Оазис

      — Дай ключи, — пристально смотрю в глаза охранника. Как там его зовут? А, плевать. Всё это неважно, важна лишь моя миссия.       — Да, конечно, — словно в бреду, человек протягивает позвякивающую связку. Отлично! Я хоть и потерял под воздействием радиации практически все свои активные силы, но пассивки — например, такие, как влияние на людей с помощью своей далеко идущей харизмы... или, чего греха таить, томное искусство соблазна в ипостаси божества сексуальной энергии, — у меня остались. Что очень и очень хорошо, иначе я бы вообще взвыл.       Под одним из деревьев на все лады, не стесняясь в словах и выражениях, костерят друг друга Лавр и Береза. Интересно, и что уже эти два старых маразматика не поделили?.. Впрочем, какая разница; милые бранятся — только тешатся. Завидев меня, сладкая парочка культистов мгновенно умолкает, как по команде, а затем Лавр, коротко переглянувшись с женой и решительно кашлянув в кулак, движется в мою сторону. Ну хоть не в одном белье, и на том спасибо; надеюсь, эта картина, достойная фильмов ужасов, рано или поздно выветрится из моей башки, иначе...       А, да кого я обманываю? Увиденное не развидеть.       — Ты знаешь, что ваш древобог нанял меня для его убийства? — интересуюсь в лоб, пристально глядя в выцветшие глаза старика. Мне плевать, что сделают эти умалишенные сектанты в ответ на провокацию и сколько у них пушек.       Мне интересна лишь реакция их лидера.       — О, будь уверен, это не так, — Лавр добродушно улыбается, покачивая убеленной сединами головой; на его месте я бы немедленно обозлился и отдал приказ вправить мозги обнаглевшему чужаку с пустошей. Но нет, старик спокоен, как буддийский монах во время глубокой медитации. — На самом деле Он испытывает тебя — точно так же, как до этого испытывал нас. Рассказывая столь невероятные истории, он хочет понять, сильна ли твоя вера. Не бойся, скоро ты всё поймешь, как и я. В словах Древобога кроются глубинные, потаенные смыслы...       Ну да, ну да. А то я не знаю своего долбанутого братца. Великие смыслы в его последней обращенной ко мне просьбе, как же...       Иногда слова — это всего лишь слова, и они значат ровно то, что значат. Без всякой скрытой подоплеки, не более.       — Возьми этот сок, — Лавр протягивает мне бутылек с переливающейся внутри янтарной жидкостью. — Вылей его на сердце Древобога, и рост деревьев за пределами Оазиса замедлится...       Ага, ага. Никто не должен прознать о существовании вашей тихой гавани и всякое такое. Только вот... слухи об Оазисе вовсю расходятся по пустоши, и когда сюда соизволят нагрянуть рейдеры — лишь вопрос времени.       Потаенное местечко уже не является столь потаенным.       — Посмотрим, — бутыль плавно перекочевывает в мой походный рюкзак, к аптечке и прочему. Старик, явно удовлетворенный проделанной работой, уходит прочь, коротко кивнув. Наверняка пошел в священную рощу выносить мозги своему обожаемому... древобогу; что ж, если Осирис сумеет объяснить ему тайные и великие смыслы своих слов, я буду только рад.       Ну, а теперь на очереди бабка.       — Я слышала, чего от тебя хочет мой муж, — нараспев произносит Береза, приблизившись ко мне, едва только Лавр скрывается из поля зрения; старуха добродушно улыбается, излучая радость. Совсем как радиация... брр. — Я предлагаю другой выход.       Так-так-так, я весь внимание...       — Тот, кто создал этот сок, создал и мазь, — тем временем продолжает Береза, являя миру небольшой пузырек, наполненный густым белым содержимым. — Если ты сможешь добраться до Его сердца, она поможет распространить Его влияние дальше. И тогда пустошь снова зазеленеет всего-то через годы, а не столетия! Просто представь себе, как это будет прекрасно!       На лице Березы — восторг. На моем, судя по всему, замешательство.       Если то, что она говорит — правда, это значит, что... я могу исправить свою величайшую ошибку.       Вот только какой ценой?..       — Я сделаю это, — не раздумывая, соглашаюсь, и пузырек занимает свое законное место в инвентаре рядом с бутылью. Осталось лишь найти пещеры и сделать то, что от меня просят.       