Пожелай мне хорошей охоты

Эвтида не знает, сколько времени лежит так, то проваливаясь в сон всего на несколько мгновений, то просыпаясь. Иногда её начинает бить дрожь, иногда — сами собой текут слёзы. Кажется, день уже должен был закончиться, но солнце едва подходит к зениту. Добросердечная старушка — она назвалась Ирби — утешает Эву, пытается развлечь своей болтовнёй, утирает тряпицей с лица кровь, больше размазывая её. Саднит царапина на щеке, пульсирует разбитая Тирией губа, во рту ощущается металлический привкус. Возвращается, наконец, Амен, застыв в проёме безмолвным изваянием. Ирби, понимающе покивав, выходит. Мужчина присаживается на кровать, в его глазах — боль и сострадание. — Очнулась, Эва? — тихо и ласково спрашивает он. — Работу мою за меня сделала, чуть к Анубису не ушла. Что же не разбудила, не сказала, куда собралась? Девушка мотает головой. — Сама не знаю, почему, — говорит хрипло, едва слышно. — Хотела поглядеть просто, а потом тебе рассказать. И вот, что вышло… Амен осторожно убирает с её лица липкую от чужой крови прядку. — Сможешь идти, моя бесстрашная Неферут? Эва не верит глазам и ушам. Никогда она не видела эпистата настолько мягким. — Смогу. Только чумазая вся. Он выходит ненадолго, возвращается с тонкой накидкой в руках. — Одолжил у Ирби. Дал бы свою, но без неё ушёл. Сразу понял, куда направилась. — Как нашёл меня? Эвтида осторожно встаёт с постели. Голова немного кружится, в теле ощущается слабость, будто она с утра в поле работала. Амен набрасывает ткань ей на плечи, надевает капюшон, завязывает удерживающие его верёвочки. — Так же, как всегда тебя находил, — усмехается он. — Будто вело что-то к этому дому. А там смотрю, плуг — значит, вот она — хижина землепашца. Девка какая-то рядом ошивается. Увидела меня, задёргалась, заметалась, я к ней. Оттащил подальше, она и не противилась. Лгать пыталась, но я в ней черномага сразу разглядел. Эва понимающе кивает и идёт к дверям. — Нужно оставить Ирби монетку за хлопоты и накидку. — У меня нет при себе, — как-то растерянно отвечает Амен. — И о деньгах за украденный пирожок ты что-то так не беспокоилась. Девушка молча выходит из спаленки. Если он не понимает разницы, о чём с ним вообще говорить?.. На воздухе Эвтида быстро приходит в себя, она достаточно шустро идёт к дому, придерживая капюшон глубоко на лице, чтобы не пугать горожан своим окровавленным видом. Старается не думать о произошедшем и не думать вовсе. При одном только воспоминании об угрозах, обо всём этом ужасе, её начинает подтряхивать, а перед глазами слегка плывёт. Она мечтает скорее добраться до дома, отмыться и лечь. Сегодня больные как-нибудь не умрут без неё. Амен идёт рядом. В его мыслях царит непривычная кутерьма. Его не отпускает испуг за Эву; его раздражает, что она сделала всё за него; его пугают собственные чувства к ней. Нет, чувства были. Были. Но только сегодня он понял, осознал их силу. Она спасла сама себя. А если бы нет?.. Страшно представить, сколько всего могло пойти не так. Амен возвращался в хижину, смотрел на тело. Девушке очень повезло. Несказанно, удивительно повезло. Если бы её неловкий удар пришёлся чуть правее — серп угодил бы черномагу в плечо, и он успел бы её прикончить. Проснись и приди Амен чуть позже — та женщина вернулась бы в дом, когда у Эвы уже не осталось бы сил защищаться. Могла не уличить момента взять серп или не решиться на это. А если бы серпа в лачуге не оказалось вовсе?.. Воображение против воли рисует страшную картину: он входит в покинутый дом, видит искалеченное мёртвое тело Эвтиды на грязном полу — и от этого видения его пронизывает парализующий ужас. Ужас, подобного которому не испытывал уже двадцать лет — с того дня, когда на его глазах расправились с родителями. Гадкий голос шепчет ему в мыслях: «Что не так? Ты ведь этого и желал. Догнать, овладеть, отомстить, покарать.» Нет. Всё это было наносное. Сам себя убеждал, да так сильно, что поверил. Чувства отрицал. Не мог же он, Верховный эпистат, так привязаться к шезму поганой? Оказалось, мог. Видно, судьбой, богами была назначена ему именно она — другого объяснения нет. Достигнув дома, Эва сразу направляется к купальне, оборачивается к эпистату. — Амен, — ей всё ещё неловко звать его по имени. Кто он и кто она? — Прошу, принеси из моего сундука платье — любое. Не хочу в дом идти в таком виде. Напугаю всех. — Принесу, Неферут. Она идёт отмываться, эпистат заходит в дом. К