Пожелай мне хорошей охоты

— Новости слышала? — Не только слышала, но и видела! Под руки ученицу лекаря охотники уволокли! Значит, есть за что! — Ой, а такой хорошей девочкой прикидывалась! Я у неё травы покупала, мази, теперь-то выброшу всё. Кто знает, что она клала туда? — Неужто, вместе с девкой той, что казнил эпистат, город проклинала? Тизиан слышит этот разговор на базаре, где покупает сушёные фрукты в дорогу, и ему становится дурно. Да нет, ему и было дурно, с того самого момента, как только увидел, с кем рядом стоит Амен. И как она на него смотрит. Это что получается? Он с ней бок о бок два месяца жил, сделал вид, что простил, чтобы казнить её перед охотниками? Нет, Тизиан никогда не тешил себя иллюзиями по поводу эпистата и его характера, но такое коварство — это слишком, даже для него. Он Эву видел вообще? Да она же безобиднее котёнка, какое от неё зло? Девчонка сбежала на самый край египетских земель, учится лекарскому делу, а Амен с ней вот так. Не идёт из головы, как небрежно он кивнул охотникам, веля отвести девушку в подвал дворца номарха, как она послушно шла, даже не пытаясь воспротивиться, только оглядывалась всё, а эпистат на неё даже не смотрел. Спрашивал, как добрались, что нового в столице. Укорял, что долго ехали. Говорил, невыносимо было столько времени с шезму проводить, только их и ждал, чтобы казнить её. Он тогда с трудом лицо удержал. Хотелось схватить Амена за плечи и трясти, трясти, а то и треснуть его от всей души. Тиз видит клинок на поясе у друга, кивает на него: — Вернула? — Сам забрал. — Не простил её?.. Амен приподнимает бровь, отвечает холодно: — Похож я на человека, который прощает подобное? И так прожила дольше, чем было отмерено. Казнь завтра. А потом в дорогу, фараон заждался уж. Раздаёт невероятное количество указаний и уходит, бросив, что нужно решить кое-какие дела перед отъездом. Не даст даже отдохнуть пару дней после двухмесячного пути. Может, помочь ей как-то? Но и самому жить не наскучило ещё. Да и как он поможет? Повсюду охотники из отряда крутятся. Они рады. Они гордятся своим командиром. Они вообще ничего не поняли. Совсем ничего. Они не видели, как она на Амена смотрела. Да что ему до неё? Тиз и знал-то Эву несколько недель. Грубиянка, нахалка из трущоб, горе-писарь. Черномаг. Что ему до неё? Однако, не даёт покоя что-то несбывшееся. Что-то хорошее, что могло случиться с его другом, но не случилось. Тизиана и пятерых охотников, прибывших с ним, размещают во дворце номарха. Амен тоже перебирается туда из дома лекаря. Почему он вообще жил там? Караулил Эвтиду, чтоб не сбежала? Заслышав на улице какой-то скандал, Тиз бежит проверять. На ребят из отряда бойко наскакивает кудрявый паренёк с перекошенным от злости лицом. Нужно быстро его угомонить, пока бока не намяли. Ну, понятно. Эвин воздыхатель. Приходится объяснять, что милая его сердцу девушка — преступница, и в подвале сидит заслуженно. Парнишка злобно плюёт ему под ноги и уходит. Через некоторое время приходит старик в лекарских одеждах, по всей видимости, тот самый, у которого девчонка училась и жила. Представляется Клименом, не ругается, говорит степенно и рассудительно, просит увидеться с эпистатом. А где Тизиану взять того эпистата? Он же как ушел загадочные свои «дела» улаживать, так и нет его. С лекарем Тиз говорит уважительно, мысленно кляня Амена на чём свет стоит. Сет раздери, это он должен тут стоять и объяснять едва не плачущему старику, в чём повинна его ученица! Про казнь лучше и вовсе молчать. Климен молча смотрит — Тизиану не нравится его взгляд — а потом спокойно обещает собрать по городу всех, кому помогла Эвтида, и привести к дворцу. Ближе к вечеру, Тизиан, сам не зная, зачем, прогуливается у маленьких подвальных окошек, сделанных для циркуляции воздуха. Оттуда — ни звука. Ни плача, ни всхлипа. Воровато оглянувшись, мужчина наклоняется и заглядывает в окошко. Не видно. Забилась в угол? Старый лекарь, вопреки обещанию привести сюда разъярённую толпу, так