Пожелай мне хорошей охоты

Пока Эва спала, наступил поздний вечер. В открытое окно деликатно проникает лёгкий ветерок, принося с собой запахи ночного города. Дрожат огоньки масляных ламп, повинуясь слабым порывам воздуха. По стенам тесной спальни разбиваются блики, отражённые в бусинах амулетов, украшающих комнату. Амен сидит, слегка откинувшись, на узкой кровати, наблюдает, как Эвтида расчёсывается. Длинные, блестящие кудри насыщенного каштанового цвета рассыпались по её плечам, и он не может оторвать глаз от этого зрелища. Незаметно, исподволь, его накрывает и уносит волна желания, как и прежде, ужасно неуместного. Девушка расчёсывает волосы. Мужчина любуется ею. Строгий разум, годами и годами отсеивавший все ненужные чувства, снова даёт сбой. Эпистат осознаёт, что лучше всего ему было бы уйти, подождать в коридоре, пока она соберётся, не провоцировать себя, не мучить и не искушать. Им нужно идти, сделать дело, но может же это подождать совсем немного? Он просто подойдёт к ней, подойдёт немного ближе, чтобы чётче ощутить её аромат, чтобы полюбоваться её распущенными волосами, которые она последние дни постоянно убирает в косу. И прикоснётся — совсем слегка — разве есть в этом большой грех?.. И Амен встаёт, тихо подходит ближе, опускает ладонь на талию Эвы. Движения её рук прекращаются на мгновение, а потом она кладёт гребень на стол, замирая в ожидании. Его пальцы будто сами по себе оказываются в шелковистых волосах, бережно распутывают их и приглаживают, и отодвигают каштановую копну в сторону, открывая шею. Открывая шею для лёгких, как прикосновение пера, поцелуев. Эва с готовностью откидывает голову, будто того и ждала. Тонкие пальчики ложатся на мужскую ладонь, поглаживающую её живот. Ему хочется опустить руку ниже, под шелковый поясок просторной юбки, но если она позволит — если только она позволит ему это — они никуда не уйдут сегодня. Её внезапная податливость затмевает все доводы рассудка, все неотложные дела отодвигаются на второй план. — Господин, нам нужно идти, — тихо напоминает Эва. Её глаза прикрыты, ей хочется продлить этот момент тишины и нежности, но имеют ли они право поддаваться желаниям сейчас, когда судьба города висит на волоске? — Нужно, — соглашается Амен, нехотя отрывая руки от вожделенного тела, а губы — от послушно изогнутой шеи. С каких пор взбалмошная Эвтида помнит о долге лучше, чем он сам?.. Эпистат отстраняется, оставив напоследок поцелуй за ушком, наблюдает за её сборами. Девушка медленно заплетает волосы, лезет в сундук, в котором вперемешку лежит одежда, достаёт оттуда синюю накидку, заворачивается в плотную ткань. — Почему именно ночью? — Я уже говорил, Эва. Нельзя, чтобы поползли слухи, — терпеливо объясняет эпистат. — Разузнал осторожно, куда отвезли тело, завтра уже хоронить увезут, в общие могильники. — Я готова, идём. Тихо выходят из дома, оба чувствуют неловкость за это недавнее проявление чувств. Амен внезапно жмётся к стене, тянет за собой Эву. — Патруль. — В этом городе можно гулять по ночам, господин, — язвит девушка. — Не нужно таиться, мы просто прогуливаемся перед сном. Эпистат с сомнением косится на неё, но кивает согласно и идёт дальше. — Я всё ещё не знаю, что должна сказать душе этой женщины, — торопливо и взволнованно шепчет Эва. — С чего бы ей выдавать незнакомому черномагу своё убежище? — Ты всегда умела изворачиваться, хитрить и лгать, — пожимает плечами Амен. — Неужели ничего не придумаешь? — Я изворачивалась и лгала, спасая свою жизнь! — девушка зло щурится, отходя от него подальше. — У меня будет не так много времени, чтобы рассказывать ей небылицы. Она, может, вообще не захочет говорить со мной, а просто уйдёт. — Ну всё, всё, не злись, Неферут, — эпистат примирительно поднимает ладони. — Сможешь узнать — хорошо, если нет — сам искать буду. Довольно препираться. Идут дальше, Эва держит дистанцию и явно дуется. Она обеспокоена, встревожена и не верит в успешность этой попытки. Она или не удержит Ка без маски, или эта душа вовсе ничего не скажет ей. Исфет, эта женщина без доли сомнений бросилась со скалы, лишь бы не выдать своих, какие слова могут вызвать её доверие? Путь лежит через богатые районы, здесь на каждом шагу установлены факелы в подставках, которые меняют слуги по мере прогорания. Если уважаемым людям, проживающим здесь, придёт вдруг охота прогуляться ночью — их прогулка должна быть удобна и хороша. Идти недалеко. Минуют освещенные улицы, сворачивают в темноту — и вот, в небольшом отдалении, нужный дом. Тело неизвестной женщины, конечно, не понесли в Ибу, мумифицировать и отдавать почести этой покойнице никто не будет. Положили в специально отведённом помещении, а на следующий день — захоронят в общем могильнике, вместе с нищими и бездомными. Амен спокойно подходит к двери, открывает и проходит внутрь, Эва тенью следует за ним. Подавляет порыв сразу же выскочить обратно на улицу от нестерпимой вони. Сколько же здесь покойников?.. Помещение, довольно просторное, уставлено лавками, на манер кроватей. На каждой лавке, обмытое, укрытое белой льняной тканью, лежит тело. Как искать здесь нужное? Амен, ничуть не сомневаясь, проходит в конец помещения, приоткрывает ткань, пристально всматривается в лица. Кажется, его невозможно чем-либо смутить. — Её должны были привезти утром, значит, где-то здесь… Пока эпистат занят, Эвтида старается глубоко не дышать и не слишком смотреть вокруг. — Вот она, — мужчина, наконец, обнаружив искомое. — Работай. Эва подходит к нему, обходя многочисленные лавки, стараясь никого и ничего не задеть. Радуется, что здесь совсем нет света — видеть во всех подробностях тело, упавшее с такой высоты, ей не хочется. — Приступай, — командует эпистат. — Останешься смотреть? — хмуро уточняет Эва. — Не доверяешь? Амен молчит, сложив руки на груди. — Думаешь, она так уж разговорится, тебя завидев? Невольно согласившись с этим доводом, мужчина всё-таки выходит на улицу, оставив дверь открытой. Эвтида несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Когда-то некромантия давалась ей намного легче, чем работа со снами. Когда-то ничего не могло задеть её всерьёз, и упорядочить собственные мысли, успокоить чувства — не составляло для Эвы сложности. Но сейчас она вся — как обнажённая рана: уязвимая, чувствительная, страдающая. Забыть о своём, забыть о своих бедах перед лицом смерти. Ничто не имеет значения кроме этой женщины, безжизненно лежащей на грубой лавке. Кто она? Какие цели и мечты вели её вперёд? Кого она любила, кем была любима? Что ощутила в последние мгновения — страх ли, освобождение? Эва вспоминает голос — жёсткий, уверенный, язвительный. Вспоминает лёгкую походку, изящные движения. Вспоминает, как она, не раздумывая, не издав даже крика, упала в пропасть. Воздух медленно сгущается, по нему бегут серебряные всполохи, и вот — перед Эвой женщина. Сразу понятно, что контакт слабый и будет недолгим — душа совсем прозрачная, но черты лица — резкие, крупные — видны отчётливо. Огромные тёмные глаза, острые скулы, узкие губы. Женщина всматривается в призвавшего её некроманта. Вдруг строго спрашивает: — Почему без маски? — По городу рыщет эпистат, — с готовностью отвечает девушка. — От маски пришлось избавиться, и у нас совсем немного времени. Женщина одобрительно кивает. — Я знала, что кто-то придёт. Этот пёс, — голос становится злым. — Испортил нам всё дело. Мне понадобится замена. Ты пришла помочь? Кто тебя прислал? Эва вспоминает вдруг имя из прошлого, прозвучавшее всего однажды, но другого у неё нет. — Мой наставник. Саамон. Велел ехать сюда, ничего