И всё же гадкий червячок сомнения точит изнутри. Перед глазами волей-неволей всплывает лицо Осириса в те времена, когда мой брат еще не был древом — а ныне то, чем он стал по велению случая. Полузасохшим истуканом, полуистлевшим заложником судьбы — но всё так же умудряющимся давать жизнь пустошам даже в той ситуации, в которой оказался...       Такого ли исхода он заслуживает?..       Пещеры встречают меня затхлой плесенью, сыростью и нашествием болотников. Проклятые твари, не успеешь одного убить — а уже другой лезет! Бесит. Психо, баффаут, винт... поврежденная в недавнем бою с рейдерами рука саднит; свежие раны отдаются болью — так, что в какой-то момент я отшвыриваю миниган прямо в наглую ухмыляющуюся рожу болотника, а затем кулак в бронированной перчатке Братства Стали прилетает бесстыжему мутанту прямо между глаз. Раздается тошнотворный хруст; противник отшатывается назад, а я где-то на периферии осознаю́, что повредил свое многострадальное запястье еще больше. Боли, правда, почти не чувствую — зашкаливающий в крови адреналин дает о себе знать. Режим берсерка активирован; в голове шумит, под ногами ползают радтараканы величиной с небольшую кошку, но мне плевать. В конце концов, давить их так весело...       Дьявольская усмешка не сходит с моего лица на протяжении всего боя. К сожалению, чтобы добраться до сердца пещер — а значит, и до сердца моего брата — придется снять силовую броню, иначе можно будет пойти прямиком на дно.       Вылезаю из обмундирования и избавляюсь от всего лишнего. Теперь на мне кожаная броня, снятая когда-то давно с какого-то обнаглевшего наемника; да, потом ее придется хорошенько просушить, но не идти же в следующую часть пещеры голым, без защиты! Беглый взгляд на кажущуюся спокойной гладь воды...       Давно не видел нигде свое отражение, да и не до того мне было во время блуждания по постъядерным пустошам Америки.       Изрядно отросшие за последнее время волосы, собранные в хвост... что ни говори, Венди-сварщица отдыхает. Надо будет взяться на днях за ножницы, а то кончики совсем уже истрепались. Неизменно красные глаза... впрочем, с этой деталью моей внешности никогда особых проблем не возникало. В Мегатонне, где я живу, у меня стойкая репутация местного торчка, который, когда ему делать нефиг, мир спасает. А на пустошах никто, если хочет остаться в живых, лишних вопросов не задает.       Бледная кожа с узором из ссадин и красно-фиолетовых кровоподтеков... Да, из боев я вышел победителем, но не без последствий. На локтевых сгибах неизменные точечные следы от уколов и застарелых желто-зеленых синяков как следствие того, что кто-то неудачно ширнулся по вене. Издержки жизни на пустошах, что сказать... я не выбирал этот путь, он выбрал меня сам. Но думать о своем моральном облике некогда; состояние дикой, необузданной ярости постепенно сходит на нет, и запястье правой руки вновь начинает саднить, с каждой секундой всё больше и больше набирая обороты.       — Твою мать! — стимуляторов осталось не так уж и много. Вкалываю остатки лекарства, догоняюсь баффаутом... В голове шумит, перед глазами красная пелена... О, только этого мне и не хватало; запоздалая мысль о том, что не следует принимать слишком большую дозу баффаута единомоментно, улетучивается перед осознанием, что иначе нельзя: медикаментов у меня больше нет, осталась одна лишь наркота, да и той немного, и в данном случае ее можно смело выкинуть на свалку — не пригодится. Еще и тот галлюциногенный сок наверняка до конца не выветрился... мать твою, как же всё это сейчас не вовремя. Ладно, посижу на камушке, отдышусь, а там легче будет.       Спустя некоторое время зрение проясняется; дождавшись, пока общее состояние моего организма улучшится до более-менее приемлемых показателей, ныряю в воду, и холод сковывает тело, будто смирительная рубашка, обвивая всё мое существо крепкими призрачными цепями. Дыхание заходится, мышцы сводит, зубы так и вовсе отбивают чечетку в своем неповторимом ритме... Хорошо, что это длится недолго; не хотелось бы так бесславно закончить свои деньки здесь и утонуть, так и не достигнув цели.       