Пожелай мне хорошей охоты

Тонкий лунный серп медленно поднимается из-за горизонта. Чернильное небо усыпано звёздами. На площадке высокой скалы темно, пахнет остывающим песком, гранатом, персиком и мертвечиной. Просыпается, немного подремав, Эвтида. Перекатывается на спину, потирая щеку, к которой прилип песок, рассеянно смотрит в бескрайнее небо. Жмётся поближе к тёплому боку эпистата — ночи в пустыне холодные, ей зябко. — Никто не появлялся? — шёпотом спрашивает девушка. Амен отрицательно дёргает головой. Он сосредоточен, тих и собран. Долгое, терпеливое ожидание в неподвижной позе как будто совсем не причиняет ему неудобств. Время тянется, как хорошо разогретая смола. Эве скучно. Она уже не верит, что кто-то сюда явится, и чувствует по этому поводу одновременно облегчение и беспокойство. Вдруг он решит, что она умышленно солгала? Что тогда сделает? Эвтида возится, ей никак не удаётся принять удобное положение: лежать на земле жёстко, под спину попадают какие-то камешки и ветки, да ещё этот поганый запах раздражает… Амен, не выдержав её возни, кладет тяжёлую ладонь девушке на живот, слегка прижимает. — Хватит дёргаться. Хочет убрать руку, но Эва, не успев даже задуматься, придерживает её. Шепчет: — Оставь. Эпистат косится в её сторону, но выражения лица девушки ему не видно — молодая луна совсем не даёт света. Возвращается к наблюдению. Эвтида вздыхает и поглаживает его ладонь на своём животе, слегка царапает ногтем сокола на указательном пальце, растирает запястье. — А… А ты, господин?.. Почему стал эпистатом? Амен морщится. Рассказывать сейчас эту историю ему совсем не хочется. — Не разговаривай, Эва. Девушка продолжает вздыхать и ёрзать, она никак не возьмёт в толк, как можно так долго неподвижно лежать и смотреть в пустоту. Большая горячая ладонь легонько щекочет её живот. Кажется, скоро она вновь уснёт. Со стороны лестницы вдруг доносятся шаркающие шаги и на площадке появляется фигура в чёрном балахоне, с факелом в руке. Амен весь подбирается. Эва, лёжа рядом, физически чувствует его готовность броситься на врага. Осторожно переворачивается на живот, чтобы посмотреть, что происходит на площадке. Фигура в балахоне неторопливо подходит к статуе Амона, ставит факел в подставку. Благодаря зажжённому рядом огню, все действия этого человека отлично видны, а вот у него нет возможности разглядеть притаившихся в кустах эпистата и его шезму-помощницу. Фигура достаёт из кармана какой-то маленький предмет, наклоняется, и как будто плещет что-то из склянки широким жестом. Копает руками в том же месте, достаёт из-за пазухи свёрток, и закапывает в землю нечто неопределённой формы. Факел слабо разгоняет сгустившуюся тьму, высвечивая лишь небольшой пятачок. Человек, сгорбившийся над землёй, что-то тихо приговаривает, его неестественно длинная тень изгибается и дрожит. Где-то неподалёку тревожно кричит птица. Эве становится жутко. Она беспокойно оглядывается и понимает, что эпистата с ней рядом нет. Чувствуя панику, лихорадочно крутит головой, чтобы понять, куда он делся. Подбирается ближе к черномагу, оставаясь прикрытым растительностью?.. Девушке совсем не по себе: она будто осталась здесь одна, ночью, и этот страшный человек вот-вот заметит её. Сжимается, старается стать совсем незаметной. Только бы не выдать себя, только бы не увидел! Фигура в балахоне поднимается, начинает мерно бубнить какие-то неразборчивые слова, но сразу замолкает. Прямо перед лицом черномага из зарослей выходит эпистат. Он совершенно уверен в себе, от его фигуры веет силой и опасностью. Эва думает, что на месте человека, проводящего ритуал, она и впрямь предпочла бы сигануть с обрыва, нежели остаться наедине с Аменом и его методами допроса. Черномаг же, кажется, совсем