нему сразу кидается Нурий с перекошенным лицом, начинает расспрашивать и обвинять. Ещё один бесстрашный… Бесцеремонно отодвигает паренька со своего пути, говорит, что Эвтида цела, а остальное — не его ума дело. Проходит в уютную маленькую спальню, куда назойливый парень побоялся за ним проследовать. С лёгким чувством неловкости открывает сундук. Как это похоже на Эву — в сундуке всё вперемешку. Платья, какие-то подвески, бусы, украшения в волосы, ароматные мешочки. Сундук разделён перегородкой на два отделения — правое — основное, и левое, совсем небольшое, для ценностей. И вот в правом кавардак, а в левом лежит всего одна вещица, завёрнутая в знакомую Амену, очень аккуратно сложенную ткань. Он чуть прикасается пальцами и чувствует через материю серебряного скарабея. Там, отдельно от всего остального, бережно завёрнутое, лежит ожерелье, что он подарил ей, ещё не до конца вспомнив. Эпистат вновь чувствует болезненный укол в сердце, достаёт из кучи вещей платье наугад — и поспешно выходит. В коридоре Нурия уже нет — парень наконец занялся своими прямыми обязанностями — принимает пациентов. Амен идёт к купальне и стучит в дверь, сжимая в руках платье. Слышен тихий всплеск, небольшая пауза — и девушка открывает дверь, замотаная в тонкую льняную ткань. Мужчина старательно отводит глаза. Эва берёт из его рук сменную одежду и чуть отступает назад. — Останься со мной. Это не похоже на просьбу, она, скорее пытается командовать. Амен смотрит в золотые глаза, как змея, ведомая дудочкой заклинателя, внутри всё сжимается от острого желания. Нервно дёргает головой, прикрывает дверь и уходит. Великий Ра, он отдал бы всё, за то, чтобы остаться. Прижать её к себе, развернуть ткань, так соблазнительно прильнувшую к мокрому телу, и целовать, целовать, срывая стоны с её губ. Но эпистат уже всё для себя решил. Он уедет отсюда, как только станет понятно, нет ли новых заболевших — после полнолуния, стало быть. Уедет, дав Эве шанс на спокойную жизнь, которую она заслужила, как никто. Уедет, проложив между ними все египетские земли, оставив в этом городе своё сердце. Не нужно всё усложнять. Не нужно её трогать, не нужно даже смотреть. Смириться, что нашёл её, чтобы отпустить. А сейчас он пойдёт в дом номарха, где в славном маленьком подвале, в котором обычно хранят кувшины с молоком и вином, дожидается его, связанная, женщина черномаг. Тщательно вымывшись, Эвтида одевается и идёт в дом, облачённая в короткое ночное платье, которое принёс ей Амен, не рассмотрев, что именно взял из сундука. Сегодня она не найдёт в себе сил принимать пациентов, ляжет в постель и проспит, наверное, несколько суток. В коридоре, растолкав больных, к ней бросается Нурий. Злится, негодует, требует объяснений. Девушка устало увлекает его в свою спальню, садится на кровать, объясняет, что гнусные черномаги хотели вызнать планы эпистата, для чего и уволокли её к себе в логово. А сейчас она плохо себя чувствует и просит его заменить её на приёме. Нурий подходит, обводит подушечкой пальца царапину на её щеке, крепко обнимает девушку. — Теперь ты пострадала из-за него… Отдыхай, сколько нужно, Эва. Я возьму твоих больных и всё за тебя сварю. Едва дождавшись, пока друг выйдет, Эвтида ложится и засыпает мгновенно. Она спит, пока Амен занят пытками Тирии. На самом деле, шезму достаточно быстро рассказала всё, но эта падаль обидела его Эву, и поэтому несколько раз эпистат делает вид, что не расслышал признаний. Впервые он с трудом удерживается от того, чтобы не изувечить черномага просто так, и не прирезать на месте. Но справедливая кара не должна превращаться в личную расправу, да и горожане имеют право знать, кто повинен в их горестях. Договаривается с номархом, который готов организовать казнь уже завтра, возвращается в лекарский дом, быстро смывает с тела кровь. День клонится к закату. Эпистат внезапно не понимает, чем ему заняться. Письмо фараону следует написать после казни, когда дело будет окончательно решено. Собираться в дорогу — слишком рано. Ещё ведь нужно убедиться, что в городе не осталось других шезму, проводящих ритуал, а это будет ясно только через две недели. Амен не привык быть не занятым ничем, он заходит в приёмную комнату Эвы, подходит к столу, на котором аккуратно расставлены миски, ступка для трав, сами травы в мешочках. Разворачивает лежащий здесь папирус, усмехается. До приличного письма ей ещё далеко, но только упрямец не отметил бы