больше и не появился. Кудрявый парень тоже. Тизиан мучается. Охотники из отряда уже давно упиваются вином, которое щедро выкатил неприятный с виду номарх, только он бродит у подвальных окошек. Позвать её? И чем поможет? Надежду только ложную даст. Желая сделать хоть что-то, идёт на большую кухню, берёт там плоскую миску, наливает в неё воду. Относит к окошкам, просовывает плошку с водой в одно из них. «Как кошке», — мелькает печальная мысль. Не придумав, что может сделать ещё, уходит к ребятам с намерением напиться. Амен появляется ближе к закату, привычно сдержанный и строгий. Уже весьма нетрезвый Тизиан отзывает его на улицу, пытается образумить друга, но все его слова натыкаются на стену ледяной уверенности. Уверенности в собственной правоте. — Ты с нею рядом жил, убедил, что ничего ей не грозит. А сам думал, как скоро казнь можно будет устроить? — и тут же частит, сбиваясь с мысли. — Ты… Амен, ты же видел — лекарскому делу учится. Какой от неё вред? — Черномага пожалел? — приподнимая бровь, сухо спрашивает эпистат. — Всякую шезму теперь будем миловать, если окажется с хорошенькой мордашкой? Иди отдыхай, Тизиан, пока не наговорил лишнего. Моё это дело, мне решать. Тиз, горестно махнув рукой, уходит. Амен идёт следом, проводит много времени со своими воинами, интересуется их делами, требует у слуг ещё вина. И никто не замечает, каким цепким становится взгляд эпистата, когда он прикидывает, достаточно ли уже упились его охотники. Огромный город засыпает. Засыпает, совершенно равнодушный к тому, что в подвале большого нарядного дворца горько плачет преданная и покинутая всеми девушка. Слёзы, наконец, прорываются только к вечеру, а прежде Эва сидит, забившись в угол, и тупо смотрит в противоположную стену. Она не сразу верит в произошедшее, не сразу осознаёт. Долго стоит перед захлопнувшейся дверью, огорошенная, оглушённая, глупо верящая в то, что сейчас зайдёт Амен и скажет, что всё решил. Привычно приподнимет согнутым пальцем её подбородок, посмотрит в глаза. Назовёт своей Неферут. Скажет, что можно уехать с ним, в Мемфис, в Гелиополь, куда угодно. Почему он не приходит? Изнутри нарастает понимание, смутное, мучительное, слишком болезненное, чтобы быть правдой. Он… притворялся?.. Всё было ложью? Но Амен всегда был прямолинейным, твёрдым в своих помыслах, не в его характере хитрить. Он ведь так на неё смотрел… Это не сыграешь. Или?.. Было ли желание одержать над ней победу настолько сильным, чтобы притворяться столь ловко? Настойчиво предлагал уехать с ним, зная, как это опасно. Но было ли это опасно для них обоих, или только для неё? Покачиваясь, Эва отходит от двери, бессмысленно ходит из угла в угол, ничего вокруг себя не видя. Ей придётся принять всё это. Придётся принять, что все его слова, прикосновения, абсолютно всё — было ложью. Звал её с собой. Конечно, если бы она поехала с ним сама, полная воодушевления — это было бы проще, чем тащить на верёвке. Она ведь с самого начала подозревала подобное — что не поленится везти в Фивы на казнь — показать всем свою победу. Но теперь, когда приехали охотники, будет достаточно и их. Победить её, унизить на глазах у тех же людей, перед которыми она унизила его когда-то. Девушка бездумно бродит по подвалу. Подходит к ближе к узким окошкам, прорубленным почти под потолком, слышит какую-то свару. Слов не разобрать, но голос знаком. Нурий. Не побоялся прийти сюда, ругаться с охотниками в попытке защитить девушку, которая его отвергла. Такой же импульсивный, как и всегда. Вот же он — хороший, надёжный, преданный. Почему она так и не смогла выбрать его? Почему глупое сердце трепетало лишь от взгляда её собственного палача? Пусть он уйдёт, пусть его не поколотят палками за одно лишь желание выгородить черномага. Ей хочется крикнуть, чтобы он уходил, но вскрик лишь привлечёт внимание и растревожит парня сильней. Скандал затихает. Слышны успокаивающие интонации Тизиана. Мысленное внимание переключается на него. Кажется, только он, единственный