Элементарные частицы

Межсезонье навевало тревогу. Я смотрела на расплетавшиеся тонкие ветви деревьев и грязные прутья школьных окон и чувствовала себя узницей, сидевшей в камере и ждавшей суда. А время тянулось, и Рита — как еще один укор совести — пропала. Я спросила о ней в учительской у Ольги Михайловны, её классной руководительницы. — А что со Стрельцовой? Болеет, разумеется. Оно и понятно. Как сейчас молодежь одевается? Джинсы короткие, носки короткие. Даже куртки — и те коротки. Тут и заболеть немудрено. И снова в меня вгрызался стыд. Заболела — потому что ждала меня на скамейке, потому что руки озябли, потому что её уже тогда знобило. Загубила я и её, и себя как педагога. А дни все шли, растягиваясь и вымучивая меня ожиданием. Каким неприглядным и нахальным казался 11 «Б», когда в нем не было Риты. Я смотрела на пустующее место на третьей парте, и сердце начинало протяжно поскрипывать. После одного из таких мучительных уроков я спросила о Рите у Боровиковой. Та хмыкнула, горделиво улыбнулась. — Ритка болеет. Что-то у неё там с горлом страшное. А что, Мария Владимировна? Пошли бы да и проведали соседку, — нахально протянула Катя, поглядывая на меня искоса. Проведать её — какая наглая и манящая идея. Я петляла вокруг неё, то приближаясь, то отдаляясь, и все-таки поднялась на пятый этаж. Первый день весны. Первые багряные лучи солнца. Первая уступка разума сердцу. Я, собравшись с духом, нажала кнопку звонка. Внутри квартиры прокатилась, присвистывая, трель. Шаги. Щелчок замка. Осторожно вытянув голову, выглянула Рита — поблекшая и осунувшаяся. — Добрый день, — тихо, но строго поздоровалась она. — Здравствуй. — Вы проходите. Я все равно дома одна. Полутьма прихожей. Её босые ноги и худые щиколотки. Её духи, в аромате которых задыхалась квартира. Рита прошла до конца коридора и скрылась в последней двери. Кое-где еще были видны остатки ремонта — поставленные в прихожей рулоны обоев, какие-то доски и ведра. Занятой народ — что поделать. Комната Риты, затемнённая, небольшая, с серыми обоями, казалось, совсем не отражала её натуры, словно и не была её вовсе. Только в сброшенной в груду на диване одежде, лежавших стопках выглаженного белья на столе и бардаке на тумбочке у кровати прослеживался её рассеянный импульсивный почерк. Рита стояла у окна, переминая кружевную старомодную занавеску. — Как-то у тебя тут… — я неуживчиво огляделась по сторонам, стараясь подобрать слова. — Неуютно? Это я и сама знаю. Все никак не обживусь. Вон, пока болела, плакаты повесила. Так себе, конечно, но настроение создают. По левой стороне и правда были развешаны дешевые, из тонкой бумаги, плакаты певцов. Я ни одного не узнала — еще одно напоминание о пропасти между нами. — Как долго болеть планируешь? Две недели уже прошло. И так контрольную и самостоятельную пропустила. А у нас новая тема, между прочим. Я вглядывалась в чернильную синеву её задорных глаз и внутренне сжималась. Как легко, оказывается, было говорить после всего произошедшего. Как невыносимо, оказывается, было вести беседу на будничные темы после произошедшего. — Вы об этом спросить зашли? Или тему рассказать? Или может контрольную дать написать? Нет-нет, — она театрально, с долей детского отчаяния покачала головой. — Я знаю, в чем дело. Ну что? Будете отчитывать? — Не хами мне. — А знала, что Вы придете, — самодовольно ответила Рита. — Ну, если знала, то, надеюсь, и так все понимаешь. Я облокотилась на подоконник и понуро замолкла. Ведь что я могла сказать? Нехорошо целоваться с учительницей? Нехорошо ей слать такие одухотворенные письма? Нехорошо вот так вальяжно разговаривать с ней? Вина сжимала меня, перекручивая жерновами и сдавливая горло — все слова застряли. — Я думала, ты специально избегаешь меня после той ситуации, — шепотом ответила я. — Нескладно все у нас как-то вышло. Знаю, виновата. Не надо было мне все это допускать. — Вы не виноваты. Я Вас и не виню, — ответила Рита, по-прежнему теребя несчастную хрупкую занавеску. — Виновата, Рита, виновата. Ты ребенок. Моя ученица, в