огромных успехов. Вспоминает, как Эвтида зашивала здесь мальчишке рану, как спокойно и ласково разговаривала с ним при этом. Взбалмошная, неразумная, дурная — была такой, но изменилась до неузнаваемости. Или позволила себе, наконец, быть настоящей. А он явился и снова всё испортил. Чтобы не бездельничать, идёт в трапезную, где ужинают паренёк и старый лекарь. Кухарка быстро ставит миску и ему. Достаточно сложно спокойно есть под гневными взглядами, но Амен видал и не такое. Забавно, что ни наставник девушки, ни друг не пытаются ничего выспросить, свято веря, что не чину им задавать ему вопросы. Поужинав, спрашивает, нет ли чего-то, в чём он мог бы помочь, и совершенно не удивляется, получив два отказа. Значит, можно, наконец, оставить за спиной этот день, полный волнений и горестных мыслей. Проходит мимо спаленки Эвы, останавливается на миг, преодолевая желание заглянуть к ней, и уходит к себе. Засыпает и спит без снов, в отличие от девушки, которая снова пребывает во власти кошмаров. Ей снится нож у горла и окровавленный ржавый серп; и отряд охотников, прибывший внезапно; и злые глаза, круглые, как монетки. Просыпается, когда уже стемнело, вновь вся мокрая и дрожащая. Служанка, работающая в доме лекаря, не принесла ей огня, не зажгла светильники, наверное, не желая беспокоить. Но Эва не любит темноту, ей тревожно, ей одновременно душно и зябко. Ей хочется тепла, не хочется быть одной. И она встаёт, повздыхав и поколебавшись недолго, идёт туда, где спит человек, перевернувший её жизнь. Сейчас ей всё равно, что там живёт в его душе, всё равно, сколько крови на его руках, он просто нужен. Заходит без стука в просторную спальню, вдыхает полной грудью запах граната, поселившийся здесь с его появлением, подходит ближе. Амен резко садится, словно разбуженный одним её присутствием, окидывает взглядом и прячет лицо в ладонях. В коротком ночном платье, с распущенными волосами, укрывшими её, как покрывало, такая красивая, такая желанная… Зачем она пришла? Он ведь уже решил не усложнять, покинуть её, вырвать её из сердца и мыслей. Девушке сейчас просто тяжело после случившегося, она испугана, ей хочется поддержки, которую он не в состоянии дать. Из последних сил цепляясь за своё решение больше не трогать её, просит: — Уходи к себе, Эвтида. Она же, будто и не слыша этих слов, продолжает спокойно стоять, глядя на него. Напугать её? Приказать? Незримый бог, да как он вообще может повлиять на неё, всегда такую упёртую?.. Твердо смотрит в глаза, добавляет стали и уверенности в голос: — Я велел тебе уйти. — Я никогда тебя не слушалась, — возражает Эва. У неё разорвётся сердце, если он её прогонит. Но он не прогонит. Сейчас она видит его насквозь, она видит, как он внутренне дрожит от потребности обладать ею. И смело подходит, эта девушка, эта маленькая жертва, обретшая над ним власть, подобную божественной, и кладёт руки ему на плечи. И усаживается к нему на колени, а он с готовностью её обнимает и прикрывает глаза на миг, а когда открывает, в них отражается такое желание, что у Эвы всё замирает внутри. Она трётся о его щеку, как кошка, ведёт носом по скуле к виску, ласкается и растворяется в таких нужных объятиях, легко, заигрывающе целует крепкую шею и плечо, давая понять, зачем именно пришла. — Эва… Уеду ведь скоро. Я не должен… — бормочет Амен. Его решимость тает очень быстро, так же, как тает он сам под её руками. — Но ты хочешь. Как и я, — шепчет девушка, не отрывая губ от его кожи. — Хочу, — соглашается эпистат и сдаётся. И укладывает её на свою постель, и целует, жадно и глубоко, со всей страстью, которая только и ждала выхода. Эвтида отвечает на поцелуй с тем же пылом, закидывает руки на его плечи, прижимает к себе, изнемогая от желания ощутить его ближе. Амен проводит языком по её шее, по тонкому плечу, наслаждаясь сладким, медовым ароматом, чуть нервно дёргает вниз лямки платья, открывая грудь, прижимается к ней губами. Кружится голова, почти как тогда, в Фивах, но ведь сейчас никакого дурмана не было. Эвтида вся — как дурман для него. Она — его погибель, и она же — благо. И ничто не имело над ним такой власти. Никогда. Эва судорожно выдыхает и выгибается, когда он обводит языком сосок и втягивает в рот. Нетерпеливые поцелуи и близость его тела заставляют её забыть обо всех ужасах и страхах, они прогоняют тьму, свернувшуюся клубочком в потаённых уголках души. Его горячие руки ласкают грудь, сжимают талию, скользят