не объяснил. Сказал, разберусь на месте. — Саамон… Не помню что-то у него такой ученицы… — тень женщины пристально вглядывается в лицо Эвтиды. — Но он всегда был скрытным. — Я не знаю, как искать остальных, госпожа, — вдохновенно врёт Эва. — Ходила ночью к скале, думала, встречу кого, но издали заметила эпистата и ушла. — Хорошо. Ты поступила верно. Ищи заброшенную лачугу землепашца в трущобах за рыбным рынком. При ней небольшой сад, а слева… Ка внезапно исчезает. Контакт действительно получился совсем недолгим, но, если бы не было кольца — не вышло бы и такого. Эва аккуратно накрывает лицо женщины тканью. Суд Осириса она не пройдёт, поскольку повинна была в болезнях и смертях, но сейчас девушке почти жаль её. Спешит наружу, к эпистату, что поджидает у открытой двери. — Я слышал, — кивает он. — Идём туда, посмотрим. — Ночью, — скептически уточняет девушка. — Пойдем в трущобы ночью? — Я думал, ты бесстрашная, — подзуживает эпистат. — Ты думал, я дурная. Что за толк идти туда сейчас? В трущобах темно, мы ничего не найдём. — Лучше сейчас, чем днём. Не нужно, чтобы меня там видели. Походим, посмотрим осторожно. Веди, Эва. — Господин, — примирительно говорит Эвтида. — Давай поступим иначе. Завтра, после приёма больных, я сама схожу туда и посмотрю. Визит целительницы никого не удивит. Найду этот дом — вернусь, расскажу тебе. Эпистат размышляет недолго. — Твои слова разумны. Значит, завтра. Пойду с тобой, буду держаться не на глазах, но поблизости. Амену явно не по себе оттого, что он стал так импульсивен, а Эвтида, напротив, уже в который раз являет собой глас здравого смысла. Не спеша, возвращаются домой. Эва погружена в мысли о посмертной судьбе женщины, с которой говорила только что. Незавидная участь её ждёт. Амен думает о том, что лично подтолкнул девушку к преступлению, попросив призвать Ка и поговорить с ней. Понимает, что не чувствует по этому поводу ровным счётом ничего. Молча подходят к лекарскому дому, молча заходят внутрь. Эва направляется к себе, эпистат ловит её за руку, останавливая. — Спасибо, Неферут. Ты очень помогла. Эвтида усмехается: — И от некромантов, выходит, есть толк. И уходит в спальню. Амен провожает взглядом её тонкую фигурку, тоже отправляется спать. Эва вновь просыпается до рассвета. Исфет, да когда же она выспится? Хвала богам, сегодня не мучили кошмары, но сон больше не идёт. Хочется просто поваляться в постели, полениться немного, но кто приготовит приёмную к работе, кто перетрёт в ступке травы, кто отнесет их на кухню и зальёт горячей водой? Нехотя встаёт, умывается водой из стоящей в комнате миски. Одевается неспешно, приводит в порядок волосы и идёт в приёмную. Расставляет обычные свои принадлежности, разворачивает рецепты, которые не слишком хорошо помнит, достаёт нужные коробочки и мешочки. В сознании вдруг брезжит неясная, не до конца оформленная мысль. Эвтида ведь ходила уже в эти трущобы, за рынком. Носила туда самостоятельно составленный сбор в семью, где животами мучились дети. И видела что-то такое… Плуг! Она тогда обратила внимание на занесённый песком и сором плуг рядом с какой-то покосившейся лачугой. При живом хозяине инструмент в таком виде лежать не будет, значит, хозяина там нет. Сходить посмотреть? Эва рассеяно смотрит на свои травы и плошки. С каких пор ей больше всех надо? Хоть вчера и пообещала эпистату, что поглядит, но то днём, когда на улицах полно народу. И вообще, не слишком-то охота действительно нарваться на черномагов. Да и идти собирались вместе. Нужно разбудить его и рассказать, что вспомнила. Но Амен не хотел поднимать шум и лишний раз мелькать. Если черномаги заметят, как он бродит неподалёку — разбегутся и найдут новое убежище. А потом — новое место для ритуала, и продолжат проклинать город. Можно же просто