не испуган. Фигура спокойно достаёт из подставки факел, выпрямляется, осторожными, почти танцующими движениями, отступает назад. — О, кто это почтил нас своим визитом? — из-под капюшона звучит издевательский женский голос. — Храбрый воин, славный эпистат. Отрада фараона и всего Египта. Женщина обходит Амена по дуге. Он не отрывает от неё взгляда, но не слишком беспокоится — шезму одна, и деться ей отсюда решительно некуда. — Что ты делала здесь? Этим ритуалом хворь на город насылаешь? Она же, будто не слыша его, плавно двигается, незаметно приближаясь к пропасти, которая маячит у неё за спиной. Продолжает отвлекать, заговаривать зубы язвительными речами: — Где же твои охотники, где же твои псы?.. Один пришёл? Думаешь, заставишь меня на вопросы отвечать, своих выдать? Так не бывать этому. Амен осторожно шагает к женщине, но всё заканчивается за несколько мгновений, не позволивших предпринять ничего. Женщина-черномаг резко разворачивается и мчится к обрыву. Эпистат рвётся следом, но она уже прыгает в пропасть, не замедлившись ни на миг. Факел летит туда же. Мужчина подбегает к краю, ошарашенным взглядом провожает полёт факела, который гаснет в воздухе и разбивается снопом искр, ударившись о землю. Тела в темноте не видно. Эва встаёт из кустов, вытаращив глаза. — Исфеет… А говорил, не хватит твоего авторитета, чтобы черномаги вниз попрыгали… Амен, такой же ошеломлённый, смотрит на неё. Он совершенно не ожидал такого исхода. Воцаряется неловкая, прямо-таки звенящая тишина. — Идём? — спрашивает девушка. Ей не хочется здесь оставаться. — По лестнице в полной темноте? — скептически уточняет эпистат. — Не терпится умереть? — И что делать? — Здесь останемся до рассвета. Эва садится обратно, смотрит, как мужчина бродит туда-сюда по площадке и пинает мелкие камни. Он взвинчен и зол — охота сорвалась, да ещё так нелепо. Почему не предвидел, почему не понял, почему позволил этой шезму умереть, ничего ему не рассказав?.. Амен подходит к девушке, устраивается рядом с ней. — Ритуал не был завершён? Всё закончилось? — Нет, Эва. Она сказала: не сдам своих. Значит, есть и другие. — Если есть другие, почему она одна явилась? — Как раз на такой случай — чтобы всем вместе не попасться. Мужчина трёт ладонью лоб. Как теперь искать остальных? Когда их подружка не вернётся, они затаятся в своих норах, как крысы. Собственная оплошность не даёт покоя: упустил, не успев допросить. От мертвого тела ему никакого толку, и теперь придётся проделать огромное количество работы: патрули, допросы, слежка. А он один. Нет рядом ни Тизиана, ни отряда. На местных меджаев полюбовался уже: пузатые, разленившиеся от сытой жизни, бестолочи. От них помощи можно не ждать. Рядом суетится Эвтида. Крутит пальцы, дёргает ремешки сандалий, то вдруг встаёт, прохаживается. — Сядь же наконец и уймись, — раздражённо командует эпистат. — Не могу смотреть, как ты дёргаешься. — Смотреть на меня не можешь? — возмущённо переспрашивает Эва. — Вчерашней ночью мне так не показалось. Амен медленно встаёт. — Хорошо подумай прежде, чем сказать что-то ещё. — А то что? Я сказала что-то не то? Девушка сыта по горло его угрозами и его постоянно меняющимся настроением. Почему он думает, что может вот так мучить её? Сколько ей ещё терпеть? Тревога и волнение, накопившиеся в теле и душе отчаянно требуют выхода, и Эва срывается. — Довольно мне угрожать. Не даёт покоя, что не убил меня? Так убей, и покончим с этим. Я черномаг, ты — Верховный эпистат. Делай, что должен! В Мемфис увезёшь меня, чтобы там казнить? А до тех пор — на верёвке за собой таскать будешь, чтоб не сбежала?! Эта гневная тирада забрала у Эвы последние силы. Девушку бьёт дрожь от эмоционального напряжения, по щекам текут слёзы, которых она не