по бёдрам; его губы, надолго задержавшись на груди, медленно спускаются ниже, провоцируя всё новые стоны. Он рисует влажные узоры языком на золотистой коже её живота, обводит впадинку пупка и осторожно разводит её ноги. Эва сдавленно охает, когда он прижимается к ней губами, она смущена, и не ожидала подобного. Но смущение быстро проходит, и девушка протяжно стонет, и приподнимает бёдра и зарывается пальцами в его мягкие волосы, слегка сжимая их. Он подключает к ласкам пальцы, девушка теряется в ощущениях, всё это кажется ей нереальным. Удовольствие нарастает и туго закручивается, и сжимается в одну точку, которая, ярко вспыхнув, пробегается пламенем по всему телу. Расслабляя и отпуская. Амен приподнимается, обхватывает ладонями её лицо, покрывает его медленными, спокойными поцелуями. Ему хочется сказать ей столь многое. Ему хочется назвать Эву своей, но может ли он?.. Имеет ли на это право, если собирается покинуть её навсегда? Мягкие губы; длинные ресницы, отбрасывающие тень; глаза невозможного золотого цвета. Вся эта красота принадлежит ему лишь сейчас, у него есть лишь это мгновение, чтобы любить её. Вновь прижимается к приоткрытым губам, облизывает их и покусывает, а она, совсем разнежившись, трепетно отвечает на его поцелуй. Амен осторожно опускается на неё, опираясь на локти, она выгибается ему навстречу, готовая к близости, которой желает не меньше него. Он хрипло выдыхает, овладев ею; он учится быть нежным, быть неторопливым, хочет продлить удовольствие — своё и её — насколько это возможно. Девушка утыкается носом в его шею, оставляет на ней поцелуи, прерывающиеся сбивчивым дыханием и тихими стонами, которые звучат прямо ему в ухо. Амен чувствует, что сейчас она принадлежит ему — не только телом, но и всем, что составляет её суть. Отдаёт своё тепло, вручает своё сердце — наивно, доверчиво и без капли сомнений. Мягкие, ритмичные толчки уносят Эву в никуда, заставляют забыть обо всех невзгодах. Ей удивительно хорошо, она растворяется без остатка в ярких эмоциях, в упоительной близости с ним. Ей быстро становится недостаточно этих осторожных движений, и она крепко обнимает его ногами, безмолвно прося большего. Больше огня, больше жизни. Мужчина безошибочно угадывает её желание, двигается быстрее и жёстче, отпуская себя. Девушка стонет громче, царапает кожу на его спине, выгибается, стремясь стать ближе, прижаться к нему теснее. Внизу живота вновь собирается жар, стоны резко обрываются; Эва быстро дышит, судорожно цепляясь за его плечи, концентрируется на ощущениях, и… Её тело напрягается, вытягивается. Поджимаются пальчики на ногах. И следом — тёплая, расслабляющая волна. Она дрожит, она рассыпается на множество осколков, она осыпается мягким пеплом на его руки, сгорая и возрождаясь. Амен накрывает её губы своими, торопясь поймать последний, самый сладкий стон. Ещё несколько тягучих толчков — и его уносит волна удовольствия вслед за ней. Нехотя покидает её тело, ложится рядом, тесно притягивая девушку к себе. Она дышит куда-то ему в шею, он поглаживает её спину лёгкими движениями. Они оба поражены остротой и глубиной собственных чувств; осознавая, что это не обыкновенное плотское влечение, а нечто, куда более глубокое и столь необходимое обоим. Это невероятное единение сердец, это щемящая нежность, от которой некуда деться. И глухая тоска из-за неминуемой разлуки. — Поезжай со мной, моя Неферут, — решается попросить Амен. — Куда? — равнодушно уточняет девушка. — В Мемфис? И как я буду жить там? Ходить и оглядываться в страхе, что охотников твоих повстречаю? Или в доме своём запрёшь меня? — Всё решу, Эва. Скажу всем, что ошибся, что не черномаг ты. А сбежала потому, что испугана была. — Ну да. Так испугана, что накачала эпистата снотворным, которое легко могло убить, стащила фараонский подарок и заколола честно пойманных шезму. Амен молчит. Что тут скажешь? Она права во всём. — И что будет, — продолжает девушка. — Если до фараона дойдут слухи, с кем именно ты живёшь? — Казнят обоих. — Поэтому ты должен уехать. А я должна остаться здесь и быть полезной. Эпистат в который раз диву даётся, какой она стала разумной. Её решительный настрой сбивается, голос вновь становится робким, когда она задаёт ему вопрос: — Ты помнишь Исмана? — Помню, Эва. Шезму убили, как и говорил. Он ночью к реке пошёл и увидел то, что для его глаз не предназначалось. С ним и расправились сразу. Вытащил это на допросе. С