посмотреть одним глазком — что за дом. Может, ей примерещился там плуг — эпистат ничего не найдёт и всех шезму распугает. И вообще, она целительница, её появление где угодно не вызовет подозрений. Решено, нужно сходить прямо сейчас. Очередное импульсивное решение — и, наверняка, неверное, но если сейчас не проверить свои подозрения — грешный плуг будет крутиться в мыслях весь день, отвлекая от работы. Да и идти туда не очень далеко, не как до козопасовой лачуги, и уж точно ближе храма Амона. Она даже успеет вернуться к началу приёма пациентов, если не будет копаться. Мелькает мысль всё же разбудить эпистата и сказать, что уходит, но Эва быстро отмахивается от неё. Она прекрасно понимает, что не сможет просто зайти к нему и выйти: начнёт рассматривать, прислушиваться к тоске, овладевшей сердцем; а потом Амен проснётся, будет задавать свои вопросы, непременно спросит, бесстрашная она или дурная. И ладно просто спрашивать, но он ведь наверняка… Ладно, об этом думать не стоит. Да и что может пойти не так? Эва, приняв решение, быстро собирается и торопится в трущобы. Вообще, трущобы — не совсем правильное название. Живут в тех домах не падшие, не разбойники, просто совсем уж бедные люди. Крестьяне, рыбаки, не слишком удачливые ремесленники. Безобидные, в основном. И, насколько она помнит, заброшенных домов там в достатке. Вот и рыбный рынок. Здесь, несмотря на ранний час, кипит жизнь. Рыбаки уже привезли утренний улов, покупатели вовсю торгуются, среди людей тут и там мелькают многочисленные кошачьи хвосты. В бочках, телегах, тазах и кадушках бьются живые ещё рыбины, разбрызгивая пахнущую илом воду. Эва старается туда не смотреть, ей неприятны эти судорожные, предсмертные всплески и отвратителен запах, здесь царящий. Торопливо минует рынок, обходит его и направляется в сторону домов, виднеющихся чуть поодаль. Идёт быстро и деловито, будто по важному делу. Нужно скорей вспоминать, возле какого дома видела плуг, если будет слоняться туда-сюда бесцельно — это вызовет сплетни и вопросы. Люди здесь очень глазастые. Хижины разные. По каким-то сразу видать, что хозяева давно махнули на всё рукой; а на некоторых — и резьба на ставнях, и цветочки какие-то высажены вокруг, а где-то и травы лечебные. Ага, вот сюда она носила сбор больным детям. Значит, где-то поблизости… Вот он! Покосившаяся, потемневшая от времени хижина, окна накрепко закрыты, ощущается запустение, а перед домом — тот самый плуг. Эвтида топчется, рассматривая дом. — Эй, ты же лекаря помощница? Между заброшенным домом и соседним стоит женщина, внимательно рассматривающая Эву круглыми и жёлтыми, как у птицы, блестящими глазами. Девушка кивает и неуверенно подходит ближе. — Целительница, да. Вот, за травами к реке иду, — Эвтида почему-то чувствует потребность оправдаться, выдумать причину, почему она здесь. — Можешь помочь? У меня ребёнок второй день лежит с лихорадкой, не знаю, что и делать. Женщина выглядит миловидно. Добродушное лицо, глаза эти смешные. Простое платье. Стоит и разговаривает непринуждённо, будто и впрямь живёт тут давно. Когда о ребёнке заговорила — махнула рукой в сторону соседнего дома, а не того, подозрительного. — Посмотрю, конечно, — кивает Эва. — Что сама не пришла к нам? — Так оставить не с кем, — усмехается женщина, разводя руками. И берёт Эвтиду под локоть. И ведёт к заброшенному дому. А в бок Эве упирается нож, появившийся словно по волшебству. — Заорёшь или дёрнешься — выпотрошу, как рыбину, — ласково говорит женщина, уверенно направляя девушку к дверям. Эву окатывает ужас. Ноги, передвигаясь будто сами по себе, несут её туда, где вот-вот захлопнется смертельная ловушка. Она ведь никому не сказала, куда идёт! Дела её плохи, очень плохи. Женщина проталкивает Эвтиду в хижину, закрывает за