друг бессердечного эпистата, смотрел на неё с сочувствием. Может, попытаться… Нет, Амен до казни и близко никого не подпустит к ней. Эва, сгорбившись, стоит под окошками, в которые видно лишь изредка мелькающие ноги охотников. Снова галдёж, звуки ругани приближаются, и девушка узнаёт голос учителя. Хоть бы не обидели старика! Ведь не поднимется же у них рука на почтенного лекаря?.. Вновь становится тихо. Эвтида, постояв ещё недолго у окошек, забивается в угол и сворачивается там горестным комочком. Остатки надежды улетучиваются из её отчаявшегося сердца. Хочется закричать от ярости и боли, стучать в дверь кулаками, но она не может. У неё нет сил. Хочется плакать, но нет слёз. Как нет больше и страха. Скоро ей предстоит умереть. Убьёт мучительно или проявит милосердие?.. Останется ли до конца, будет ли смотреть, как она судорожно бьётся в путах, истекая кровью? Тронет ли его сердце жалость? Эва охвачена оцепенением, равнодушной апатией. Стоило ли так уж цепляться за жизнь? Стоило ли бежать из Фив, проходить весь этот путь, который, в итоге, привел её к неминуемой смерти? Всё будет, как должно. Это самый правильный финал, другого быть просто не могло — прославленный эпистат казнит шезму у всех на глазах, всем на радость. Эвтида чувствует слабый огонёк гнева, но злится лишь на себя. Как могла довериться? Убьют её и выбросят тело где-нибудь в пустыне, на растерзание шакалам — даже общие могильники для нищих слишком хороши для такой, как она. Не будет нормального погребения, не положат вещей с собой — даже миски глиняной — чтобы было из чего есть в загробной жизни. Придёт на Суд такой же, как и жила — голой и нищей. Возле окошек кто-то ходит, потом Эва видит лицо, торопливо заглянувшее в подвальный полумрак. Тизиан. Девушка подавляет в себе желание броситься к нему, умолять помочь хоть чем-то. Всё равно не поможет. Только огорчится сильнее. Спустя какое-то время в окне появляется плошка. Пожалел. Поставил ей мисочку, как кошке. Неподходящую службу ты выбрал, Тизиан. Не с твоим добрым сердцем помощником Верховного эпистата быть. Тебе бы семью, женщину хорошую... Эва вспоминает вдруг, как этот грозный с виду охотник чесал за ушком Афири, когда думал, что никто не смотрит. Постепенно девушка погружается в безвольную дрёму, проваливается в забытье, недолго дремлет, свернувшись на жёстком холодном полу. Просыпаясь, сокрушается, что не умерла во сне. Уже почти стемнело, за окошком — снова голоса. Тизиан и Амен. Она поспешно встаёт, ноги сами несут её поближе. -… Всякую шезму теперь будем миловать, если окажется с хорошенькой мордашкой?.. Эвтида обречённо прикрывает глаза на мгновение и возвращается в свой угол. Боль в груди от каждого удара сердца, больно даже дышать. Наконец, подступают слёзы, и Эва плачет, рыдает в голос, отчаянно дрожит и бьёт ладонью в холодную стену. Это длится недолго. Вскоре замирает, оцепеневшая от горя, обессиленная выплеском эмоций, вновь впадает в обречённую апатию. На подвальное помещение медленно наползает темнота. Совсем скоро она станет и вовсе непроглядной. В ворохе беспорядочных мыслей тихо шепчут голоса из прошлого — людей, которых уже нет. Всех их уже нет. «Ничего, Эме, заживём ещё, вот увидишь! Стану прославленным лекарем, а ты станешь… Хм…» «Не хочу в Фивы ехать. Чувствую, умру там. Буду сидеть тихо и…» «Смири свои эмоции, Эвтида. Они могут вспугнуть призванную тобой душу. Успокой своё сердце. Помни, что сердце черномага бьётся так, как он сам пожелает…» …Сердце черномага бьётся так, как он сам того пожелает… Значит, можно и остановить?.. Почему же Рем не сделал этого? Не смог сконцентрироваться должным образом, избитый и переживающий за брата? В памяти всплывает последнее прикосновение его прохладных, влажных рук, тяжёлый запах крови, и Эва решает попробовать. Нет никакой надежды на спасение и пощаду, лучше уйти самой. Уйти несломленной, не радовать зевак видом своего разорванного горла и предсмертных конвульсий. Она закрывает глаза. Останавливает