её сердца слетает незримый камень, что лежал там все эти месяцы. Не сам, он не сам… И убийцы его мертвы. — Я тоже спрошу, ответь честно: ты в дом мой залезла тогда? — А кто ещё бы решился? Мне накидка нужна была. Думала, на заказ пойду, а меня не взяли. — Штаны мои зачем прихватила? — Понравились, — в её шёпоте слышится улыбка. И Эвтида мирно засыпает, спит спокойно и без снов. Амен же мучается, рассматривает её лицо в неясном свете масляных ламп, размышляя, как бы он поступил, если бы она всё же пошла на тот заказ. Утро наступает быстро. Оно нахально заглядывает в окна, открытые навстречу новому дню; оно будит игривыми лучами девушку, сладко спящую в постели своего уже-не-врага. Проснувшись, Эва сладко потягивается, недолго любуется опущенными белыми ресницами и безмятежным видом спящего Амена. Сердце сладко щемит от нежности и боли. Похоже, боль — это то, что всегда будет идти с ними рука об руку, сопровождать их… отношения? Какие отношения, побойся богов, — мысленно твердит она себе. Но можно же помечтать? Помечтать, что он не уедет, и они будут просыпаться вот так — вместе — ещё долгое, долгое время. Амен, будто почувствовав её взгляд, открывает глаза — чистейший хрусталь. Несколько мгновений рассматривает её — такую хорошенькую, сонную, тёплую, свою — и тянет к себе, не говоря ни слова. Кажется, одно её присутствие возбуждает его настолько, что он не может этому сопротивляться. Целует медленно и с чувством. Проходится горячей ладонью по её телу — от груди до бедра и обратно. Неторопливые поцелуи, уверенные ласки — и вот он уже снова на ней и в ней. Сегодня всё ощущается не так остро, как минувшей ночью, удовольствие подкрадывается на мягких лапах, опрокидывая Эву в уютную бездну блаженства. Эвтида, совершенно размякшая и абсолютно не готовая работать, идёт в купальню. Ей необходимо прийти в себя, и прохладная вода должна этому поспособствовать. Омовение, действительно, бодрит, можно начинать день. Всё, как обычно. Порошки, отвары и настойки. Рецепты, пациенты, записи. Но состояние совершенно иное, не такое, как обычно. Ей хорошо. Она частенько слышала от влюблённых женщин, готовых делиться своими чувствами со всем миром, как поёт душа, как накрывает волшебное чувство спокойствия и тихой радости. Не верила. Думала, что хорошего — поглупеть так и быть зависимой от другого? Поняла теперь. В теле будто цветы распускаются, а голова — лёгкая-лёгкая. Пациенты сегодня несложные и немного их. В основном, животы больные да небольшой жар. Закончив с приёмом, девушка пересчитывает вырученные деньги и делает записи. — Эва? Оглянувшись, видит на пороге эпистата. Он стоит, прислонившись к косяку плечом, серьёзен и невозмутим, как и обычно. — Ты закончила? — Почти, — девушка немного растеряна. Она не понимает, как теперь вести себя с ним. — Какое-то дело ко мне? — Дело, — усмехается Амен. — Скоро казнь. Приходи на площадь. И уходит, ни слова больше не сказав. Эвтида злится. Пришёл про казнь сообщить — и только? Утром ещё жался к ней, ласкался, а теперь снова ведёт себя, как чужой. Может, придумала себе лишнего? Зачем тогда с собой звал? А чего бы не позвать, если всё равно поехать с ним она не сможет. Ещё казнь эта. Не слишком-то хочется смотреть. Эва заканчивает записи, как попало. Она раздосадована и не может собраться, перо валится из рук, на папирусе множатся кляксы, вместо нормальных иероглифов опять какие-то кривулины. Ладно, в Дуат всё это. Нужно идти. Девушка подходит к площади, дивясь, сколько народу собралось поглазеть на казнь. Настроение у людей легкомысленное. Горожане болтают, переталкиваясь локтями, кто-то щёлкает орешки, кто-то попивает хек из кувшинчиков. «Нашли развлечение. Других дел, что ли, нет у них?..» — думает Эва, с сердитым видом проталкиваясь вперёд. Амен, наверняка, будет искать её, и останется недоволен, если не найдёт. В первом ряду, прямо перед помостом, сидит нескладный лысый номарх, увешанный побрякушками, как танцовщица из дома любви. Сидит с комфортом, в кресле, его обмахивают опахалами две хорошенькие девушки, явно слишком юные для него. Номарху подносят вино и медовые пирожные, он ест и пьёт с таким видом, будто пришёл на праздник, не на казнь. Эве неприятно на него смотреть, она отходит подальше и обращает внимание на наспех сколоченный за ночь помост. Она никогда не была на казнях, только сплетни слышала о том, как Верховный эпистат людей режет. Но того человека, который сегодня