собой дверь, не отрывая от девушки ножа. Небольшое, ужасно пыльное и тёмное помещение: слева стол и лавка, справа — кучей свалены три топчана такого вида, что Эвтида побрезговала бы даже присесть на краешек, не то, что спать на них. — Садись, девочка, — женщина подводит Эву к грубой деревянной лавке и усаживает, словно куклу. Сама возвышается над ней, придирчиво рассматривая и небрежно поигрывая ножом. Девушка молчит, только испуганно таращится на заострённую сталь, мелькающую в руках этой особы. Дружелюбный, приятный вид уже слетел с неё, будто снятая маска. Мягкие черты лица непостижимым образом заострились, сделались хищными. Теперь Эва ощущает на себе тяжёлый взгляд неподвижных круглых глаз, которые уже совсем не кажутся забавными. — Сказала эпистату, куда идёшь? Кажется, начинается допрос. — Нет, — бормочет Эвтида, спешно пытаясь сообразить, что именно может знать эта черномаг, о чём умалчивать, а о чём не имеет смысла лгать. — Я просто… за травами к реке шла. Тебе деньги нужны? У меня нет при себе. Женщина усмехается. — Необыкновенное совпадение. Скажи-ка мне, что ему известно? — О чём известно, госпожа? Эва старательно изображает испуганную дурочку. Собственно, сильно притворяться не приходится, поскольку она и так испугана донельзя. Амен не знает, где она. И станет ли искать? Могла уйти по своим лекарским делам, или на базар. Они ведь договорились идти ближе к вечеру и вместе. Скоро начнётся приём больных, Нурий точно заметит, что её нет, и наверняка заглянет к эпистату. Только тогда он может заподозрить неладное и отправиться на поиски. Будет ли она жива к этому моменту? — Послушай-ка, девочка, — женщина складывает руки на груди, её голос приобретает угрожающие интонации. — Я бы не советовала тебе... Её реплику прерывает тихий скрип открывающейся двери. Дама с ножом резко оборачивается, Эва с надеждой вскидывает голову: Амен? Кто-то из местных? Хоть кто-нибудь… В хижину входит мужчина: средний рост, бритая голова, замотан в драные обноски. Пришедший непонимающе смотрит на Эву, сжавшуюся на лавке. — Тирия, ты что, вконец одурела? Кто это? Подходит ближе, рассматривает Эвтиду. — Не называй имён, идиот, — шипит женщина — Тирия. — Эта та девчонка-лекарь, за которой я следила, когда услышала, что эпистат в городе. Та, что бегала выхаживать его. Явилась сюда, высматривала, говорит, за травами пришла. Вот и узнаем, что известно охотнику, и он ли сестру прикончил. — Отойдём-ка, — зло шепчет мужчина, дёргая женщину за плечо. Тирия предупреждающе наставляет на Эву нож. — Сиди смирно, не смей поднимать шум. Парочка отходит в противоположный угол помещения, шепчется там, эмоционально, но тихо, слов не разобрать. Эвтида осторожно рассматривает помещение в поисках хоть какого-то средства спастись. Слева — топчаны, справа — стол, больше в комнате ничего нет. Скосив глаза, рассматривает стол. На нём вперемешку свалены пыльные, давно брошенные крестьянские инструменты, видно, что никто не прикасался к ним годами. Эва не знает ни их названий, ни применения, но очень, очень близко к ней, почти возле самых рук лежит он. Серп. Деревянная ручка, покрытый ржавыми пятнами металл. Наверняка тупой. Но ничего более подходящего в качестве оружия просто нет. Но как его взять незаметно? И что она будет с ним делать? Эва не умеет драться, и страха в ней больше, чем грязи в этой комнате. До неё то и дело долетают обрывки реплик: — …зачем привела сюда… — …всё выложит… И то, что заставляет девушку вздрогнуть и покрыться гусиной кожей: — …всё равно ей не жить… Договорившись до чего-то, парочка возвращается и нависает над Эвой двумя мрачными тенями. Вопросы задаёт женщина, мужчина просто стоит рядом, сложив руки на груди. Нужно тянуть время, насколько это вообще возможно. — Итак, приступим. Что