замечает. — Всё сказала?.. Амен делает шаг, девушка вся замирает, но он прижимает её к себе и утешительно гладит по спине, по волосам. — Был неправ, Эва. Не на тебя злюсь, на себя только. Шезму эта уже почти в руках у меня была, а я стоял и смотрел, как она к пропасти шагает. Должен был её живую в город привести и допросить. А как допросишь… мертвое тело?.. Амен осекается, внезапно осознав кое-что до смешного очевидное. Слегка отстраняется, удерживая ладони на плечах девушки, заглядывает ей в лицо. — Скажи-ка мне, Эвтида, — вкрадчивым голосом спрашивает эпистат, изучая Эву странным, оценивающим взглядом. — Хороша ли ты была в некромантии? У девушки непроизвольно приоткрывается рот, она озадаченно смотрит на Амена, вовсе не уверенная в том, что ей не послышалось. — Ну… Неплоха. — Вот и поговоришь с Ка этой женщины. Эвтиде слегка не по себе. Чего она не ждала от жизни, так это того, что Верховный эпистат однажды попросит побеседовать с душой почившего. Абсурд какой-то. — Мне понадобится маска и кольцо, — так же неуверенно говорит Эва. — Без маски я не удержу её Ка. И потом — я могу задать ей вопросы, но не смогу заставить на них отвечать. — Что-нибудь придумаешь, — отмахивается Амен. — Попробовать стоит. Знаешь, где взять маску? — Нет. И как сделать, не знаю. В Гермополе я только приносила наставнику обсидиан, а он занимался остальным. — И ты правда не знаешь, кто занимается подобными вещами в Напате? — Нет! — Эва слегка отшатывается. Он что, опять не верит? — Я не брала заказов с того дня, как уехала из Фив. Ни разу! И практиковала только дважды. Амен опускается обратно на землю, тянет девушку за руку к себе. — Ну всё, присядь. Эвтида послушно садится рядом. — Говоришь, два раза? Один раз со мной, а ещё? — Тоже с тобой, — девушка хмурится и ковыряет пальцем землю. — Когда ты без сознания лежал, я от усталости соображала плохо. — От усталости? — Ты лежал такой смирный, такой спокойный… — говорит монотонным голосом, не обратив никакого внимания на его язвительное замечание. — Сгорал от лихорадки и никак не приходил в сознание. Я всё смотрела на тебя и думала: что ему снится? Ну и… вот. — И что мне снилось? Эпистату явно любопытно, а Эве неловко. — Ты сидел там, в тумане, какой-то совсем потерянный, — шепчет девушка. — Я подошла, но ты меня не вспомнил. А на следующее утро очнулся. Амен представляет, как наяву, предельно уставшую Эвтиду, которая дважды в день ходит одна на окраины, чтобы выхаживать своего врага. Заботится о ранах, беспокоится о лихорадке, протирает лоб влажной тряпочкой. А потом проникает в сон, и выводит его из тьмы, точно яркий факел. Молчание затягивается. Они спокойно сидят рядом, не враги и не друзья, пытаются отогнать острое чувство привязанности, так мешающее им обоим. Загнанные в строгие рамки собственных ролей — охотник, жертва — они не могут понять, что им делать теперь? Охотник настиг добычу, но не хочет убивать. Стоит перед ней, как зачарованный и не может расправиться — с такой красивой, такой самоотверженной, такой до боли нужной. Жертва же смотрит на охотника испуганными глазами, но не бежит прочь, а мечтает оказаться в его руках, ища любви там, где может быть только вражда. Молчание прерывает Эва, очевидно, не способная долго выносить тишину. — Господин? — Мм? — Ты уже решил, как со мной поступишь? Мне нужно знать… к чему быть готовой. Амен тоскливо смотрит в непроглядную тьму с рассыпанными по ней звёздами и отчаянно сожалеет о сгинувшем в бездне факеле. С огнём можно было бы спуститься. Не сидеть тут, заталкивая в глотку слова, которые невозможно высказать — хоть и рвутся они нещадно наружу. Он не знает, что ответить ей. Не знает, что сделать, чтобы она замолчала. Долго думает, что сказать. — Ты не станешь