здесь умрёт, ей совсем не жаль. На помост поднимается Амен. На него обращены сотни глаз, но он к этому привык, смотрит поверх голов со своим обычным, отстранённым выражением лица. — Жители Напаты! Он говорит не слишком громко, поэтому шепотки и разговоры быстро прекращаются. На площади воцаряется тишина. — Ваш город терзала чёрная хворь. Виновница найдена. Женщина черномаг, которая насылала на город проклятие, проводя свои поганые ритуалы. Сегодня она будет казнена. Коротко, и по делу. Горожане начинают галдёж. По большому счёту, почти никто из них прежде не верил, что хворь — это проклятие. Думали, кара богов, думали, обычная эпидемия. Но шезму? К ним в этом городе всегда относились с лояльностью. До нынешнего момента. Амен равнодушно рассматривает толпу, вскользь мазнув взглядом по Эвтиде, кивает меджаям, собравшимся поодаль. Несколько человек отделяются от толпы, уходят, возвращаются уже с приговорённой. Тащат её под локти, сама идти она, похоже, не может. Всклокоченная, окровавленная, на ней нет живого места. Простое светлое платье, украшенное вышивкой, пестреет бурыми пятнами. Тирию втаскивают на помост, как мешок, крепят связанные руки к столбу. Амен подходит ближе, достаёт клинок. Приподнимает её голову за волосы. Эва леденеет, когда видит лицо. Оно почти нетронуто. Почти. На щеке рана, повторяющая её собственную царапину, но куда глубже. Глубже настолько, что края раны разошлись, а щека распухла. По коже Эвтиды пробегает холод, когда она понимает, что он сделал. Это за неё. В ещё больший ужас её повергает то, что она сама чувствует по этому поводу какое-то злое удовлетворение. Тирия закатывает глаза, сфокусировать взгляд не может, да и вряд ли она в сознании. Эва переводит взгляд на Амена, который так и стоит, придерживая голову женщины за волосы, будто давая возможность горожанам — и ей — рассмотреть во всех подробностях состояние приговорённой. Он смотрит в упор на Эвтиду. Смотрит сверху вниз, как карающее божество, глаза привычно прищурены, смотрит жёстко, ожидая её реакции. Эва медленно, чуть заметно кивает, давая понять, что увидела и поняла. Он повторяет её жест и только после этого заносит клинок. На помост брызжет кровь. Амен брезгливо разжимает кулак, вытирает ладонь о накидку, спускается с помоста и уходит. Его работа здесь закончена. Связанная женщина хрипит и бьётся в путах. Никто не ощущает сочувствия. Эвтида смотрит казнь до конца, понимая, что в ней что-то безвозвратно умирает. Женщина-черномаг затихает, толпа расходится, Эва возвращается домой. Приёма пациентов сегодня уже не будет, Климен всё так же занят обходами хворых. Нурия тоже нет, наверное, помогает старому лекарю. Что ж, Эвтида не станет лениться, а пойдёт готовить отвары, которые учитель понесёт больным завтра. После кровавого зрелища ей нужно успокоиться, и монотонная работа поможет в этом, как ничто другое. Приготовление снадобий занимает весь вечер, но вот, они остывают в котлах, а Эва не знает, чем себя занять. Не утерпев, идёт к Амену. Эпистат сидит за столом и пишет, но при её появлении встаёт. Взгляд такой же жёсткий, как днём, на казни, от этого взгляда Эва робеет и останавливается. — Всех черномагов так калечишь? — спрашивает она, глядя мимо него — в окно. — Не всех. Только по необходимости, — Амен подходит ближе. — Была необходимость? — Нет, — коротко отвечает он. — Это… За меня? — осторожно спрашивает девушка. Эпистат приподнимает её подбородок, чтобы она, наконец, посмотрела на него. Он говорит, и в его словах слышна горечь: — Такова моя любовь, Эва. Другой у меня нет. Её сердце, кажется, сейчас встанет. На глазах выступают слёзы. Он любит? Что он только что сказал?.. Как ей теперь отпустить его? Она делает шаг и утыкается лицом ему в грудь. Амен осторожно обнимает её, сглатывая ком в горле. Им больно. Боги зло, очень зло подшутили над этими двумя, подсунув им в сердца любовь, измучившую обоих. Что могло быть невозможнее? Девушка шезму из трущоб и эпистат, фараонова длань. И вот, они смирились со своими чувствами, приняли их, пройдя огромный путь через необозримое поле страданий и боли, причинённой друг другу. А теперь нужно расстаться. — Ты — моя величайшая мука и величайшая милость, — тихо говорит Амен. А потом просит: — Останься этой ночью здесь. Со мной. И она остаётся. И следующей ночью остаётся тоже. И в ту, что за ней. Её ночи полны любви. Её дни полны забот. Впрочем, постепенно работы становится