конце концов. Я в любом случае виновата. — Не преувеличивайте. Я потерла лоб. Скрыться, сбежать, сгореть, раскрошиться пеплом — только бы не стоять в этом вымученном гнусном разговоре. Её ладонь смело опустилась на мое плечо. — Разве Вы виноваты, что я в Вас… — она горячо и сипло вздохнула, — что я в Вас, ну, влюбилась? — Что ты говоришь? Что? — я устало прикрыла руками лоб. — Какая влюбленность? Какая может быть влюбленность в твои годы? И в кого главное? — Ну что Вы? Что Вы, Мария Владимировна? — её руки обхватили мои и нежно отвели от лица. — Я же не виню. Разве я сама знала? Догадывалась? Ну что Вы? Я отдернулась, встала и отвернулась к стене, прислонившись к ней локтем и уткнув в него лоб. Тонко гудела за окном мартовская морось. Гудела голова, гудело и сердце. Рита спрыгнула с подоконника и подошла ко мне. Вот её блуждающий рассеянный взгляд на спине: раз — скользнул вдоль шеи, два — ущипнул лопатки, три — обвел вдоль поясницы. — Я от тех слов не отказываюсь, — уверенно сказала она. — Я тогда все честно написала. И сейчас честно говорю. Хорошо, считайте меня дурой. Пошлите, в конце концов. Я не буду винить. Я понимаю. — Если ты такая понятливая, то хватит этих песен о любви. Хватит. Не мне их петь надо. Но голос мой был неубедителен — только испуган. Пой же, Рита, пой — доведи меня своей песней до сумасшествия. — А кому? — Найди кого-то. — Не могу. — Надо, Рита. Надо. Она приблизилась и ласково заглянула мне в лицо. Вдруг — неосторожная игривая улыбка. — Признайтесь, ведь тогда, во дворе, Вы и сами целовали меня в ответ. Я все заметила. Хотелось вскрикнуть, схватить её за плечи, оттолкнуть, дать пощечину другую — только бы молчала, только бы не лилась эта нескладная пылающая баллада о любви. Не могу. Вот до чего докатилась — даже прикрикнуть на неё не могу, как в былые времена. Рита, склонившись, кротко поцеловала меня в щеку. — Я как тогда не могу. Еще заражу, — горячо щекотнул меня её сбивчивый шепот. Она обхватила руками мое плечо и уткнулась в него лицом. Так мы и стояли — разрозненные, отчаявшиеся и бесконечно далекие. Рита тихо мурлыкала под нос какую-то песню, а я смотрела в собственное размытое отражение в окне. А под сердцем — все-таки раскрывшемся и робко загоревшемся — давила вина. Что же я натворила?

***

— Внезапный взрыв поднимает крышу реактора весом двести тонн. Чрезвычайно мощная струя радиоактивного пара разносит графит и уран на сотни квадратных метров вокруг. Из зияющей дыры поднимается километровый столб пламени, насыщенный плавящимися радиоактивными частицами. Только что произошла самая серьезная в истории атомная авария. Назидательный голос диктора, словно рассказывал обо мне, а не о Чернобыльской аварии. Внутри меня взорвался реактор. Я знала — я сама довела ситуацию: ведь машины никогда не ошибаются — ошибаются люди. Последствия аварии не ликвидированы. Так я и жила в этом отравленном радиацией городе, безвольно деля его с невыносимой Ритой. То она ненароком, спускаясь с лестницы, касалась моей ладони на перилах, скользнув пальцами и обхватив запястье, то развязно улыбалась, то бесстыдно глазела весь урок физики напролет. В городе, погрязшем в радиации, не было ни единой души — вот оставшаяся и потянулась. Я даже уроки теперь не могла вести нормально — так и включала однотипные научные передачи. Я осторожно подняла глаза и оглядела замерший в дреме 11 «Б». Взгляд все-таки зацепился за её лицо. Как увлеченно она слушала о выбросах радионуклидов. Как она вдруг похорошела, когда отросли волосы. Как она переменилась, расцвела от этой отравляющей влюбленности. Раскатистая трель звонка. Я выключила фильм. Все в той же густой пыльной полутьме класс выбежал, даже не попрощавшись. А я так и сидела, склонив голову и разглядывая облупившиеся половицы кафедры. Тихие крадущиеся шаги. Её кисти на кафедре — бледные, тонкие, растворявшиеся в сумраке. — А Вы почему домой не идете? — Не хочется. Иди одна. — Вы из-за меня? Боитесь, что столкнетесь? Что я Вас провожать буду? — простодушно улыбнулась Рита. Звук