больше практиковать? — Нет. — Тогда я уеду. Ты останешься, — он произносит это спокойно, даже равнодушно, но каждое слово будто вырывает кусок из его сердца. Эва не верит своим ушам. Он уедет? Он уедет! Эвтида-беглянка, Эвтида-черномаг ликует. Он исчезнет из её жизни, и всё наладится. Больше не придётся нервно оглядываться в толпе, дрожать от дурных снов, вызнавать новости о поездках Верховного эпистата. Эвтида-глупышка немедленно погружается в тоску. Как же так?.. Его не будет больше совсем, никогда? Исчезнет из её жизни и заберёт с собой весь этот трепет, все эти мучительные, будоражащие чувства? — Амен? — Эва? Эпистат слабо улыбается. Ему нравится, как она произносит его имя: робко, неуверенно и нежно. — А ты… Долго ли намерен нести службу? — Почему спрашиваешь? Девушка не знает, как объяснить, и потому молчит. Что сказать? Смог бы он бросить служение фараону, оставить почётную должность и однажды вернуться к ней? Глупость какая. — Поспи, Неферут. — А ты? — А я не буду. Черномаги могли подружку свою хватиться. Придут искать, а тут мы. Эва ложится на его накидку, устраивается поудобнее, но уснуть не может. Тело, непривыкшее лежать на твердой земле, быстро начинает протестовать. Снова садится, елозит, потягивается и зевает. Кладет ладонь на плечо мужчины, легонько царапает ноготками. — Господин? — Неугомонная… — Что я видела в твоём сне? — ей страшно задавать этот вопрос, ещё жив тошнотворный ужас от взгляда пустых золотых глаз, от голоса, тисками сжимавшего виски. Амен ощутимо замыкается. — Тебе не следует этого знать, Эва. Глупо было рассчитывать, что он расскажет. Но, помолчав немного, эпистат продолжает: — Я не знаю, по какой причине Гор счёл меня достойным своего благословения. Он является мне — не слишком часто. Наставляет, вразумляет. Наказывает. Бог даровал мне зрячесть — я ощущаю холод, окружающий черномага. Вижу места, где проходили их ритуалы. Только тебя разглядеть не смог. — Наказывает… Как?.. — По разному. Через боль, через болезнь. Эва пробует уложить всё это в собственной голове. Раньше она не особенно-то верила в знаменитую эпистатскую чуйку. Думала, сочиняют люди, только и всего. Амен и так выглядит пугающе — огромный, белый, эти нечеловеческие глаза; кожа, на которой шрамов больше, чем вышивки на женском платье. Вот и начала молва обрастать небылицами. Дескать, не просто так он такой необычный — сила ему дана, чутьё особое. А оказывается, и правда сила есть. И теперь ей нужно под его надзором разговорить чужую Ка. Ка черномага. Незримый бог, это вообще возможно? Реммао никогда не упоминал о тонкостях подобной работы. Где взять маску? Купить обсидиан — не проблема, но как сделать пластину? До этого момента в обучении она дойти не успела. — Я могу попробовать без маски, — нарушает Эва тишину. — Как это? — Я могу лишь попробовать. У меня был… подобный опыт, — девушка вспоминает, как в гробнице ей явилась Ка эпистата Яхмоса. Пусть это была лишь искра, отголоски, тем не менее, войти в контакт удалось. — Но разговор получится короткий. — На моей стороне необычайно талантливая шезму, — хмыкает эпистат. — Я на своей стороне, — резко отвечает Эва. — Хочу нормально жить — и только. Вновь воцаряется тишина. Сохраняя молчание, Эвтида ложится на смятую накидку, ёрзает недолго и проваливается в сон. Пусть на твердой, успевшей остыть земле, но телу требуется отдых. Убедившись, что девушка уснула, Амен осторожно склоняется и целует её висок. В размышлениях время проходит незаметно. Эпистат рассматривает глубокое ночное небо и понимает, что совсем скоро разольётся Нил , даруя плодородие египетским землям. Местные обязательно устроят праздник — праздник жизни посреди загибающегося города. Думает о том, что жрецов храма Амона допрашивать