меньше, поскольку, кто-то из поражённых хворью выздоравливает, а большинство — умирает. Новых же заболевших нет уже который день. Амен, чтобы не сидеть без дела, взял под своё командование городских меджаев, быстро их вымуштровал и теперь ежедневно патрулирует с ними город, останавливая грабежи и мародёрство. Пойманным с чужим добром лично рубит руки прямо на месте, безо всякого разбирательства. Номарху же абсолютно всё равно, чем там занят эпистат, лишь бы он поскорее уехал. Город постепенно приходит в порядок. Он вновь открыт для караванов и торговых кораблей, базарные площади наполняются товарами и людьми. Близится полнолуние. Если здесь остались черномаги, планирующие длить хворь, после полнолуния это станет ясно — с появлением новых заболевших. Эвтида верит, что хворь не вернётся, она знает, что Амен совсем скоро уедет, оставит её, но старается ни о чём не думать. Преисполненная смирением, она готова радоваться тому, что есть сейчас. Она хорошо спит, исчезли тени под глазами, к ней вернулся аппетит и цветущий вид. Ко всеобщему удивлению, за обедом она с удовольствием уплетает рыбу, которую прежде на дух не переносила. Климен внимательно смотрит на неё и говорит, что выделит денег, и пусть она купит себе на базаре рыбы морской — дорогой, с корабля. Речную есть почему-то не велит. Он вновь проводит с ней вечерние занятия, проверяет знания, объясняет и учит. О её влюблённости не говорит больше, очевидно, заметив, что девушка вполне довольна жизнью. Правда, однажды спрашивает, намерена ли она уехать вместе с эпистатом, на что Эва отвечает отрицательно. Дневные хлопоты отвлекают девушку от мыслей о скорой разлуке, но вечерами становится пронзительно-тоскливо. Не в силах сидеть на одном месте, она ходит гулять в одиночестве. Бесцельно бродит по улицам, рассматривает прохожих. Город большой, торговый, поэтому здесь множество иноземцев в интересных одеждах. Близость реки наполняет воздух тяжёлым запахом ила, который являет собой величайшую драгоценность. Он напитает землю, подарит ей плодородие. Нил разлился, на днях будет праздник, на который Эва обязательно пойдёт. Луна сияет совершенными, круглыми боками. Ещё пара дней — и придётся прощаться навсегда. Однажды, вернувшись домой с прогулки, девушка, с некоторым удивлением, застаёт в собственной постели Амена. Эпистат сперва отчитывает её за то, что бродила по городу в одиночестве после заката, а потом бесцеремонно уводит за руку в свою спальню, начав целовать ещё в коридоре. Проходит два дня после полнолуния, а потом ещё несколько — и становится очевидно, что чёрная хворь окончательно покинула город. Многие больные оправились, куда больше — погибли, но жизнь должна продолжаться. Эвтида каждый день ждёт, что Амен начнёт собираться в дорогу. Нынешним вечером она мирно переписывает дозировки на маленьком столе в своей спальне, когда эпистат совершенно неслышно появляется в комнате и подходит со спины. Уже по тому, как сильно он её к себе прижимает, как отчаянно целует шею и плечи, ей понятно: уедет завтра. Может, через день. Последние дни он стал совсем несдержанным с нею, будто голодный, дорвавшийся до еды, которую вот-вот у него отнимут. Она же вспыхивает, как хорошо промасленная ткань от одного его прикосновения и не понимает, насколько это нормально. Эва отодвигает в сторону письменные принадлежности, потому что, похоже, сейчас окажется на столе. Амен бесцеремонно проникает рукой под её юбку, она тихо стонет и выгибается в ответ на его грубоватые ласки. Стоны быстро становятся громче, девушка прогибается сильнее, почти ложась грудью на столик. Он зажимает её приоткрытые губы ладонью, но она дёргает головой и втягивает в рот его палец, прикусывает слегка. И Амену становится всё равно, что эти восхитительные звуки будут прекрасно слышны влюблённому в Эву пареньку, чья спальня находится как раз над этой комнатой. Пусть слышит. Он берёт её прямо так, у стола, даже не подумав, что кровать — вот она, в двух шагах. Амен запускает пятерню в волосы девушки, оттягивает их, вынуждая её прогнуться ещё сильнее. Столик, за который Эва отчаянно цепляется, царапая его ногтями, качается и скрипит. Сейчас нет места нежности между ними. Это страсть, древняя, как сама жизнь, которая непременно спалит их дотла. Это их прощание, ставшеее апогеем всего, что между ними было: боли, одержимости, этой невозможной любви. Эва наполнена до краёв каким-то злым наслаждением, всё внутри