Недосказано и недослушано

— Блять, щи — хоть хер полощи, — шипит Кай, выливая содержимое ложки обратно в тарелку. — Это официально худший суп, который я когда-либо пробовал! Рецепт от Гордона Рамзи: тряпки, суконки, от пизды перепонки… — Не ной, — фырчит Руслан, уплетая за обе щеки свою жареную картошку. — Сам же жрать хотел. — Так я жрать хотел, а не блевать потом на три метра против течения, — уныло произносит Кай, отталкивая от себя тарелку. А я уныло смотрю на то, что должно быть вроде как «Цезарем», на деле же являясь салатом «Майонезная кома», и тоже отталкиваю от себя тарелку. Руслан только глаза закатывает. — Нашлись две неженки! Ну ладно он, избалованное дитя, но ты то, Кай, какого хрена? Или забыл, что жрать приходилось на войне? — Так я сейчас и не на войне, — дергает он плечом и совершенно нагло закуривает, проигнорировав табличку о том, что курить запрещено. Табличка, кстати, стоит прямо возле пепельницы. — Вот интересно, — Кай вальяжно разваливается в кресле и выдыхает дым в потолок, — Вера устраивает вечеринку, а мы, три мужика, должны сваливать на все выходные из города. Он ворчит на эту тему уже не один час, а все потому что это противоречит его изначальному плану: светиться всюду с Русланом. Но Руслан, конечно же, не может отказать дочери в ее желании позвать подружек с ночевкой, даже если она объявляет об этом желании рано утром, выгоняя всех из дома, не дав позавтракать, потому что надо готовиться. — Почему она не могла устроить девичник у бабы с дедом? — Потому что баба с дедом так трясутся над своим чехословацким сервантом, что не хотят его выкидывать, а устраивать пижамную вечеринку, представляя себя американской школьницей, рядом с этим уродцем трудно, — отвечаю за Руслана, потому что прекрасно знаю Веру. Пусть даже она меня терпеть не может. — Не люблю дачу, — капризно тянет Кай, струшивая пепел прямо в свой так и не тронутый суп. Когда мы добираемся до места назначения, заехав по дороге в магазин, Кай тут же направляется на кухню, а я растапливаю печь. В доме холодно, сыро, но на улице погода еще дерьмовее. Руслан таскает дрова с гаража, потом идет ладить забор, пользуясь свободной минутой, а я не знаю, куда себя приткнуть. Сижу на пушистом ковре, подкидываю щепки в огонь, наслаждаясь теплом, и не замечаю, как рядом присаживается Кай. Всовывает мне в руки стакан купленного виски и тарелку с наскоро приготовленными оладьями, политыми медом. — Интересное сочетание, — хмыкаю я, делая глоток алкоголя, и накалываю на вилку оладушек. — Ешьте-ешьте, дорогие гости, все равно свиньям отдавать, — хмыкает он, берет оладушек руками, скручивая в трубочку, и смотрит в огонь. Сидит далеко, возле самого дивана, где его не достанет жар или случайно вылетевшая искра, и я тоже отползаю чуть назад, ближе к нему, касаюсь плечом плеча. А потом спрашиваю, почему-то решив, что это корректно. — Ты боишься огня из-за плена? — Всего горячего, — поправляет он мертвым голосом и делает большой глоток виски, даже не поморщившись. — Они пытали утюгом. А это больно. Больнее, чем кастрация. — А… Прикусываю язык, вовремя вспомнив, что не имею права спрашивать о таком, бередить раны. Но он отвечает сам. — Это было быстро. Уложили на лопатки, развели ноги в стороны и, не дав даже опомниться, отхерачили мне все колуном. Я вырубился мгновенно. Когда пришел в себя, их уже не было. Все ушли вглубь леса, бросили как есть, мордой в грязи. — Блять… Меня начинает тошнить. Невыносимо сильно тошнить, да так, что съеденный оладушек и пара глотков виски просятся назад. Прикрываю глаза, пытаясь продышаться, а когда