нельзя, чтобы не поднимать шумихи. Открыто идти осматривать тело тоже — по той же причине. Слухи расходятся быстро, и если черномаги заподозрят, что Амен причастен к гибели их подружки, спрячутся так, что сам Ра их не найдёт. Думает о девушке, что спокойно спит рядом. О том, что причинил ей боль и ненавидит себя за это. И пусть бы она его не простила, пусть бы злилась и ненавидела — будет легче уезжать. Ложится рядом, осторожно, чтобы не потревожить, обнимает, и остаток ночи дышит ей в затылок, отчаянно себя проклиная. Эва просыпается ранним утром, когда солнечный круглый бок только показывает из-за горизонта золотистый краешек. Девушка сонно щурится, глядя в чистейшее небо, взъерошенное белоснежными кляксами облаков. Садится, зевает и потягивается. Тело слегка закостенело после сна на холодной земле. Поднявшись, заворачивается в смятую, пыльную накидку — спросонья ей зябко, недоуменно крутит головой. Эпистата поблизости нет. Где его носит опять? Краем глаза Эва улавливает движение возле лестницы, оборачивается туда и видит Амена, который поднимается на площадку, даже не запыхавшись. Окинув девушку быстрым равнодушным взглядом, подходит ближе, молча протягивает ей что-то, спрятанное в кулаке. Эвтида раскрывает ладонь, и туда падает баритовое кольцо. — Откуда?.. — Снял с тела. Идём. — Куда-то торопимся? — с недовольным видом она прячет кольцо в кармашек, обходит эпистата и направляется к лестнице. — Торопимся, Эва. Скоро шезму придут проверять, что случилось с подружкой. Не хочу, чтобы меня видели рядом с телом и вообще в городе. Сами найдут её, мертвую, или дойдут слухи — подивятся только, отчего она с обрыва бросилась. А если узнают, что я был здесь или поблизости — сразу поймут всё и затаятся. Уже подойдя к спуску, девушка понимает, что огромную накидку так и не сняла, и та с мягким шуршанием тянется за ней, собирая песок и грязь. Скидывает одеяние, комом всучивает эпистату и, стараясь не смотреть дальше следующей ступени, осторожно спускается. Лестница узкая. Эва идёт первой, Амен — сразу за ней. Острым, внимательным взглядом изучает окрестности — пустырь перед храмом. Поглядывает на Эвтиду — следит, чтоб не оступилась и не рухнула кубарем вниз. Один раз ловит её за шиворот, пробормотав: — Нерасторопная. В его голосе Эве слышится улыбка, а может быть, ей показалось. Совсем скоро сюда потянутся горожане с подношениями для божества, с монетками — для жрецов, и обнаружат прямо у храма мёртвое тело. Эвтида же, спустившись, упрямо на него не смотрит и споро шагает вперёд, в город. Она очень рассчитывает доехать до дома на колеснице, но, в столь ранний час их ещё нет. Значит, снова идти пешком. Негодуя, Эва на ходу срывает веточку с какого-то куста и зло терзает её в руках. Разговаривать не хочется. Мысли хаотично блуждают самым причудливым образом. Думает, что вот была бы она царица — совсем не пришлось бы ходить пешком, всюду бы её носили. А ещё — скоро торговцы развернут прилавки — и можно было бы купить лепёшку, но нет при себе монетки. А вон бежит тощая кошка — ждёт рыбаков с утренним уловом, которые непременно её угостят. Вдруг девушка вспоминает, что ночью поведал эпистат — об этом своём благословении. Неудивительно, что он так одержим черномагами — в голове всё время сидит божество да указывает. Эва внезапно останавливается, разворачивается к Амену, который так и идёт позади. В простых штанах и грязной накидке он выглядит совсем как бедняк, стащивший у богатого господина дорогой клинок. Ждёт, пока он поравняется и подстроится к её шагу, потом встревоженно спрашивает: — Гор тебя не заставит убить меня? — Он не называет имён, Эва, — эпистат отвечает с готовностью, будто ждал подобного вопроса. — Ему нужно, чтобы я боролся с