туго сжимается, и кажется, что вот сейчас… Но Амен ломает ритм, двигается то протяжно и мягко, то жёстко, даже грубо, удерживая её от разрядки, подводя к самому краю и не давая упасть. Она всхлипывает и стонет, отводит руку назад, кладёт ему на бедро и запускает в кожу ноготки, мужчина усмехается и перестаёт её мучить. Эва коротко вскрикивает и расслабленно опускается на стол, прижимаясь к нему щекой и загнанно дыша. Амен замирает на мгновение, наслаждаясь реакцией её тела, а потом достигает пика сам. Поправляет одежду, подхватывает девушку на руки, переносит на кровать и ложится к ней. Бережно прижимает Эвтиду к груди, накручивает на палец прядку её волос. Она его полная противоположность. И дело даже в не в том, кто она и кто он, не в положении в обществе, не в черномажьих делах. Эва прячет под внешней колкостью мягкость, доброту и смирение, а сам он — годами прикрывал маской отстранённости и холодности всю свою страсть, весь огонь, наконец, получивший волю. Он целует её лоб, поглаживает кончиками пальцев чуть влажные волосы на виске. — Едем со мной, Неферут. Не смогу тебя оставить. — Но как?.. — безнадёжно и нерешительно спрашивает девушка. — Отвезу тебя в Гелиополь, смогу часто навещать. В Гелиополе хорошо, зелено. Не так засушливо, как здесь. Куплю дом тебе, большой. Будет сад, и пруд и рыбки в пруду. Ни в чём не будешь нуждаться. Амен, к собственной досаде, не умеет говорить красивых слов. Он не знает, как именно сказать своей женщине о том, что его жизнь станет совсем пустой без неё, может только пообещать ей дом и заботу, и сад и рыбок. А ей сейчас, кажется, даже больнее, чем тогда, когда он угрожал казнью. Как решиться, как довериться? Как снова перевернуть свою жизнь, шагнуть вслепую в неясное будущее, надеясь лишь на его милость? Он мужчина: легко вспыхнул, так же легко остынет к ней. Или нет?.. Наворачиваются непрошенные слёзы. — Скрываться придётся. А если наскучу тебе? Приведешь жену в дом свой, она детишек подарит. Мне как жить тогда? Амен отвечает твёрдо, ответ на этот вопрос он чувствует так же хорошо, как собственные ноги и руки: — Никого не было до тебя, и после — никого не будет, знаю это наверняка. — Дай мне подумать, господин, — умоляет Эва. — Страшно вот так решиться. Климена жалко бросать, да и полюбили меня здесь многие. — Многие — это Нурий твой? — ревниво уточняет эпистат. — Поезжай со мной. Я буду тебя любить. — До завтра дашь мне времени? — Завтра вечером буду ждать ответ, Эва. — На праздник сходим? — На праздник сходим. Девушка закидывает ногу ему на бедро, он проводит ладонью по её талии, опускает руку ниже. Её стоны — самый прекрасный звук, и сейчас он насладится ими снова. Праздничный город шумен и весел. Тут и там играют на музыкальных инструментах, кто-то танцует, кто-то упивается пивом. Амен с Эвой бесцельно бродят, достигают дворца номарха, который расположен рядом с главным въездом в город. Там же развёрнуты временные лотки, пестрящие самыми разными товарами: ткани, заморские специи, фрукты, украшения. Эвтида бегает от одного лотка к другому, восхищённо рассматривает побрякушки, пробует орешки и мёд, любуется шёлковыми, узорчатыми тканями. — Выбери себе ткань, Эва. Я куплю, — Амен улыбается уголком рта и покровительственно смотрит сверху вниз. — Эту, — девушка уверенно указывает на светло-голубую ткань, и сразу на красную. — И ту! И вон ту жёлтую. Сразу принимает виноватый вид. — А ты жадная, да? — посмеивается мужчина, почти уверенный, что эти ткани, как и она сама, завтра отправятся в путь вместе с ним. Маленькая, расторопная торговка, полная энтузиазма, отмеряет ткань. За спиной, со стороны въезда в город, слышится топот копыт и лошадиное ржание, голоса и скрип колесниц. Эпистат оборачивается в ту сторону и замирает. — Смотрите, там эпистат! Нашли, наконец! Эва каменеет. Медленно поворачивает голову. Тизиан, выпрыгивающий из колесницы чуть не на ходу, бегущий к другу со всех ног. Отряд. Охотники. Потерянно, как во сне, пробегает глазами по лицам. Все знакомые. Все были в Фивах. Тизиан, рассмотрев, наконец, с кем рядом стоит Амен, замедляет бег, а потом останавливается вовсе, непонимающе переводя взгляд с эпистата на Эвтиду и обратно. Эва робко поднимает глаза и видит совершенно непроницаемое выражение лица. Отстранённое. Жёсткое. Он не смотрит на неё. Обращается к Тизиану: — Я же говорил, что найду её. И больно сжимает ей руку повыше локтя, удерживая от побега.