мысленный поток, выравнивает дыхание, которое постепенно становится всё медленнее. Переносит внимание на биение сердца, глупого своего сердечка, которое заставило её так сильно полюбить не того. Усилием воли заставляет его не рваться испуганно из груди, стучать чуть спокойнее, чуть тише. Ещё спокойнее, ещё медленее. Голова начинает кружиться, кончики пальцев и ступни холодеют, в конечностях ощущается покалывание. Не нужно думать об этом, не нужно пугаться. Нельзя растерять концентрацию, потому что придётся начинать сначала, а она не сможет решиться ещё раз. Молодое крепкое тело пытается бороться с её же разумом, почему-то сопротивляется слишком сильно, в животе возникает ноющая боль. Не чувствовать это, всё внимание сосредоточить на биении сердца, которое, чуть потрепыхавшись, замедляется ещё немного. Под закрытыми веками плывут цветные пятна, холод и покалывание поднимаются по конечностям выше. Девушка понимает, что когда этот холод дойдёт до груди, всё будет кончено. Ей становится спокойно. Никакой душевной смуты, никакого страха. И совсем не больно. Больше не надо бояться каждого наступившего дня, больше не надо бежать и спасаться, путая следы; называться чужими именами, беспокоиться за себя и за других. Больше вообще ничего не надо. Сознание заволакивает ласковой теплой дымкой. Воспоминания и мысли расплываются, мутнеют, отодвигаются в мерцающую даль. Сердце уже едва вздрагивает, как умирающая птица; немеют губы, в ушах шумит, по телу пробегает дрожь. …За дверью раздаются шаги. Концентрация мигом рассеивается. Сердце вновь начинает колотиться, испуганно и жадно, перехватывая контроль у разума, отстаивая своё право жить. Бряканье ключей. Скрежет в замке. — Эвтида?.. Даже спокойно уйти не дал. Совсем немного ведь оставалось. Эва не смотрит на него. Она не может на него смотреть. Конечности быстро согреваются, в них снова ощущается болезненное покалывание. Всё насмарку. Шелест одежды, торопливые шаги по глиняному полу. Амен садится на корточки рядом с ней, тормошит, кладёт ей на плечи ладони. — Эва, идём. Почему такой мягкий голос? Разве таким голосом отдают приказ следовать на смерть? — Идём, Эва. Времени мало. — Мало времени на казнь?.. Торопишься уехать? — глядя в стену шепчет Эвтида. Ей не приходит в голову, что вряд ли казнь состоится ночью. — Неферут… Он приподнимает её подбородок своим обычным жестом — чтобы посмотрела, наконец, на него. — Послушай меня очень внимательно. Сейчас ты встанешь, и мы уйдём отсюда. В тот дом, где ты меня лечила, я договорился обо всём. Переждёшь несколько дней там. Я уведу из города отряд и уеду сам. Ты тоже уедешь. — Господин?.. Амен?.. Она не совсем пришла в себя и не понимает ровным счётом ничего. — Ну же, Эва, времени мало. Поднимайся. Мужчина подхватывает её и ставит на ноги, легко, как тряпичную куклу. — Но как же?.. Он не даёт ей ничего сказать, прижимает к себе крепко, отчаянно, но лишь на пару мгновений. А потом подгоняет, подталкивает к выходу, приговаривая: — Идём, Эва, идём. Немного провожу тебя, дальше сама. Мне нужно быстро в дом вернуться. Выглядывает на улицу, внимательно осматривается, торопливо тянет девушку за собой. Она послушно, как сомнамбула, шагает следом, слишком потрясённая всем этим, слишком опустошённая, чтобы задавать вопросы или задуматься о происходящем. Поняла главное — казни не будет, спасена. Только немного удалившись от дворца, Амен слегка замедляет шаг, а Эвтида, наконец, решается спросить: — Зачем ты со мной так? Почему… Не предупредил? — голос её звучит глухо и горестно. Кажется, сейчас она снова заплачет. Эпистат не останавливается и отвечает, не глядя на неё: — Мне нужен был твой страх. Чтобы это видели все — ты испугана, ошарашена. Сыграть так не смогла бы. — Куда ведёшь меня? Она, похоже, не поняла ни слова из того, что он говорил ей в подвале. Амен останавливается в укромном месте между домами. — Дальше не пойду, нельзя, чтобы меня хватились, — берёт её ладони в свои. — Эва, пора прощаться. Сейчас