приспешниками Сета — вот и всё. Ты не занимаешься больше магией, до тебя ему дела нет. — Убедился, что я с ними не в сговоре? — язвительно интересуется девушка. — Убедился, — коротко, и не глядя на неё, отвечает Амен. Достигают базарной площади, когда солнце уже совсем поднялось и разбудило весь город. Эва тоскливо поглядывает на лотки со снедью, её желудок голодно урчит. С утра здесь толчея — скрипят телеги, покрикивают торговцы, суетятся горожане. Эвтида немного отстаёт от эпистата и нагоняет его уже на выходе с базара, сжимая в руках тёплый и ароматный пирожок с мясом и фасолью. С наслаждением впивается зубами в пышную мякоть, рот наполняется соком, настроение сразу становится не таким уж скверным. Вот оно, блаженство! — Были деньги при себе? — обращает внимание Амен на жующую девушку. Она оставляет вопрос без ответа, сосредоточенно уплетая свою добычу. — Украла?! — громким возмущённым шёпотом вопрошает эпистат, останавливаясь и дёргая девушку за локоть. — И что с того? — передёргивает она плечами. — С торговца не убудет, а сытый живот мне важнее чьей-то выручки. Эва намеревается идти дальше, но Амен снова останавливает её, придержав за плечо. Он хмурится и вид у него не слишком-то приятный. — Сегодня же пойдешь и вернёшь деньги этому торговцу, — рассерженно шипит он. — Конечно, господин, — легко соглашается девушка, послушно кивнув. Ей предстоит весь день работать с пациентами, и тащиться на базар с монеткой она не собирается. Но и продолжать спор не хочет, иначе эпистат своим ворчанием испортит всё удовольствие от пирожка. И без того долгий путь кажется теперь совсем уж бесконечным. Эвтида идёт быстро, ей хочется, наконец, отделаться от Амена, который всю дорогу прожигает её гневным взглядом за этот клятый пирожок. Вот, наконец, и лекарский дом. Девушка, прибавив шагу, оставляет эпистата за спиной и быстро проходит внутрь. В коридорчике перед её приёмной комнатой уже собралась небольшая, но шумная толпа. Эва просит людей подождать ещё совсем немного, бежит к себе, берёт сменную одежду и торопится в купальню — не может работать, будучи несвежей. Быстро освежается, моет руки щипучим мылом, по привычке наносит любимое масло, переплетает волосы и отправляется трудиться. На удивление, пациентов сегодня не много, и, быстро разобравшись со скопившимися в коридоре людьми, принимается за писанину. При этом тщательно следит, чтобы «мужской» иероглиф не превращался ненароком в «женский». — Эва, милая, здравствуй. В приёмную заходит Климен, заглянувший домой пообедать между обходами больных. Эвтида оборачивается к нему, и у неё в душе сразу начинает ворочаться горькое чувство досады и стыда. Как давно она не приносила старому учителю молоко в кабинет, не беседовала с ним, не спрашивала совета? Погружённая в собственные переживания, совсем забыла о человеке, давшем ей кров и научившем столь многому. — Здравствуй, учитель, — робко здоровается девушка. — Я вот написала тут… — Не о работе побеседовать хотел, — старик вздыхает, усаживается в кресло и рассматривает Эву сочувственным, но строгим взглядом. Тени под воспалёнными, давно не знавшими нормального сна глазами. Синяки на запястье, уходящие в зеленцу. Не сошедшие ещё розовые пятна на шее. — Эвтида, что с тобой происходит? Девушка быстро моргает, не зная, что сказать. Климен продолжает: — Я не привык лезть в чужие дела, Эва. Знаю, ты девушка взрослая и давно живёшь своим умом. Но я обеспокоен. Нурий бегал ко мне жаловаться, что ты провела ночь с господином эпистатом, а вчера вечером ушла с ним, якобы, на молитвы в храм. Я бы не сказал тебе ни слова, если бы видел, что ты цветёшь. Но ты не цветёшь. Ты страдаешь. Эва молча стоит перед учителем, глядя в пол и комкая в ладонях ткань платья. Наставник прав