известно эпистату? — О чём, госпожа? — робко уточняет девушка. Тирия щурится, слегка склоняет голову набок. — О хвори, о нас, о нашем убежище. Ходил он куда-то позапрошлой ночью? Что ищет, кого расспрашивает? Всё говори. — Но я всего лишь помощница лекаря. Верховный эпистат не докладывает мне, чем занят. Днём он точно где-то ходил, а ночью я не слежу за ним, — Эва отвечает самым жалобным и голоском, какой только может изобразить, не переставая перебирать варианты возможного спасения. Ни одного подходящего. Черномагов двое, она одна и она слаба. Когда же её хватятся? Как скоро поймут, что что-то не так? Как долго Амен будет искать этот дом, и… найдёт ли? Тирия пристально смотрит на неё, будто наблюдая за суетой мыслей в Эвиной голове. — Посмотри на меня. Эвтида неуверенно поднимает взгляд, женщина хватает её за подбородок, приближает лицо и настойчиво ищет что-то в испуганных глазах. — Да ты же… Ты же наша! Ты же черномаг! — быстро оборачивается к мужчине. — Она черномаг! Незримый бог, как она это поняла?.. Тирия отпускает лицо девушки, вновь выпрямляется и командует: — Рассказывай всё. Ясно, что лгать нельзя, но что можно рассказать? — Я была только ученицей, госпожа. Но мой наставник попался, и его казнили, после этого я сбежала в Напату. И теперь учусь лекарскому дело. Решила, что это безопасней. Эва принимает самый честный вид. Тирия взвешивает каждое её слово. — И ты лечила его? — презрительно бросает она. — Лечила нашего общего врага? Того, кто с наставником твоим расправился? — Я хотела отравить, но это было бы подозрительно… — бормочет девушка. — Трусливая шваль! Женщина резко, наотмашь бьёт Эву по лицу. Эва стонет, склонив голову. Щека горит, как от ожога, нижняя губа начинает наливаться и кровоточит. Больно и обидно. Сколько ещё её будет лупить и унижать каждый, кто считает, что у него есть на это право?.. — Да она же спит с ним, — подаёт голос мужчина. — Посмотри, влюблена, как кошка. Тирия недоверчиво косится на него, потом вновь буравит Эву тяжёлым взглядом круглых глаз. — Твоя правда, — неверяще выдыхает она, кривя брезгливо губы. — Спит с Верховным эпистатом. Девчонка-черномаг. Вот потеха. Она слегка наклоняется и, с каким-то садистским удовольствием ведёт по щеке девушки кончиком ножа, надавливая чуть-чуть, чтобы только выступила кровь. Голос её становится ласковым, пугающе-приторным: — Думаешь, если ноги раздвинешь перед ним, пощадит тебя? Думаешь, ты первая такая? Эва морщится и с трудом держится, чтобы не заплакать. Дрожат сжатые в кулаки руки, ей так страшно, что не хватает воздуха. — Но это дело твоё, — продолжает Тирия, любуясь оставленной на хорошеньком личике царапиной. — Полюбила, спала с ним — что мне за печаль. Ты на вопросы отвечай. Эвтида боится сказать хоть что-то. Эти двое каким-то образом видят её насквозь, наверняка, они онейроманты — и очень сильные — таких почти невозможно обмануть. Девушка, всхлипывая, признаётся: — Знаю, что эпистат просил у номарха отряд меджаев в помощь. А позавчерашней ночью точно куда-то ходил, вернулся под утро. Но он не раскрывает мне своих планов. По её щекам вовсю текут слёзы, смешиваясь с кровью, Эва уже не верит в возможное спасение, но надеется хотя бы рассказать поменьше. Мужчина с женщиной переглядываются. — Значит, это он сестру прикончил, — зло шепчет Тирия. — И место наше вычислил, и ритуал сорвал. В ярости она хватает Эву за волосы надо лбом, сжимает, грубо тянет. — Говори, что ещё знает эпистат! — Он ничего не говорил мне! — Эвтида срывается на крик от боли и страха, она уверена, что ей перережут горло ножом прямо сейчас. Ещё один хлопок по щеке. — Тихо! Мужчина, равнодушно наблюдающий, снова подаёт голос: — Нет смысла её беречь. Она точно что-то знает. Спрашивай нормально, Тирия. Женщина злится, вновь