шагов громче — она остановилась на кафедре. — Не надо, Рита. Мне и так после той ситуации тошно. Не надо усугублять, — я мельком взглянула на застывшую на проекторе картинку разорванного четвертого энергоблока. — Не надо доводить до взрыва. — Взрыв уже был. — Увы. — Почему Вы так? — голос её обидчиво изогнулся. — Ведь Вы… Ведь мы ни в чем не виноваты. Что случилось, то случилось. Тревожно расхаживая по кафедре, Рита раскачивала в руке красный рюкзак. Замучила я ребенка своей строгостью. Но разве не этот ли ребенок мучал меня в ответ? — Ты еще юная. Не все понимаешь. Взрывы, конечно, случаются, но в твоем возрасте о них лучше забыть: перепрыгнуть и идти дальше. Если на каждом взрыве останавливаться, то можно довести свою жизнь до катастрофы. Причем, хронической. Она обернулась и резво подлетела ко мне. Закружился отчаянный голубовато-синий калейдоскоп глаз. Закружилось и мое сердце. — А представьте… Нет, представьте, что сейчас — еще пара минут — и произойдет второй Чернобыль. Мы получим бешеные дозы радиации и тотчас же умрем. У нас осталась минута. Представьте это. Что бы Вы мне сказали? Поблескивали глаза. Кажется, она была готова расплакаться. Я — в знак проигрыша — растерянно опустила голову. — А что бы ты мне сказала, Рита? — Я Вас люблю. Я Вас бы не отпустила. Я бы лучше с Вами здесь сгорела, чем скрылась. — Максимализм, — усмехнулась я. — А Вы? — Знаешь ли, как-то трудно себя представить в эпицентре атомной катастрофы. — Нет, представьте! — в отчаянии прикрикнула она, вздернув рюкзаком. — Представьте, в конце концов! Тикали часы. Раз, два, три. Сколько еще таких секунд пройдет, прежде чем мы взорвемся? Я хотела, чтобы на нас упала ядерная бомба. Тогда не надо было бы вымучивать, насильно извлекать из себя слова, и все, что я запомнила бы в последние секунды жизни, были бы эти хрустальные переливающиеся глаза. — Я бы посоветовала бы тебе не вестись на поводу эмоций. Как там говорил классик? Учитесь властвовать собой. — Какие советы? Ведь мы умрем. Её голос был до отвращения серьезен. Я не выдержала, поднялась и остановилась рядом с ней — Рита, робея, отступила на полшага. — А что ты хочешь услышать? Что? Рита, я без тебя жить не могу? Ты любовь всей моей жизни? Я ради тебя готова поставить на кон свою работу? Ты это хочешь услышать? Зачем тебе это все? Я наступала, а она пятилась к ступеням. — Я думала, что Вы меня все равно любите, — растерянно пробормотала она. — На свой лад, конечно, но… — Да если бы и любила, я не могла бы это сказать, не могла бы поступить так. Мы в школе, пойми уже. И пока ты учишься, никакой любви, никаких признаний и тем более никаких отношений. Я почувствовала, как она сжалась, как внутри неё со страшным треском летела кубарем наивная душа. В тот момент Рита боялась даже посмотреть мне в глаза, а я будто только и ждала этого взгляда, чтобы схватиться, еще раз назидательно хмыкнуть и прижать её к стене очередным циничным вопросом. — У нас осталось всего несколько секунд. Это все? — только и спросила Рита. Чертов взрыв. Кажется, я и сама готова была в это поверить. — Да, все. Надеюсь, мы обе «умрем» с чистой совестью. Её рука цепко и твердо обхватила мое запястье. Все отчаяннее кружился небесный калейдоскоп. Все горячее становилось в ядре сердца. Я не слышала взрыва, но чувствовала его изнутри, словно ядерная волна пронзила насквозь. Иссохшие обветренные губы опалили меня. А я, парализованная, покорно позволила Рите поцеловать меня. Какая невыносимая нежность. Какая обжигающая тревога. Короткий вдох, и Рита снова прильнула ко мне. Я умру. Я точно умру. Верная смерть от верной любви. Я неуклюже отстранилась и краем глаза заметила её влюбленную улыбку. — Вы… — сипло начала Рита. — Ты даже целоваться не умеешь, — шепнула я в ответ. Рита хотела вновь броситься ко мне, но я вовремя перехватила её и родительским жестом притянула к груди. Наверное, она слышала, как бешено, на разрыв, колотилось мое сердце. Верно говорил диктор из передачи: только что произошла самая серьезная в истории атомная авария.