во всём, она страдает. Это чувство мешает ей спать, мешает жить, рвёт её нутро своими когтями. Она ненавидит своё слабоволие, свою готовность прощать Амену всё. Кажется, даже собственную смерть простила бы ему. — Ты хорошая девушка, — увещевает Климен. — А Верховный эпистат, насколько я слышал, человек жёсткий, даже жестокий. Он воин и живёт лишь воинским делом. Он лично пытает и казнит людей, Эва. Такое не может пройти бесследно для души. Его мягкий взгляд и правильные, такие правильные речи; и его неподдельное беспокойство — всё это вызывает в девушке очередную волну смятения и стыда. Подступают слёзы. Заслышав, как Эвтида шмыгает носом, наставник заканчивает уже мягче: — Я понимаю, ты увлеклась. Эпистат Амен — человек видный, хорош собой. Но я уже стар, повидал многое и знаю наверняка — его сердце не будет задето. Пострадает лишь твоё. А теперь пойди и отдохни, дитя. Ты выглядишь очень уставшей. Не ожидая от смущённой девушки никакого ответа, забыв забрать деньги и записи, Климен удаляется. Эва, сглотнув горький комок невыплаканных слёз, совершенно подавленная, идёт в свою спальню. Обещает себе прилечь совсем ненадолго, пусть только отдохнут глаза и чудовищно гудящие ноги — но засыпает, едва склонив голову. Сон переносит её в странное место. Пространство без света, цвета и запаха — не ощущается ровным счётом ничего. Эва будто болтается между верхом и низом, парит в воздухе, которого здесь тоже нет. В абсолютной тьме вспыхивают рубиновые глаза. Непомерно большие, восхитительно злые; в них углями горит тысячелетняя ярость и нечеловеческая сила. Раздаётся голос, одновременно шепчущий прямо в уши — вкрадчиво, интимно; и раскатывающийся эхом во все стороны этого удивительного места. — Глупая… Маленькая… Шезму… Сердце спящей Эвы вздрагивает, начинает суматошно колотиться не в такт. Этот голос так же терзает, как и голос Гора в чужом сне, но отдаётся болью не в виски, а в грудь. — Однажды я помог тебе, но ты продолжаешь совать голову в пекло. Больше. Меня. Не зови. Боль в груди нарастает, обжигает, и, наверное, сейчас маленькое сердце перестанет стучать вовсе. Внезапно Эву обнимает запах граната — и она открывает глаза, пытаясь отдышаться. На её кровати сидит Амен. Вид у него такой печальный, что девушке спросонья вдруг кажется, что он передумал оставлять ей жизнь и собирается прикончить прямо сейчас. Эвтида резко садится, убирает со лба налипшие пряди — почему она так вспотела во сне? — и спрашивает испуганно: — Что ты делаешь? — Разбудить тебя пришёл, — почему-то шёпотом отвечает эпистат. — Зачем? Эва не до конца проснулась, в ушах ещё звучит пугающий голос… кого? Кто это был? Амен изо всех сил пытается принять обычный, отстранённый вид, но у него ничего не выходит. Когда она вот такая перед ним — испуганная чем-то, взъерошенная, как мокрая птичка. Пахнет этим своим дивным маслом. Как не смотреть на неё?.. Как вынуть боль и трепет из сердца, ранее никогда не ощущавшего подобного? — Мне приснился кошмар, — говорит вдруг Эвтида каким-то совершенно детским голосом. И Амен не может не обнять её. И обнимает, и прижимает к себе, слегка покачивая, гладит по спине и волосам. Эва чувствует покой, когда должна чувствовать лишь ненависть. Ей уютно и тепло в руках, которым она не может доверять. Рубиновые глаза и душераздирающий голос постепенно перестают иметь значение, стираются из памяти, как и любой дурной сон. Мужчина нехотя отстраняется, заметив, что она перестала дрожать, задышала ровно и спокойно. — Ты готова идти? — тихо спрашивает он. — Куда? — хмурится Эва. — Призывать и допрашивать Ка черномага, — Амен говорит серьезно, но его забавляет, что сейчас, по сути, он даёт ей заказ на некромантию. Эвтида улыбается уголком рта. — Деньги вперёд.