открываю, понимаю, что перед глазами пелена из слез. — Как ты выжил? — Отчасти мне повезло. Там ситуация вообще дерьмовая была. Очень, — снова подносит стакан к губам, допивая, а потом идет за целой бутылкой. И продолжает рассказ уже налив почти до краев. Он явно настроен более чем серьезно. — Мы были в Пакистане. Отряд Руслана взяли в кольцо, я был в относительно безопасном месте. Но мы наступали, теснили и пытались к ним прорваться. Прорвали кольцо, но ситуация была все еще сложная. Накрывали нас из РСЗО в режиме нон-стоп, а у нас боеприпасы есть, но хер ты колонну провезешь к Руслану. Я и еще парочка снайперов заняли высоту. Снимали их командиров, наводили шороху. В общем, мы смогли обеспечить нашим поставку оружия. Я пробрался к Руслану, хотя не должен был. По сути нарушил приказ. Мы охуенно потрахались… — ухмыляется, опуская глаза в пол, — прости. Просто это был наш последний секс. Потому так запомнился. Грязь вокруг, не мылись уже неделю, от хреновой жратвы на всех срачка напала. У пацанов ранения, гной, черви в ранах. Мы уже с жизнью прощаемся, вот и… Дергает плечом, когда я, не сдержавшись, морщусь от омерзения, и снова пьет. Пьет. Пьет. Пьет. Потом закуривает. — Руслан мне жопу тогда в мясо порвал. Мы друг друга отпиздили, пытаясь заглушить свое бессилие и страх. Я сломал ему ребро, он оставил мне шрам на брови, — касается едва заметной сечки почти у самого виска и улыбается. — Мы были такие злые, такие голодные, думали, сдохнем. Смеялись даже, мечтая, чтобы нас прямо сейчас какой-нибудь ракетой уебало. Наши останки бы разнесло по всей округе. Мы хотели этого. Правда хотели в тот момент. Садится поудобнее, опираясь спиной на диван и подтягивая колени ближе к груди. А я подкидываю дров в огонь и тащу с дивана плед, укрываю нас обоих. Слышу со стороны двора стук молотка Руслана и впервые думаю о том, что не хочу, чтобы он сейчас пришел. Не хочу и все. — Ночью нас не убило. А утром я занял высоту, разложил винтовку и наблюдал за их выходом из котла. Наблюдал, отслеживая в прицел перемещение. А потом меня поймали. Даже толком не помню как. Ударили в висок прикладом, наверное. Выдыхает дым, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Кайфует от тепла, улыбается, но говорит страшные вещи. — После стандартных пыток и стандартных вопросов они поняли, что иголками под ногти меня не впечатлить. Притащили утюг, приложили к лопаткам. Где нашли электричество? Нигде. Утюг был старинный, такой, который над огнем раскаляют. Закрываю рот ладонью, снова чувствуя тошноту, и делаю глоток виски, перебивая горечью еще большую горечь. Его слова скрипят песком на моих зубах. Я пытаюсь его смыть, пью больше, чем нужно, быстро хмелею. — Я отрубился, но не сразу. Утюг не помог, потому что я действительно нихера не знал. Меня не посвящали в детали операции. Я рассказал о поставленной конкретно мне задаче, но больше ни о чем рассказать не мог. Потом… — он впервые за весь свой рассказ запинается и коротко поясняет: — они решили меня опустить. Но мне не повезло, потому что они явно по состоянию моей задницы поняли, чем я занимался прошлой ночью. Я был смазливым малым. Дрыщем таким. И похуй, что патлы тогда стриг почти под ноль, чтобы вши не заводились. Говорили, у меня глаза на пол ебала. Потому трахали меня обычно… — Кай, — зову я, положив руку на его плечо. — Ты не обязан об этом рассказывать. — Ну тебе же интересно! — фыркает он, качая головой. — Всем вам интересно. — Не… — Наши начали наступление, — упрямо продолжает он, и я слышу рычание в его голосе. — И ублюдки поняли, что пора валить. Пленных брать не