***

Как хороши были закаты по весне. Небо — высокое, удивительно легкое — манило под свой склон, поддразнивая ослепляющим багряным светом солнечных лучей. Они скользили вдоль стен квартиры, растягивались на полу и плыли вдоль лица. Щурясь от одного из таких лучей, я отвернулась и посмотрела вниз. На моих коленях лежал такой же луч — удивительно живой, ощутимый физически. Вытянув руки вверх и подхватывая промельки солнца кончиками пальцев, блаженно улыбалась Рита. Взрыв изменил нашу жизнь. Вот ведь оговорка — уже говорю нашу. Словно зная наперед, что долго мы не проживем, я стала позволять ей больше — пускала к себе после того, как она, рассерженная и голодная, возвращалась от репетиторов. Рита по-свойски надевала тапочки, вальяжно пила чай на кухне, не предлагая помыть посуду, и расхаживала по квартире как маленькая, но законная хозяйка. — А Вы карту звездного неба специально повесили на стену? — вдруг спросила она, все так же раскачивая ладонями в воздухе. — Любовь к физике не знает границ? Старая советская карта — висевшая еще в квартире дедушки — досталась мне случайно. Жалко была выбрасывать — вот и повесила к себе. — Это, как ты когда-то выразилась, для настроения. — Мы же скоро по физике как раз астрономию проходить будем, да? Вот что-что, а звезды я люблю. Созвездия, планеты, знаки зодиака. Вы, кстати, верите в гороскопы? Её беззаботный лепет размаривал меня, будто я погружалась в теплую обволакивающую пучину. — Это антинаучно. Да и глупо. — А я иногда читаю гороскопы. Вот Вы кто по знаку зодиака? — Не знаю. У меня первого мая день рождения. Она закинула голову выше и лукаво вгляделась в мое лицо. — А у меня в июне. Тогда Вы Телец, а я Близнецы. Выходит, не сочетаемся, — Рита жеманно улыбнулась с напускной грустью. — Ты больше астрологии верь и гороскопы читай, — я шутливо пихнула её в плечо. — Что у тебя вообще в голове? Экзамены скоро, поступление, а тебе лишь бы валяться и о ерунде говорить. Рита, скрипя, поднялась с моих колен и села рядом — её лицо потускнело в рыжей тени. — А что экзамены? Подумаешь… Я к этому легко отношусь вообще. Все трясутся, а мне кажется это глупым. Ну не сдашь на девяносто баллов и что? Жизнь, что ли, кончится? Нет, — она забавно встряхнула головой. — Жизнь шире экзаменов. Это я давно поняла. — Да уж. Ветер в голове, — добродушно ответила я. — Учеба — неважно, физика — неважно, экзамены — неважно. Что тогда тебе вообще важно, Рита? Она мягко подползла и, положив подбородок на мое плечо, вкрадчиво, но весело проворковала: — А мне важно, чтобы рядом был кто-то. Вот и все. Какое неподдельное простодушие и счастье — чувство взяло верх, и я улыбнулась ей в ответ. Счастливая девочка — нашла свое убежище и гавань в однушке двумя этажами ниже. Какой все-таки незамысловатой была картина её мира. Руки Риты неуклюже, но с чувством обвили мою талию, и она прильнула ближе, склонив голову к моей груди. — Как у Вас сердце стучит. — У меня с детства пульс учащенный. Я врала. Бесстыдно врала и ей, и себе. Сердце, как маленькая трепещущая птица в тесной клетке, билось так только рядом с ней. Жаль, нельзя было его выпустить — только бы тело не разрывалось от этого счастливого влюбленного перезвона. — И все-таки… Как-то странно у тебя выходит — вся жизнь сведена к тому, чтобы рядом был кто-то. А как же карьера? Работа? Деньги, в конце концов? Она ответила не сразу. — Это все неважно. Мне этого и так по горло хватило. Вон мать — вечная работа, вечные командировки. Я смотрю на неё, и мне тошно становится. Вот как представлю, если бы я так жила, и страшно становится. Ведь работа приходит и уходит. — Но и люди уходят. — Не всегда, — серьезно возразила Рита. — Мать, к слову, опять в командировке? — Нет, пока дома. Но у неё телефон от звонков весь день разрывается — вот она и болтает. Не хочу туда идти. Хочу у Вас посидеть. Можно? Что мне оставалось ответить этому брошенному ребенку? Я коротко, почти невесомо поцеловала её в макушку. — Можно. А небесный пожар за окном уже затухал, и, скользя по переулкам, опускались синеватые весенние сумерки.