иди в дом Атуха, я днём договорился. Он не выдаст. Несколько дней отсидишься у него, потом уезжай отсюда. С караваном или кораблём — не важно. Слишком многие видели, как тебя охотники уводили, небезопасно оставаться в этом городе. Эва цепляется за его руки. — Куда мне ехать?.. Ты найдешь меня? Амен порывисто прижимает девушку к себе, прикасается губами к её виску. — Мне не стоит снова искать тебя. Посмотри, как много боли я тебе причинил. Живи теперь спокойно, Неферут. Девушка крепко обхватывает его руками. Сами собой катятся слёзы. — Но я хочу, чтобы нашёл! Пообещай, что найдёшь. — Эвтида, — Амен поглаживает её по волосам. Он никогда не думал, что расставаться с женщиной может быть так больно. Никогда он не чувствовал разрывающей душу мучительной тоски, подобной этой. — Фараон не отпустит меня со службы. Ему нужно, чтобы в Египте не осталось черномагов, и никто не справится с этим, лучше меня. Эпистат утирает её слёзы, обнимает её лицо ладонями. — Ну всё, не плачь. Не в силах выдержать взгляд девушки, отстраняется, вешает ей на плечо увесистую сумку. — Собрал тебе, что успел. Должно хватить на первое время. И вот ещё, — вынимает клинок из-за пояса, суёт туда же, в сумку. Улыбается уголком рта. — Твой трофей. — Нет, нет, — Эва жмётся к нему изо всех сил. — Неужели не свидимся больше? Я не хочу так, придумай что-нибудь. — Нечего тут придумывать, Неферут. Охотники доложат фараону, что я вновь тебя упустил. Они сами меня не заподозрят, но царь глаз не спустит. Нельзя рисковать. Ты исчезнешь, как исчезала прежде. Всё, иди. Амен целует Эвтиду, прощаясь, вкладывая в поцелуй всё, что так и не смог сказать. Все чувства, что он так и не выразил словами, всё своё нежелание отпустить её. Отрывается от её губ, заглядывает в последний раз в глаза, разворачивает к себе спиной и слегка подталкивает, продолжая тихо повторять: — Уходи, Эва, уходи… Она послушно уходит, призывая все свои силы, чтобы не обернуться. Если обернётся — побежит к нему, не сможет уйти, и он не сможет отпустить. Амен провожает взглядом тонкую фигурку, которую быстро поглощают ночные тени, вздыхает и уходит тоже, не переставая себя проклинать за всё, что сделал, и за всё, чего не сделал. За собственную слабость; за то, что так и не смог отстраниться; за то, что искал её и за то, что нашёл. Эвтида добирается до Атуховой лачуги, как во сне. В городе темно, очень темно, но тело, двигаясь будто совершенно без участия разума, прекрасно справляется с дорогой. Возле дома её встречает сам Атух, ничего не спрашивая, приобнимает за плечи и отводит в ту же самую комнату. Там уже горит светильничек, а на кровати расстелены свежие простыни. Девушка, окаменевшая от горя, стоит столбом. Козопас снимает с её плеча сумку, сажает Эву на кровать, где совсем ещё недавно лежал полумертвый эпистат, утешительно приговаривает: — Ну ничего, ничего. Главное, что жива. Из наших никто тебя не выдаст, оставайся, сколько нужно. Она ничего не отвечает, молчит и смотрит в одну точку абсолютно пустым взглядом. Козопас, видя её состояние, деликатно удаляется, понадеявшись, что к утру девушка немного придёт в себя. Эва долго сидит так, в обнимку с тишиной, пустотой и горем. Не веря в то, что больше не увидит Амена, не веря в то, что это конец. Не самый печальный, если задуматься, но за последние дни она уже успела поверить… во что? Эта история не могла закончится счастьем. Их путь друг к другу был наполнен насилием, ложью, страхом и враждой. Несколько хороших дней не могли перечеркнуть всё это. Ей хочется плакать, но слёзы не идут. Противно тянет живот. Девушка трёт сухие глаза, растирает лицо ладонями, её взгляд падает на сумку. Новую, крепкую, очевидно, очень дорогую. Решает перебрать, чтобы немного отвлечься. Ставит на кровать, развязывает шнурки, выкладывает вещи по одной. Кинжал. Пара комплектов сменной одежды, всё новое, аккуратно сложенное. Плотно перевязанные свитки — оставил письмо? Торопливо развязывает удерживающую папирусы верёвочку, разворачивает