О том, что я, на минуточку, бессмертное божество, хоть и утратившее бо́льшую часть своих способностей, как-то не вспоминается.       Вылезаю на другой берег и отряхиваюсь, разбрызгивая воду во все стороны, как собака. В дальнейшем придется быть осторожнее; кто знает, сколько впереди болотников, а на одном голом энтузиазме вкупе с припрятанным за голенищем обуви ножике не выедешь. Стимуляторов нет, аптечки нет... нифига, короче, нет. Даже моего верного «Блэкхока» нет; я отдал его Кэт перед тем, как мы разбежались каждый по своим делам на пустошах. На удачу.       Штурмовая винтовка с полным боезапасом, оставленная на столике в очередной пещере, воспринимается мною как спасение. Выглядывая из-за угла, вижу пялящегося на меня в упор болотника.       Трах-тибидох! Стреляю бронированному мутанту прямо в рожу, и болотник, не успев добежать до меня каких-то пары метров, разлетается на куски. Удовлетворенно скалюсь, проходя мимо тушки; в другой раз я бы снял с нее несколько кусков мяса, чтобы забрать домой и пожарить на ужин, но сейчас некогда отвлекаться на такие мелочи. Нужно найти это долбаное, мать его, сердце. И...       А что дальше-то?       Какой-то отдаленный стук наводняет помещение, внушая беспокойство. Поначалу кажется, что это мои инстинкты обострились, что я слышу биение своего собственного сердца, громкое и сбивчивое... Ну, неудивительно, после такого количества употребленной дряни! Нервно озираюсь по сторонам и прислушиваюсь к ощущениям; на первый взгляд всё нормально — насколько оно вообще может быть нормальным в моей ситуации. Медленно выдыхаю, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями и, крепче сжав в руках винтовку, двигаюсь дальше. Некогда отвлекаться; сначала дело, а всё остальное — потом. Но чем дальше я прохожу в глубь пещеры, тем больше меня накрывает понимание: это не побочные эффекты дури.       В заслоне из затейливо переплетенных ветвей бьется огро-о-омное, мать его, сердце. Ну нифига себе! Никогда таких не видел. Да уж, ну и занесло тебя, братан... что ж, время приступать к нашей... спасательной операции.       Руки шарят в рюкзаке, выискивая отданные мне древенами вещи. Сок Лавра... хрень собачья. Самая бесполезная штука, не нужно нам такого. Выкинуть его... было бы неплохо, но я всегда сумею сделать это позже. Здесь и сейчас расшвыриваться такими вещами не к месту; мало ли что куда попадет, потом проблем не оберешься.       Убираю бутыль с янтарной жидкостью назад в рюкзак и являю миру другую емкость. Мазь Березы блестит и переливается яркими бликами в свете проникающих в пещеру сверху лучей.       Да или нет? Стоит ли оно того?       Перед мысленным взором вновь появляется лицо Осириса.       — Иди в задницу, без тебя разберемся, — недовольно бурчу, тряся головой. Образ медленно растворяется в воздухе; что называется, попустило... Странно лишь то, что я не чувствую себя ужасно, как в той, предыдущей пещере... так от чего возникли глюки?..       О том, что это могут быть проявления моих истинных эмоций и чувств, а не последствия злоупотребления наркотой, думать не хочется.       Жизнь одного ради спасения миллионов — или?..       Всё решает осознание.       — Я не герой, — шепчу во тьму, и винтовка в моей руке издает очередь выстрелов, отдаваясь в мое многострадальное запястье новым актом привычной, но уже порядком задолбавшей боли. Пули пронзают висящее в заслоне из ветвей сердце; кровь хлещет во все стороны, забрызгивая влажный пол пещеры и попадая везде, где это только возможно — в том числе на мою кожу и одежду. Брезгливо утираю багровые капельки с лица; восприятие слегка затуманено... И всё же не покидает ощущение, как будто что-то во мне неумолимо изменилось...       Словно я уже не буду прежним.       — Ну вот и всё. Я снова тебя убил, надеюсь, ты обретешь покой, — незнамо зачем обращаюсь к изрешеченному, больше не бьющемуся сердцу. Видать, совсем рехнулся, на сентиментальность пробило... И всё же мне кажется, что так правильно. Как будто брат может меня услышать...       