оборачивается к нему. — У нас нет времени копаться с ней! Другой дом нужно искать, новое место для ритуалов. Посмотри на неё! Она просто постель ему греет, думаешь эпистат подобной девке важное что расскажет? Мужчина пожимает плечами. — Пару пальцев сломать — много времени не займёт. Тирия начинает суетиться, она мечется по комнате, ерошит волосы, нервно трёт ладонями лицо. — Начнёшь калечить её — воплями весь город соберёт, — вдруг останавливается она. — Ладно, пробуй сам. Я выйду, понаблюдаю. Идёт к двери, бормоча себе под нос: — Крестьяне эти бродят вокруг, так и норовят сунуть нос… Дверь протяжно скрипит и закрывается за её спиной. Мужчина подходит ближе. Эва сжимается, судорожно сцепив пальцы. Она боится смотреть на него. Даже Амен не пугал её так сильно. Мужчина присаживается на корточки, спокойно заглядывая ей в глаза, похлопывает ладонью по колену. — Послушай. Я знаю, ты испугана. Но сейчас у тебя всего два пути, и ты должна с этим смириться. Можешь умереть быстро и безболезненно — я умею так убивать. А можешь испытать перед смертью боль — очень много боли. Он говорит медленно, терпеливо, и это необыкновенное спокойствие ужасает Эву намного сильнее, чем неприкрытая агрессия Тирии. Ничего не поможет. Никакие уловки. Её начинает бить мелкая дрожь. — Я… Всё скажу, — тихо шепчет девушка. — Умница, — кивает мужчина и поднимается. — Как эпистат Амен узнал, где именно проходит ритуал? — А могу тоже задать вопрос?.. Раз уж ты всё равно меня… — Задавай, — черномаг лениво прохаживается рядом с Эвой, иногда поглядывая на дверь. — Может быть, я даже отвечу. — Зачем всё это? Зачем проклинаете город? Обычные ведь люди мрут, даже не охотники… — Зачем? — мужчина останавливается, вперяет в Эву взгляд, приподнимает брови. — Ты не понимаешь? Эва молча болтает головой. — Глупая девочка… Нас годами уничтожали ни за что. Фараон договорился с десятком жрецов, которые ломят огромную цену за работу — и несут ему треть с каждого заказа. За это нас убивают. За чью-то непомерную жадность, — черномаг объясняет это так же спокойно и терпеливо, как говорил до этого. Наверное, он и её прирежет с таким же непроницаемым лицом. — Пока продолжается охота, хворь тоже продолжится. Всё просто. Теперь на мои вопросы будешь отвечать ты. И не пытайся врать. Он снова принимается рассеянно прохаживаться рядом, чаще поглядывая на дверь и плотно закрытые окна, чем на Эву. Она лихорадочно соображает, что же сказать. Признаться, что сама привела Амена к скале — этот человек разозлится и сделает ей больно. Но ничего придумать девушка не успевает — где-то неподалёку от дома слышится приглушённый, быстро оборвавшийся вскрик. Мужчина весь напрягается, вытягивается, будто становится выше ростом, достаёт откуда-то из-под лохмотьев кинжал. Отворачивается от Эвтиды, пристально смотрит на дверь. Эва, неимоверным усилием заставив двигаться своё окаменевшее от страха тело, стягивает со стола серп, медленно встаёт. Она не воин и сражаться не умеет, и не чувствует силы в трясущихся руках, но не ждать же, пока ей перережут глотку, точно козе? Прижимает руку с серпом ближе к телу, чуть отводя назад — чтобы не сразу заметил. Черномаг резким движением оборачивается к ней. — Эпистат знает, где ты? — Знает, — уверенно отвечает девушка. — И скоро он придёт за мной. Мужчина, сразу растеряв невозмутимость, быстро надвигается на Эву, сжимая кинжал. Следующие несколько мгновений кажутся ей долгими, будто несколько часов, но всё происходит стремительно. Она испуганно и неловко взмахивает рукой с зажатым в ней ржавым серпом, никуда особенно не целясь; изогнутый металл попадает мужчине ровно между шеей и плечом; Эва дёргает серп куда-то вбок и к себе, разрывая кожу на его шее, как старую тряпку; одновременно шарахается назад. Из разорванной