***

Как безжалостно, на не измеримой ни одним прибором скорости неслось время той весной. Прикроешь глаза — и вот мимо пролетел апрель, зажмуришься — и вот уже май. Только настенный календарь напоминал об этом. Хотя, признаться, после появления Риты в моей жизни я забывала переставлять рамочку от цифры к цифре. Нет ни дней, ни часов, ни минут. Была только она, Рита, моя константа. Первого мая стояла мрачная, хотя и теплая погода. День рождения. Всеобщий выходной. Подруг — за неимением — я не звала, ухажеров не было, а мать пропадала на даче, её главном и любимом детище. Был уже вечер. Вдалеке слышались глухие раскаты приближающегося грома. Тогда-то сероватую мглу и пронзило трезвучное эхо звонка. Я знала — это Рита. Только она любила так неистово названивать. Я прошла босиком в прихожую и открыла дверь. — Здравствуйте! Не поздно? В её руках, непослушно извиваясь, был букет только что сорванных полевых цветов. — Ну проходи. Я думала, вы уехали. И правда — два дня назад я видела, как Рита, выпрыгивая из подъезда и роняя на ходу какие-то пакеты, бежала к машине. Около неё стояла бойкая низкая женщина — вероятно, мать, а внутри, высунувшись через окно с переднего сидения, выглядывала копия Риты с такими же светлыми, но уже выпрямленными волосами. Рита прошла внутрь, набегу сбрасывая рюкзак, и тут же неуклюже сунула мне в руки это полевое безобразие. — Это Вам. Вы простите, на букет нормальный денег не хватило. Я все на дорогу потратила. Там маршрутка, электричка, метро. А пока маршрутку ждала и нарвала, — щебетала она в спину, пока я шла на кухню. Я достала вазу, набрала холодной воды и, не обрезая стебли, поставила букет. Да, благороднее он, конечно, не стал. Рита тем временем юрко проскользнула за мной и присела на кухонный стол. — Не понравилось? — Нет, почему же? Очень оригинально. В твоем духе. — Я поздно о Вашем дне рождения вспомнила. С цифрами беда, вот и… — Да, ты и цифры — вещи полярные. Искоса — поверх кустистых краев букета — я все же посмотрела на неё. Взмокшая, с испариной на лбу, с липнувшем к точеной шее воротником, с этими упрямыми золотыми кудрями. Какое очарование выпало на мою долю в тридцать первый день рождения. Словно молчаливо понимая мой взгляд, Рита устало, но с чувством вытянула руки вперед, и я покорно пошла навстречу этим объятиям. Как тепло, как обжигающе тепло было рядом с ней. От Риты пахло пылью, дорогой и еле уловимым тягучим травянистым запахом. Проскользнув ладонями вдоль её лопаток, я обхватила поясницу. Рита с измученной нежность поцеловала меня в шею. Как тяжело и отрывисто она дышала. — Ты бежала? — сочувственно спросила я. — Всю дорогу. Я наконец отошла от неё и села рядом — Рита склонила голову на мое плечо. — Неужели, из-за меня только и сбежала? Куда вы там ехали? На дачу? — Да, к родственникам под Дубну. Тоска смертная. Хотя они там шашлыки жарят, празднуют что-то. А я соврала, что не могу в такой обстановке к ЕГЭ готовиться. Так и убежала. Я почему-то… — она выразительно посмотрела на меня. — Я почему-то так спешила, будто боялась, что что-то случится. Будто каждая минута на счету. Будто если не успею — Вы исчезнете. — Куда же я исчезну? — Распадетесь на атомы, частицы. Не знаю. Молекулы. Или что там в моде у физиков? Я прижала её голову к себе, а она, улучив момент моей растерянной и оттого податливой любви, быстро вытянулась и снова поцеловала. Да уж, как благородно было встречать свой день рождения в объятиях школьницы. Словно мне шестнадцать исполнилось. Всего лишь шестнадцать — и после этого поцелуя еще вся жизнь впереди, такая же волнующая, манящая и безумная, как Рита. — Надеюсь, к экзаменам ты все-таки