собирались. Почти всех убили, а мне, как пидору грязному, отрубили все то, чем я, по их словам, и так не пользуюсь. Он замолкает наконец-то и мы сидим в тишине какое-то время, таская с тарелки оладьи и распивая крепкий алкоголь. Я не могу перестать думать о его рассказе. Я понимаю, зачем ему заместительная гормональная терапия тестостероном. Правильно, тестикул-то нет. Но почему они расстались с Русланом? Когда-то Руслан упоминал, что Кай его сам бросил. Почему? Вопрос вырывается сам собой. — А Рита? В какой момент он выбрал Риту? Кай смотрит на меня как на дебила. — Ну так когда я в плену был… Непонимающе хмурюсь, склоняя голову к плечу. — Хочешь сказать, он за те пару дней себе бабу нашел? Кай замирает, округляя глаза, а потом вдруг начинает смеяться, запрокидывая назад голову. Смеется до слез, до злых, блять, слез. — Пару дней? — хихикает он в кулак. — Это длилось три месяца! Я был в плену не пару дней, господи, Кир! Ты обворожительно наивный мальчик! Хмурюсь на его комментарий, но никаких выпадов в ответ не делаю. — Почему он тебя не искал? — Потому что думал, что я мертв. А Рита была симпатичной, с ней было легко забыться. Сделать ребенка — много времени не надо. Обнаружить беременность, когда и так постоянно на нервяке блюешь, практически невозможно. Аборт было делать уже поздно. — И ты, как настоящий джентльмен, отошел в сторонку? Спрашиваю почти со злостью, но злюсь на Руслана. На Руслана, блять, который оставил его в такой тяжелой ситуации! — Ну, меня самого отчим растил, я знаю, что значит жить без отца. Там на самом деле много факторов сошлось. Я не хотел… не хотел, чтобы он видел меня таким ущербным. Он ухмыляется, треплет меня по волосам и игриво выдыхает: — Да ладно тебе, Кир! Не ссы в компот — не повышай кислот! — О, вы посмотрите на них! — фыркает за нашими спинами Руслан. — Только приехали в деревню, а уже налакались молочка от бешеной коровки! — Не вижу причин для трезвости! — серьезным голосом заявляет Кай. — А нам, между прочим, ехать надо. — Куда это?! — выдыхаю я, упрямо решив, что никуда не поеду. Заебал таскать туда-сюда как котенка. — У меня появилась срочная работа… — Вот ты езжай, а мы тут останемся, — пьяно улыбается Кай и подносит стакан ко рту, но промазывает и звучно цокает себя по зубу. Морщится, трогает языком. — Иди-иди, будем паиньками, дом не разнесем. Руслан смотрит на него подозрительно, с прищуром, будто подвох ищет. Переводит взгляд на меня, но на моем лице точно такое же выражение святой невинности. Я не хочу никуда ехать, и он не хочет никуда ехать. И больше нам сказать нечего. Сидим, глазами клипаем. — Как-то вы слишком быстро подружились, — дергает он плечом, а я удивленно вскидываю бровь. Три недели — это быстро? Да и вряд ли можно назвать то, что между нами «подружились». Скорее он мне интересен как личность, а я ему… а хуй знает. Может, просто терпит меня. Но Руслан уходит, и, только когда мы слышим, как заводится двигатель, Кай интересуется: — Значит он тебя не в магазине косметики нашел? — Нет, — улыбаюсь я, не воспринимая вопрос в штыки, как в прошлый раз. — Он нас с Лисом едва не выебал всем отделом, приняв за шлюх, а я его едва не пристрелил. Кай снова смеется, а я улыбаюсь, потому что мне нравится этот смех. Тихий, но искренний. — Я не удивлен, что он на тебя внимание обратил. Я бы тоже обратил, — хмыкает он, а потом вдруг встает на ноги и нетвердой походкой направляется к кабинету Руслана. Вводит код, входит бессовестно и начинает рыскать по шкафам. — Эй, что ты делаешь? — спрашиваю я, наблюдая за перемещениями его фигуры в темном кабинете. — Да