артерии бьёт кровь тугой струёй, орошая девушке лицо, шею, грудь; она спотыкается о лавку позади себя, с грохотом и криком падает на спину, изворачивается, вскакивает на ноги, не чуя боли в ушибленной спине. Черномаг, пытаясь зажать рану одной рукой, второй — с кинжалом — слепо машет в её сторону, явно собираясь прибрать Эву с собой в Дуат. Удар в дверь. Дверь остаётся висеть на одной петле. В проёме стоит эпистат с побелевшими от ярости глазами. В один миг он оказывается рядом с истекающим кровью мужчиной, обхватывает его шею сзади и с чудовищной силой бьёт головой о ближайшую стену. Раздаётся влажный звук — то хруст, то ли треск; тело черномага валится на пол безжизненной кучей. Амен бросается к Эве. Лихорадочно ощупывает её, пытаясь понять, где рана, почему столько крови. Оттирает ладонью испачканную шею, заглядывает в огромные, затмившие весь мир, глаза. Понимает, что она цела. Она цела. Прижимает к себе так, что девушка и шелохнуться не может, ещё немного — и рёбра треснут. Эта картина навсегда останется выжженой в его памяти: Эвтида, стоит, покачиваясь, с серпом в руке, залитая кровью. А напротив неё — враг. А он едва не опоздал. — Ничего, ничего… — шепчет Эва непослушными, занемевшими вдруг губами. — Это не моя кровь. А перед глазами всё темнее, а дрожь всё сильнее, а ноги держат всё хуже — и девушка обмякает в руках у эпистата, теряя сознание. Тихо брякает, выпав из ослабевшей руки, её неказистое оружие. Амен не сразу понимает, что она в обмороке. Он ещё какое-то время стоит, не размыкая объятия, не помня себя от страха за Эвтиду и мысленно клянётся, что никогда больше не обидит её, и никто в целом мире не обидит. Потому что совершенно незаметно девчонка-шезму, законная добыча, воровка и преступница — превратилась в нечто настолько драгоценное, что невозможно и высказать. Нет таких слов. У него их точно нет. Заметив, наконец, что девушка необычайно тиха, осторожно отпускает её — и тут же подхватывает на руки, поскольку она начинает оседать на пол. Не глядя на мёртвое тело черномага, выносит Эву из дома, чуть было не ставшего местом её гибели. Приходит в себя она достаточно быстро. Открыв глаза, не понимает, где находится — чужой дом, чужая постель, чужая женщина рядом. Не женщина даже — почти старушка. Глаза густо подведены краской, на голове явно парик, достаточно простой, и уже изрядно истрепавшийся. — Очнулась, дитя? — ласково спрашивает женщина. — Не пугайся, мужчина твой велел присмотреть за тобою, сам ушёл поспешно. Девку какую-то увёл с собой, но сказал, вернётся вскорости. Голос у старушки тихий и добрый, и сухой, и немного трескучий, будто камушки пересыпаются. Эва ничего не понимает, но успокаивается, осознав, что находится в безопасности. — Какую девку? Куда повёл? — хмурится она. — Та он же девку ту, что брошенный дом заняла, кулаком по голове пригрел, мужикам скомандовал присматривать. Все высыпали поглазеть, ну и я, конечно, тоже. Видела, как вынес тебя на руках, причитал всё что-то, приговаривал, чуть не плакал. Здоровый такой, а нежный, что щенок. Эва не уверена, что всё понимает правильно. Амен? Едва не плакал? Да он не заплачет даже, если ему обе руки оторвать наживую. Старушка продолжает: — Мой-то дом напротив как раз, он сразу подошёл, велел присмотреть за тобой и успокоить, как очухаешься. Занёс, в кровать уложил, да бережно так, — прижимает к груди сухонькие кулачки и умильно закатывает глаза. — Жена ему поди? Что ж злодеи те хотели от тебя? Не прерывая своей речи, женщина обмакивает тряпицу в стоящую рядом плошку с водой, отжимает и утирает Эве лицо и шею. — Денег, — хрипло отвечает Эвтида. — Денег хотели. — Ай, ироды, — возмущается старушка. — Вот рожи немытые, чего творят, пусть покарают их боги! Эва прикрывает глаза. Она ждёт Амена.