готовиться будешь. — Куда ж деться. Конечно, буду, — полушутя ответила Рита. — Я сейчас как раз думаю, что надо бы мне в Москву постараться поступить. На бюджет, разумеется. Мать платить, если что, конечно, сможет, но хочется без этого груза. — Наконец-то слышу от тебя правильные мысли. — Я думала еще в Питер уехать. Там много всякого творческого, но передумала. Я лучше тут буду, с Вами. — Зачем же со мной? Она бережно, но твердо накрыла мою ладонь пальцами. — Ну как? Не бросать же мне Вас. Буду тут. Я все решила. И снова мимо пронеслось тонкое поскрипывающее отчаяние. Как же бросало сердце от одного полюса к другому: вот я радовалась её присутствию, её ладоням, разгоревшимся щекам, и вот — одновременно — понимала, как неприглядно безумие этой влюбленности: девочка из-за меня уже остаться хотела. Девочка, стоявшая на перепутье, и шедшая в сторону петляющей тропы. — Ты должна думать о себе. Если сложится с Питером — поезжай. Поезжай, Рита. Не оглядывайся на меня. Школа кончится — кончится и это. — Неправда. — Нет, правда. Я не со зла, я просто… — Разве Вы не будете скучать? Я с изнеженной тоской взглянула на неё. Жили бы мы во времена поэтов и дуэлей, была бы я сама беспокойным творцом художественного слова, то непременно сказала бы: за этот лик, за эти локоны, за эти восхитительные певучие глаза можно было бы отдать всю свою жизнь, стреляясь где-нибудь на пустыре. Прекрасная Дама — не иначе. — Я уже взрослая. Я все это пойму. За окном послышались тревожные удары первой майской грозы. Зарокотал дождь. И весь сумрак, клубившийся только за окном, вдруг разом окутал меня.

***

Блестела под солнцем пустота школьных парт. С приближением конца учебного года школа вдруг превратилась в декорацию к спектаклю — вот, актеры играют на сцене, а вот — спектакль кончается, и реквизит, прежде яркий и живой, блекл и бесхозен. Я вздохнула и вернулась в лаборантскую — нужно было наконец-таки навести здесь порядок. Я вяло протирала от пыли амперметры и перебирала пробирки, чуть не роняя из рук. Какой я стала рассеянной под конец. Я знала — это все Рита. Закрутила, перехватила меня — так и кружилась я в этом детском, отнюдь не по возрасту, вальсе. А в актовом зале наверху и правда были слышен размеренный мотив выпускного вальса. Нет, это не игривая симфония — это реквием. Снова чуть не выпала пробирка — еле успела выхватить. И как заунывно и быстро билось тогда сердце. Внезапно послышались шаги. Хлопнула дверь. — Мария Владимировна! Вы тут? Так и держа эти дурацкие пробирки, я выглянула из лаборантской. Между парт металась Рита. — Что такое? Облегченно, с неуместной радостью Рита улыбнулась и подошла ко мне. — Я увидела в расписании, что у Вас окно — вот и решила забежать. А Вы чего прячетесь? — Так, порядок навожу. — Может, помочь чем? — У тебя дел других нет? Как сухо, как грубо я это сказала — будто еще сентябрь, будто ничего еще не случилось, будто Рита пока всего лишь одна из непутевых из 11 «Б». Она этого, казалось, не заметила и проскользнула внутрь лаборантской. — Там пока ашки вальс репетируют. Мы потом. Да и все равно я в этой самодеятельности не особо участвую. Так чем помочь? — Помоги мне оборудование на верхние полки поставить. Все равно до следующего года не понадобится. Я забралась на табуретку — Рита тут же ловко сунула мне в руки старенький амперметр и тихо хмыкнула: — Следующий год… Даже не верится, что меня больше не будет в школе. Что я не приду к вам на физику, не отвечу с ходу неправильно. Вы же помните начало сентября? Я просто в последнее время все это вспоминаю. Все-все про Вас. Помните, как я тогда выбежала и ответила про электродинамику? Такой дурой