сейчас! — отмахивается Кай, ищет что-то, ищет, перерывая ящики стола, и наконец-то торжественно восклицает: — Вот он! И возвращается… с фотоальбомом. — Ты наверняка никогда ее не видел, а показать стоит, — произносит он, снова усаживаясь рядом со мной. Протягивает альбом, а я открываю, уже зная, что там увижу. Красивая женщина, да. Черноволосая, темноглазая, статная. — Она не любила фотографироваться. Вообще была очень сдержанной, интересной, недоступной. — К Руслану быстро в койку прыгнула, — отвечаю холодно, рассматривая лицо Риты на фотках. Темные вьющиеся волосы, смуглая кожа и темно-карие глаза. Не такие, как у Кая, медовые, а завораживающие, цыганские. Мы с ней чем-то похожи, хотя у нас разная цветовая палитра. Но что-то есть неуловимое во взгляде или изгибе губ… — Она румынка, и да, вы похожи, — кивает мужчина, видимо, прочитав меня, как открытую книгу. — Вера потому и психует. Ты ей маму напоминаешь. Всем, даже характером. Наверное, Руслан на тебя потому и запал. Его типаж. Видит в тебе равного, как видел в ней. — Они ее любили, — шепчу, проводя пальцами по ее изображению. — Несмотря на то, что у них с Русланом, как я понимаю, было вроде бы по залету, они оба ее любили. И сейчас любят. Кай молчит, обдумывая что-то, а потом опирается плечом о диван и смотрит на меня в упор. — Кто вообще сказал, что любить можно только кого-то одного? Я тоже люблю Руслана… Дергаюсь, но ревности не чувствую, просто… не ожидал, блять. — И он меня любит, — задумчиво продолжает Кай, почесывая покрытый длинной щетиной подбородок. — Но это ни капли не умаляет его любви к тебе, Рите и Вере. — Ты пьян, — констатирую, захлопывая альбом. Он говорит какие-то совершенно дикие вещи, ломая мои картины мира. Я не готов к этому. Пока не готов. Отношу альбом обратно в кабинет, впервые переступая порог этой комнаты, и в спину прилетает: — Открой верхний ящик стола. — Что? — Открой, блять, верхний ящик ебаного стола! — орет он будто от бессилия и закрывает лицо руками. Я кладу альбом на стол и действительно делаю то, что он просит. Первое, что приковывает взгляд, — пистолет. И запасной магазин к нему. Второе — детские рисунки, блокнот, какие-то записи. — И? — Внимательнее, Кир, внимательнее. Приподнимаю листы с каракулями Веры, и нахожу то, что он просит. Военные жетоны. Четыре штуки. На двух — его фамилия и инициалы, на еще двух — Кая. Они все между собой скреплены цепочкой, состоящей из металлических шариков, но интересны не столько жетоны, сколько кольцо, на котором они лежали. Точно такое же на руке Кая. — Вы че, кольцами обменялись? — ухмыляюсь, поднимая его повыше к глазам. Точно такое же, блин. Реально. — Торжественная сдача твоей жопы в эксплуатацию? Но он мне не отвечает. Я слышу, как звонко цокает стекло, когда пытается налить в стакан еще вискарь, как матерится, проливая на ковер, а потом встает на ноги. Чувствую его хмельное дыхание на своей шее, когда он кладет подбородок мне на плечо, тоже заглядывая в ящик. А мне дурно, но я не осознаю весь пиздец до конца. Замираю, держа кольцо на ладони как ядовитого паука, и по телу мороз пробегает, когда Кай произносит, снимая свое с пальца, и кладет рядом с кольцом Руслана: — Он дал мне его, когда я лежал в больнице. Мне сделали операцию, отрезали то, что недорезали ублюдки, вычистили гной, зашили, оставив маленькую дырку посередине и торчащий катетер, чтобы ссать мог. Сидя, но хоть как-то. Старались жизнь сохранить, а об эстетике и удобстве никто не думал. Чувствую, как прижимается бедрами к моим ягодицам, толкает, а мне ужасно непривычно, что я не чувствую ничего в его