и поражённо вздыхает. Это рецепты. Самые драгоценные рецепты Климена, которые он берёг пуще любого сокровища. Значит, Амен ходил к лекарю, разговаривал с ним; объяснил, что смог, успокоил. А Климен передал для неё эти свитки. Эва утирает подступившие слёзы, снова лезет в сумку. Браслет Нурия. И с ним разговаривал?.. Следом на кровать ложится бережно завёрнутое ожерелье со скарабеем. На самом дне сумки лежит тугой, плотно набитый, увесистый мешочек, девушка достаёт его, заглядывает внутрь и вновь не может сдержать вздоха. Он положил ей с собой целое состояние. На эти деньги можно жить безбедно много лет, если платить кому-то за проживание. Или купить дом. Эвтида быстро моргает, складывает всё обратно, неосознанно сохраняя тот же порядок, в котором и были сложены вещи, ложится на кровать. Сжимается, обнимает себя руками и тихо плачет до утра, и засыпает только с рассветом. … Шестеро охотников встречают утро без энтузиазма. Солнце безжалостно освещает следы ночной попойки и помятые лица, нагло лезет в глаза, вызывая тошноту и головную боль. Парни стонут, хватаются за головы, требуют у слуг лёгкого холодного пива, садятся за стол. Вонь в помещении стоит страшная. В дверях появляется эпистат, как обычно, безукоризненно выглядящий и свеженький до отвращения. Приподнимает бровь, с холодным изумлением оглядывает своих бравых вояк, будто не он лично подливал им ночью вино. Они слегка теряются под его строгим, недовольным взглядом и стараются на него не смотреть. — Завтракаем, заканчиваем дела и собираемся в дорогу. Слуги несут завтрак. Охотники едва прикасаются к еде, налегая на пиво. Амен никак не комментирует это, спокойно ест. Тизиан раздражённо смотрит на него, не понимая, как другу кусок лезет в горло. Это же Эва. Эва. Его Неферут. Как можно?.. Всё, хватит об этом думать. Тиз, слегка перекусив, выходит на улицу, осторожно косится в сторону подвальных окошек. Плошка с водой стоит нетронутая. Может, девчонка померла там от потрясения? А может, так оно и лучше было бы... Следом выходит эпистат, небрежно бросает ключи от подвала. — Выводи и приступим. Тизиан, ворча себе под нос что-то о «гиблой работёнке» направляется в подвал, и сердце его неприятно сжимается. Всё же убьёт её. Сможет ли? Ни на кого другого не переложит это, прирежет Эвтиду сам. Только вот, что станет с ним, если казнит девушку, которую… что? Любит? Любил когда-то? А способен ли Амен на любовь? Тизиан сердито пинает мелкие камушки, подходит к подвальной двери, открывает. Заглядывает внутрь. Молчит. Моргает. Неужели опять?! Весь дом встревоженно гудит. Амен рвёт и мечет. Допрашивает каждого, выясняет, где хранятся запасные ключи (в кладовке), слуги прячутся в ужасе, номарх трясётся и что-то кудахчет, то и дело разводя руками. Запасных ключей от подвала в кладовой нет. Значит, какой-то мерзавец выкрал их и освободил поганого черномага, мерзкую шезму, которую Верховный эпистат выслеживал почти два года! Охотники, построенные во дворе, стоят, виновато понурив головы. Эпистат, обычно такой сдержанный, натурально на них орёт. И распекает, кажется, целую вечность. Как можно было самим не догадаться поставить охрану у подвальной двери? И почему он должен объяснять им такие простые вещи, и может, ему нужно учить их зады подтирать? Клинка на поясе у него нет. Вчера ещё был. Тизиан пристально смотрит на друга. Амен бросает на него короткий сердитый взгляд. И улыбается краем рта. А может быть, Тизиану это просто показалось. Воинов немного удивляет решение эпистата не искать Эвтиду, а сразу уезжать. Но он объясняет, что её в городе, конечно, уже нет, ведь не дура же она. А фараон наверняка теряет терпение, и поэтому ехать нужно срочно, а проблему сбежавшей шезму он оставит на потом. Весь день охотники занимаются сборами, то и дело хватаясь за гудящие головы. Проверяют и смазывают колесницы, набирают воду в дорогу, покупают вяленое мясо и засушенные фрукты. Тиз несколько раз пытается подойти к Амену для разговора, но