В любом случае, мне плевать на него. И всегда было плевать.       Обратный путь проделываю без затруднений; трое болотников во главе со своим королем — не помеха для бывшего бога войны. Улыбочку, поганые твари, попробуйте отборнейшего свинца!.. Зачистив оставшуюся часть пещеры, экипирую прежнее снаряжение и выдвигаюсь обратно в поселение.       Роща встречает меня тишиной. Не шумит ветер в ветвях склонившихся к земле деревьев, не шелестит зеленая листва. Точно так же, как перед песчаной бурей... но здесь явно не тот случай.       Оазис оплакивает своего Создателя.       Тело — или, как это правильнее назвать, земная оболочка моего брата — стоит там же. На том же месте, что и последние двадцать лет.       Словно в бреду, касаюсь ладонью шероховатой коры.       — Надеюсь, тебе хорошо там, где ты сейчас, — еще одно проявление сентиментальности; пора завязывать с этим, а то так и до жалости к рейдерам, гулям и прочим супермутантам недалеко. Но всё же...       Я никому и никогда бы не пожелал такой участи. Да, наши отношения с братом всегда оставались натянутыми; мы, мягко говоря, не ладили и жили, как кошка с собакой — но насколько бы я терпеть не мог Осириса, его недавняя участь была намного, во сто крат хуже смерти.       И теперь он наконец-то обрел свободу. Не буду скрывать, мимолетное желание облагородить этот засранный мирок за счет попавшего впросак «древобога» было заманчивым, но оно так и осталось лишь мысленным порывом, подогретым старухой-древеном и ее мужем.       Кстати, о птичках...       — Поверить не могу, — отец-корень Лавр встречает меня на выходе из рощи. — Он действительно хотел умереть...       На лице старика — боль, печаль и страдание; впрочем, то же самое можно сказать и обо всём поселении. Всюду царит атмосфера вселенской скорби; древены тихонько перешептываются, не веря в случившееся, а маленькая Ива на одной из скамеек горько плачет, закрыв лицо руками.       Ощущаю себя последней сволочью, но тут же отгоняю непрошеные мысли прочь. Брат не заслуживал такой участи. И оставлять его торчать здесь было бы... верхом показного равнодушия и цинизма. И, нет, ничего я не проникся! Как терпеть не мог этого благообразного выпендрежника еще со времен нашей бурной кеметийской юности, так и сейчас терпеть не могу.       Просто... иначе нельзя.       — Так вы не собираетесь меня убивать? — дерзко вглядываюсь сверху вниз в глаза старика. Пусть только попробуют! Патронов в моем «Юджине» хватит на всех. Ну, кроме Ивы; убивать детей не в моих правилах, хотя многие из них — мерзопакостные засранцы, которым не хватает хорошего ремня. Ива же мне ничего плохого не сделала, но если поселение вдруг решит, что отдельно взятого представителя Братства Стали нужно уничтожить — она останется единственной жительницей этого сумасшедшего дома. Прости, девочка, но это одно из условий выживания на пустошах. Либо ты, либо тебя, ничего личного.       — Нет, — Лавр внешне спокоен, но я знаю, что это неправда. За мнимой безмятежностью скрывается сильная боль, и долго прятать ее не получится. — Перед тем, как тебе удалось дойти до Его сердца, Он направил мне свои последние слова. Он сказал, что хочет умереть. Что я ошибочно трактовал это как таинственные знаки... Как я мог быть столь слепым?! — Интонации меняются, и поток эмоций вырывается наружу; будь он рекой — мог бы моментально сбить с ног бурным течением, и не было бы спасения никому ни в Оазисе, ни за его пределами... — Как я мог так обмануть всех этих людей? Возможно, проведи я с Ним больше времени — пытаясь понять, постичь Его — всё было бы по-другому...       Лавр на мгновение останавливается и замолкает, уткнувшись взором в землю. Тишина повисает в воздухе, прерываемая лишь шепотками древенов да тихим плачем юной Ивы на скамейке.       — Так я могу идти?       — Да, конечно, — лидер культа пребывает в своих мыслях; Лавру сейчас не до меня, что мне, признаться, только на руку. — Заходи в любое время...       Оставив древенов в их печали, направляю свои шаги прочь из этого поселения. Дальше, как можно дальше отсюда, лишь бы не видеть всей этой картины...