была, — посмеиваясь, но все-таки с горечью прошептала Рита. — Ты и сейчас не лучше. Четверку я тебе еле-еле натянула. — Вы молодец, — с неподдельной благодарностью кивнула она. — Сомнительная похвала. — А как мы с Вами из школы шли одной дорогой? А как я к Вам впервые домой пришла? Как мы с горки съехали? Как… — Рита воодушевленно запнулась, стесняясь своей влюбленности. — Как поцеловались? Вы помните? Скажите, Вы вспоминаете это? Каким горячим вязким туманом вдруг наполнилась неприметная узкая лаборантская. Я стояла неподвижно, опустив ладони на полку и уставившись в облезлую стену. Помнила ли я? Кажется, весь этот учебный год был завязан на Рите, сплетен из Риты. Весь этот год — одна только Рита Стрельцова. — Рано вспоминать. Вспоминают, когда теряют. Когда в жизни неладно. А так… — я неосторожно зацепилась за восторженный взгляд задорных голубых глаз. — Вот же ты. Стоишь передо мной. Зачем мне вспоминать? — Как у Вас все приземленно. Это даже скучно. А я все-все помню. Вот лежу ночью, голова тяжелая после репетитора, заснуть не могу. Лежу и вспоминаю. Как пазл собираю. У Вас такое бывает? Она потянулась за вольтметром и подала мне, роняя и тут же подхватывая на ходу. Что же это за день был такой? Отчего мы так терялись друг с другом и друг без друга? Нет, мы просто были влюблены — безбожно, безнадежно и без оглядки влюблены. — Бывает-бывает. Подай мне еще блок диодов, пожалуйста. Рита растерянно смотрела на меня. Какие к черту блоки диодов? Я знала, я прекрасно знала — она хотела услышать признание, выцарапать, выжать из меня откровенность. Но внутри меня — то ли из-за школьной обстановки, то ли из-за подступавшего прощания — гудел маленький резистор, который и слова не давал сказать. Я все же протянула руку. — Дай же. — Скажите… Нет, я давно хотела у Вас спросить. Не знаю, как правильно и… — Я на твою правильность уже давно не смотрю, — добродушно ухмыльнулась я и, наклонившись, сама подхватила блок. Она вдруг обхватила мое запястье и робко притянула к себе. — Скажите, когда Вы в меня влюбились? Вот ведь, как получилось: теперь я, как ученица, не могла ответить на простой вопрос. Как незаметно поменялись мы ролями. Я присела на стол и сжала замком пальцы. В голове калейдоскопом крутились яркие, но все-таки смазанные мгновения этого года. Когда же все это началось? Когда же закрутило до тошноты и эйфорического безумия? Когда она врезалась в меня, несясь из подъезда? Когда отрезала волосы? Когда задавала свои глупые вопросы про дождь? Когда клялась пьяная в любви? Когда? Когда я отошла от пульта управления и позволила этой гремучей энергии взять верх над послушной машиной? — Не помню. — Физика не терпит неточностей. — Я правда не помню. Это случилось, — я чуть откашлялась, будто слова царапали горло, — постепенно. Это не было ударом молнии. Не было такого. Просто я в этом году, словно впервые увидела тебя. Вот и все. — А до этого? — Не помню, Рита. Просто как-то так вышло. Надо с этим жить. Не надо искать причин. — У всего есть причина. Мария Владимировна, Вы сейчас говорите совсем не как физик, — шутливо улыбнулась она. Я обреченно положила голову на колени. — В чувствах физика бессильна. Зря ты пытаешься меня этим попрекнуть. — Все-таки чувства? Она хрупко поцеловала мои пальцы — какой пиетет, какое преклонение. Вдруг в кабинете послышался громкий лязг. Вот же черт — я дверь не закрыла. Со страшным грохотом я подскочила и выбежала. Все так же млел в солнечном свете кабинет. Вдалеке, прихлопывая, раскачивалась форточка. — Ну чего же Вы так напугались? Её смех защекотал спину. Рите было смешно, а я даже улыбнуться не могла. Вот таким был наш последний урок физики.