эпистат принимает такой недобрый вид, что, пожалуй, не стоит с ним ни о чём говорить. Вечер наступает незаметно. Воинов снова хорошо и сытно кормят во дворце, но никакого вина на сей раз эпистат не дозволяет. Парни расходятся спать, Амен тоже удаляется в отведенные ему покои. Милостивые боги, как же ему хочется тихо выскользнуть из дворца и бежать к ней, к любимой женщине. Хоть попрощаться с ней. Он мог бы сказать ей… О, если бы он мог! Сказать ей всё, что на душе, всё, что должен был. Нельзя. Небезопасно. Может вдруг вломиться Тизиан, обуреваемый желанием «всё обсудить», может зайти слуга — проверить светильники. Если его среди ночи не окажется в спальне, этот факт ляжет крупным камнем к прочим камушкам неувязок. Пусть он избавился от запасных ключей из кладовой, но всем известно, что у него ключи были тоже. Охранять дверь не приказал. Да, должны были догадаться сами, всё же охотники, а не торговки с базара, но почему эпистат не отдал приказ? Почему позволил беспечно хлестать вино всю ночь, понимая, что шезму сидит в подвале, никем не охраняемая? Нужно уводить отсюда отряд, пока в чьей-нибудь не в меру светлой голове не зародились подозрения. Уводить отряд, виниться перед фараоном за столь долгую отлучку и выполнять свою работу с ещё большим рвением, чем прежде. Пытать и казнить, казнить и пытать — в надежде, что сердце окончательно ожесточится и не сможет больше испытывать этой грызущей боли и тоски. … Через день после того, как Амен увел Эвтиду из подвала, к ней подходит Атух и говорит, что отряд Верховного эпистата покинул город. Ей тяжело это слышать. Она знала, что он уедет, но теперь уже точно всё. Никаких шансов встретиться. Прошлой ночью она лежала без сна и надеялась, что Амен найдёт способ потихоньку к ней прийти. Так хотелось увидеть его напоследок, обнимать, целовать, вдыхать его гранатовый запах. Сказать ему, наконец, о своей любви. Очень глупо. Он не пришёл. Атух говорит, что ей нужно побыть здесь ещё несколько дней, чтобы немного притихли слухи, спрашивает, куда она хочет уехать. Обещает найти подходящий караван или корабль, ведь не путешествовать же ей одной. Эвтида обещает подумать. Следующие дни она проводит в равнодушной апатии. Лежит на кровати, смотрит в окно. Посещает маленькую баню. Сидит на пороге дома, наблюдает за детской беготнёй. Чешет коз промеж рогов. Каждый день она сопротивляется порыву уйти знакомой дорогой, направиться в дом старого лекаря, заняться отварами и маслами. Уснуть в кровати, которую уже привыкла считать своей. Побеседовать вечером с наставником. Прогуляться с Нурием по вечернему городу. Вернуть себе жизнь, которую успела наладить и полюбить. Но нет, нельзя. Куда отправиться? Ей всё равно, но ведь не жить же здесь годами, стесняя и подвергая опасности этих добрых людей. Просто сгинуть бы — и дело с концом. Затеряться в пустыне, лежать холодным телом среди золотых, равнодушных песков. Но Амен хотел, чтобы она жила. Куда отправиться? Вернуться в Гермополь? Не хочется. Гелиополь слишком близко к Мемфису. Уехать из Египта вовсе? Куда-то, где её не будут преследовать, где ни у кого нет страха перед черномагами и ненависти к ним. Но остаться совсем одной в другой стране, среди чужих людей, чужой речи — слишком страшно. Ко всем этим доводам Эва мысленно добавляет то, что Амену будет сложнее найти её за пределами Египта — если он всё же вознамерится сделать это. Робкий голос надежды быстро заглушают доводы разума. Эпистат вернётся на службу и забудет о ней. У него полно забот. Все красивые и знатные женщины страны в его распоряжении. Он ведь искал Эву из жажды мести, именно злость вела его, а теперь — к чему она Амену? Ну случилось с ним временное помешательство, увлёкся ею, вместо того, чтобы казнить. Вряд ли это были настоящие чувства, глупая лёгкая влюблённость покинет его сердце быстрее, чем он доберётся до Мемфиса. Фараон подберёт эпистату подходящую супругу — дочь какого-нибудь важного сановника — ухоженную, родовитую, умеющую вести себя