглядывая снизу вверх. Ввиду неопытности, она не понимает, какие мысли может будить в мужчине женщина, находящаяся в подобном положении. Глаза Амена медленно темнеют. Ночью он не насытится ею, и, возможно, сейчас… Зло дёргает головой, отгоняя наваждение. Не время и не место. Эвтида, и не подозревая, что блуждает у эпистата в голове, достаёт из сундука какую-то ветхую тряпку, встаёт, разворачивает, и наслаждается поистине потрясённым выражением лица Амена. — Вот, господин. Твоё оружие. — Ты сохранила его? Не продала? Эпистат, не веря собственному счастью, протягивает руку за клинком, который всегда был ему очень дорог. — Конечно, сохранила, — девушка криво улыбается. — Это же мой трофей. И в этом Амен прекрасно понимает её. Выходят в шумный, суетливый город рука об руку, как союзники. Союзники, столь сомневающиеся друг в друге, что лучше бы им оставаться врагами. Горожане косятся на странную парочку, но не слишком — мало ли странного существует в мире? Видели и не такое. — Идём самыми тихими улицами, — командует Амен. Пусть ещё не разнеслась весть о том, что в Напату нагрянул эпистат, ему не нравится быть откровенно на виду. Всё-таки не орехи на базар идут выбирать. Эвтида молча сворачивает в узкую подворотню, указывая путь. Тесные улочки, белые глиняные дома, распахнутые окна, через которые выглядывает обычная мирская жизнь. За этим окошком ссорятся, за другим — мирятся; звуки плача, звуки любви — вот оно то, ради чего Эва поступилась своей безопасностью. У этих людей есть то, чего нет и никогда не будет у неё: семья, дети, какие-то простые радости. Идут, погруженные каждый в свои мысли. Рука эпистата то и дело тянется к клинку на поясе, снова и снова убеждаясь, что оружие на месте. Он так и не купил себе более подходящую одежду, разгуливает по городу в одних штанах и простой накидке, которую принесла ему Эва. Солнце палит нещадно, девушка уже устала и вспотела. Амен идёт сразу за ней; его взгляд невольно падает то на её плечи, на которых блестит влага, то на узкую спину. На шее ещё свежи отметины от его поцелуев, и мужчина вновь ощущает себя негодяем. Эвтида же старается не думать о неизбежной стычке с черномагами. Если её догадка верна, конечно. А если не верна — и беспокоиться не о чем, поскольку эпистат решит, что она соглала и без лишних сантиментов сбросит её со скалы. Они не прошли ещё и половины пути, а она уже обессилела. — Прибавим шагу, Эва. Шезму не будут дожидаться, пока мы доползём. — Я устала, — огрызается девушка, оглянувшись через плечо. — И вообще не вызывалась идти туда. Достигают храма, взаимно недовольные друг другом. Эва задирает голову, тоскливо прослеживая взглядом лестницу. У неё ещё со вчерашней прогулки болят ноги, да ещё бессонная ночь, да ещё пощипывающая боль в промежности. Зло смотрит на Амена, который, кажется, вообще плевать хотел на её переживания и неудобства. — Ну, идём же. На лестнице будем, как на ладони, нужно подняться, как можно быстрее. Эпистат бодро начинает подъем. Эвтида, проклиная всё на свете, уныло лезет за ним. Лестница сегодня кажется ещё длиннее и круче, чем вчера. Отдуваясь и задыхаясь, девушка вползает на площадку, качается, хватается за грудь и тут же ложится на спину. Перед глазами плавают цветные пятна, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, и вообще, кажется, она сейчас отдаст концы. Амен тем временем бродит вокруг статуи божества. — Ты была права, Неферут. Ритуалы здесь проводят, и точно не жреческие. — Не стоит благодарности, — отмахивается Эва, пытаясь восстановить дыхание, так и не поднимаясь на ноги. — Что с тобой? — эпистат подходит, свежий и бодрый до отвращения, смотрит с удивлением. — Я устала! И у меня болит... всё! Амен протягивает руку, Эвтида за неё берётся и с трудом поднимается. — Отойди от края. Тебя видно снизу. Эва зло выдёргивает из его руки свою ладонь. Отойдя от края, вновь ложится на спину. Она устала. Её тошнит. Ей хочется спать. Ноздри раздражает нестерпимый запах падали. Эпистат садится рядом. Неожиданно кладёт её ноги на свои и разминает тонкие икры пальцами, задумчиво уставившись куда-то вдаль. Девушка удивлённо смотрит на него, а потом блаженно вздыхает, когда от уверенных прикосновений по измученным ногам разливается тепло. — Почему ты стала черномагом? Он не давит, это простой человеческий вопрос, заданный простым человеческим тоном. — Из нищеты хотела выбраться, — Эва снова начинает ковырять пальцы. Амен, заметив это, берёт узкую ладонь в свою, рассматривает тонкие пальчики. Её запястье выглядит трогательно хрупким, совсем детским. Поджимает губы, когда взгляд падает на безобразные синяки, оставленные накануне им же; второй рукой продолжает растирать её гудящие ноги. — Отец умер давно, от матери я сама сбежала, — продолжает Эвтида, не замечая внутренней борьбы, отразившейся у мужчины на лице. — Семья Исмана меня приютила. Но они жили бедно, мне хотелось помочь. Однажды на рынке встретила Реммао, ему мои росписи понравились. Позвал домой к себе, якобы, горшки расписать, и предложил у него учиться. Сказал, видит способности. Ну и… втянулась. — Обычный человек не должен иметь такой власти, Эва, — терпеливо объясняет Амен. — Тревожить души, влиять на