в обществе. Она ему детей нарожает. Почему-то Эве кажется, что Амен был бы рад ребёнку. Представляет крошечного, пухленького младенчика в его больших руках. Но что об этом думать теперь, только душу терзать?.. Может, податься в Александрию? Уж там затеряться не составит особого труда. Купить домик где-то на окраине, вновь заняться маслами и косметикой. Слегка приободрённая принятым решением, Эва сообщает о нём Атуху, на что он обещает поискать подходящий корабль и обо всём договориться. Спустя ещё два дня прибегает Нурий, замотанный с ног до головы в ветхую хламиду. Пришёл тайком, скрываясь. Обнимает Эвтиду крепко, покачивает в сжатых руках, едва не плачет. Девушка слегка отчитывает его, ведь этим визитом он подвергает опасности себя и старого учителя. Она рада ему, но не проходит чувство неловкости. Ведь он влюблён, и она это знает, но не может ответить взаимностью, и потом, ей стыдно за все эти хлопоты и переживания, доставленные ею. Парень рассказывает, что в тот день, когда Эву увели с площади, Амен явился в дом лекаря, о чем-то долго разговаривал с Клименом, забрал свёрток из сундука в её спальне. Потом отозвал Нурия в сторону. Держался по обыкновению отстранённо, но заверил, что девушку вытащит и никакой казни не будет. Согласился взять браслет, который Нурий второпях снял с руки — на память для неё, велел никому ничего не рассказывать и ушёл. Эпистат только самому лекарю сообщил, в каком доме спрячет Эву, о чём Климен проговорился вчера вечером, а сегодня Нурий примчался к ней — попрощаться. Они долго разговаривают, Эвтида делится планами, парень сокрушается о том, что всё так вышло. Она честно рассказывает свою историю, он утирает ей слёзы, но не позволяет себе лишнего. Ей не хочется его отпускать, рвать последнюю ниточку, связывающую её с небольшим обрывком спокойной, мирной жизни. Однако, пора прощаться. Расстаются нехотя, но без горестных чувств, без тяжести, а скорее, с лёгкой, светлой грустью. К вечеру заходит Атух и говорит, что завтра на рассвете отплывает корабль, на котором Эвтида покинет Напату. Велит быть осторожной, переложить немного денег в маленький кошель и носить его на поясе, а то, что осталось, никому не показывать, и вообще, побольше молчать и быть скромницей. Сумку всегда носить при себе, ночью класть её под голову. Одеться закрыто, на корабле держаться поближе к прочим женщинам. На нём как раз поплывут несколько важных торговцев с жёнами — с ними быть дружелюбной, но не откровенничать. Девушка усмехается. Она давно уже знакома со всеми этими правилами, иначе до Напаты бы не добралась. Снова ночь без сна, снова грызущая тоска, одолевают воспоминания, мучает страх в преддверии очередного путешествия. Когда густая ночная темень сменяется предутренней хмарью, в стену стучит Атух, напоминая, что пора собираться. Эвтида подбирает волосы, наклоняется за сумкой, на пол что-то падает, тихо звякнув. Из уха выпала серёжка, закатилась под кровать. Девушка опускается на колени, шарит рукой на ощупь, пальцы натыкаются на что-то маленькое, гладко-деревянное. Распрямившись, она рассматривает предмет из-под кровати. Чёрно-белая палочка от семет. Эву обволакивает вдруг запах граната и плавящегося воска, она будто слышит собственные тихие стоны, вспоминает его руки, жадные поцелуи — на несколько мгновений погружается в тот вечер, когда она осталась с ним — когда он ещё не вспомнил её. Это останется с ней навсегда. Моменты, полные нежности; моменты, полные яростной страсти; его колючий взгляд, его мягкий взгляд. Его крепкие до боли объятия, его одержимость ею. Дом в Гелиополе и сад, и пруд с рыбками, оставшиеся лишь в воображении. Она увезёт с собой воспоминания, которые никто не отнимет, которые ещё долго будут радовать и мучить, но со временем обязательно поблекнут. Эвтида кладёт палочку в сумку, сумку закидывает через плечо и покидает навсегда эту комнату, этот дом и этот город. Больше не питая надежд и иллюзий, она готовится сделать шаг в очередную новую жизнь.