человека через сон — через сон ведь и убить можно, ты знала? Даже через чужой. А потом они насылают погибель на целые города. Тебе просто повезло, что не успела стать такой. — Дия тоже не была плохой, — слабо возражает девушка. — Стала бы. И ты. Подобные умения быстро развращают. Диалог сходит на нет. Эва смирно лежит, обдумывая сказанное, стараясь не слишком млеть от сильных пальцев, разминающих её ноги. Закат окрашивает небо в густые винные тона. По высокой площадке проносится горячий ветер, на время разгоняя гадкий запах. Рука эпистата оглаживает стройные бёдра девушки. Она не простила его. Нет, не простила. Почему же тогда от его прикосновений по телу разбегаются мурашки? Эва внезапно садится. — Как ты со мной поступишь? Ей не верится, что, закончив здесь свою охоту, Амен оставит её спокойно жить в Напате. Но и убивать, насколько она поняла, не собирается. Он поворачивает голову к ней. Девушка рассматривает его лицо, тонкий шрам под правым глазом, и в груди у неё ворочается какое-то огромное чувство, распирающее изнутри. Она несмело протягивает руку, кладёт ладонь ему на щёку, он прижимается к этой теплой руке, прикрывает глаза. Притягивает Эву за талию ближе. Почти неслышно шепчет ей прямо в губы: — Прости. И целует. Просит ли он прощения за то, что насильно увёз Эвтиду из дома; или за то, что казнил её подругу; за то, что так опрометчиво привязался к девушке, которую подозревал и позволил привязаться ей? А может, за то, что накануне ночью принудил её, взял то, что причиталось не ему?.. Он уверен, что она выскользнет из его рук прямо сейчас, возмущённо вывернется и обругает. Но Эва размыкает губы и неосознанно двигается ближе. Это поцелуй-перемирие, поцелуй-капитуляция, это его признание в собственной слабости, это её попытка простить. Здесь нет страсти; нет желания обозначить свою власть. Только мягкость, только нежность, незаметно пустившая корни в самое сердце. Амен нехотя отрывается от её губ. — Я не знаю, что мне делать с тобой. Эва разочарованно опускает глаза. Эпистат аккуратно снимает её ноги со своих, встаёт, осматривается. Вершину уже накрывает сумрак, нужно найти место, где притаиться. Недолго бродит за кустарником, зовёт Эвтиду. — Ну всё, прячемся и следим. Опускается на землю, Эва ложится рядом, подпирает ладонями подбородок, болтает ногами. Говорить больше не хочется. На площадке со статуей Амона абсолютно ничего не происходит. Эпистат молчит, не двигается, и, кажется, даже не дышит. Тишина, темнота. Заскучав, Эва незаметно проваливается в дремоту. Амен рассеяно поглаживает девушку по спине, потом укрывает своей накидкой и шепчет себе под нос: — Лучше бы я вовсе не искал тебя… ****** В примечания не влезло, потому напишу здесь. Хочу немного пояснить по поводу поступка Амена. Мы не можем воспринимать эту сцену отдельно от контекста и без учёта пройденного до неё пути. Эпистат искал Эву для того, чтобы её убить, и яростно убеждал себя в этом на протяжении более, чем года. При этом его чисто плотские желания тоже никуда не делись, он хочет её так же, как хотел до этого. Он не планировал поступить с ней так, как поступил, это не было каким-то расчётливым поступком. Он просыпается с кучей вернувшихся воспоминаний, он видит шезму, которая натурально скатывается с его кровати, обнаглевшую настолько, что осмелилась влезть в его сон, она лупит его по лицу. И да, сейчас он видит всё так, что она проявляла доброту из собственной корысти. И целовала его ещё вчера по той же причине. Он зол, ему нужно выплеснуть злость физически, ему нужно сделать с ней что-то прямо сейчас. Если бы Амен смог справиться с эмоциями, он, несомненно, за шкирку отвёл бы её куда-то дожидаться казни, которая непременно произошла бы утром. Потому что это то, что он должен сделать, так велит его чувство справедливости и закон, а что у него есть, кроме закона? Но справиться с эмоциями эпистат не смог и происходит то, что происходит. При этом он не зажимает какую-то левую бессловесную рабыню, чтобы почувствовать власть, он продолжает начатое ей же - ещё в Фивах, кроме того, сутки назад она была готова отдаться ему добровольно. Что касается Эвы, с чего это она так легко к этому отнеслась - да она просто радуется, что осталась жива, кроме того, она считает, что он был в своём праве поступить с ней так, как хотел. Она ожидала, что он убьёт её на месте и считает, что отделалась достаточно легко. У неё и в кр достаточно нездоровое отношение к Амену (по ветке, конечно). Вспомним её мысли, когда он злится и хватает её за шею. Вспомним, что она думает о побеге, ещё в 1 сезоне - нужно бежать, но тогда ведь я не увижу его больше. Она идёт к нему целоваться тогда, когда знает, что Дию ждут пытки и казнь, она ему говорит: "давно уже твоя" на следующий день после казни Дии, суток не прошло. Безусловно, поступок Амена жесток и аморален, особенно с точки зрения современного мира. Святое право читателя по-своему относиться к персонажам и их действиям, но я посчитала, что произошедшее - достаточно логично для данной ситуации, если принять во внимание состояние обоих к этому моменту. Что касается физиологии, ну, тут я, конечно, приукрасила реальность, больше даже говорить ничего не буду)