штанах, но не против. — Он дал мне это ебаное кольцо и сказал, что хочет быть со мной, но не может бросить Риту. И что его разрывает от любви к нам двоим. Берет мою руку своею, крепко сжимая пальцы в кулак, так, что мне становится больно. Кольца впиваются в кожу. — И я послал его нахуй, потому что не собирался делить его ни с кем. Я взял его подачку, хотя мне было просто невыносимо думать о том, что он будет любить кого-то кроме меня, но сказал проваливать к чертям собачьим. Я думал, что смогу отпустить, что достаточно силен для этого, но... — Но?.. — Но, когда я вышел из больницы, я понял, что мне настолько больно, одиноко и страшно, что я готов на ужасные вещи. Чувствую его руку на своей груди. Прижимает плотнее к себе, ведет бедрами, потираясь о мою задницу, трется носом о шею, касается губами… И прижимает к себе, обволакивая запахом крепкого алкоголя и меда. — Я был готов на все, лишь бы вырвать его из рук черноглазой бестии. — Ты… — задыхаюсь, дергаюсь, предполагая, что именно он сделал, — ты убил ее?! — Это было бы не трудно, но я не успел. Снаряд действительно сдетонировал в ее руках. Я был тогда в Европе на реабилитации и никак не мог навредить ей. Расслабляюсь, выдыхая, но мое спокойствие недолговечно. Осознание, что он может сейчас с легкостью свернуть мне шею и закопать на заднем дворе бьет по темечку. Я ведь стою на пути между ним и мужчиной, которого он любит. Который любит его. Я — единственное препятствие… — Ты дрожишь, — шепчет Кай, а я медленно моргаю, пытаясь прийти в себя от шока, от понимания, что ему ничего не стоит убить меня. Он поехавший. Он убивал людей. Он хотел убить невинную женщину! — Не бойся, Кир. Когда я увидел, как страдает Руслан, я понял, что это была хуевая идея. Бью его локтем в бок и резко разворачиваюсь, когда отступает. Захлопываю ящик, уронив оба кольца в него, и опираюсь на стол задницей. — Ты поехавший! — Не новость, — спокойно отзывается он, выходит из кабинета и, подхватив свой стакан, идет к гостевой спальне. — Идем, кое-что покажу. — Какие еще ебаные сюрпризы скрывает этот чертов дом?! — шиплю, но следую за ним, желая прояснить все до конца. — Больше никаких сюрпризов, сладкий, — хмыкает Кай и принимается стягивать с себя одежду. — Я покажу тебе. Покажу, чтобы ты не переживал. Я хочу, чтобы ты убедился, что Руслану я нахуй не нужен. — Мне не интересен твой член, — бормочу, опуская глаза в пол. Хотя трудно не смотреть, когда так и разрывает от любопытства. Впрочем, я не обманываю, член меня вообще мало интересует. А вот его накачанная задница, широкие плечи… — Нет у меня члена, — напоминает Кай и медленно поворачивается спиной, откидывая волосы назад. А у меня сердце в пятки падает, потому что я вижу то, о чем он говорил. Два ужасающих абсолютно симметричных треугольных шрама на лопатках, будто мучитель был дохуя эстетом и перфекционистом. А ниже на пояснице шрамы уже от порки. Там когда-то были глубокие рваные раны, и я могу себе представить, как это мучительно. Тут резинка какая-то порвется, шлепнет по коже, и уже пиздец больно, а если до мяса?.. Но он не успокаивается. Расстегивает ремень, пуговицу, змейку и одним движением спускает до колен джинсы вместе с бельем. А там… ничего. Как он и говорил, один «пенек», а потом гладкая кожа с тонким шрамом посредине, покрытая коротким светлым волосом. Все очень аккуратно, только непривычно. — Нравится? — ядовито интересуется Кай, переступая через свои штаны и разводя руки в стороны. Абсолютно обнаженный, абсолютно, блять безоружный. — Теперь понимаешь, почему тебе не стоит ревновать? — Нет, — отупело отвечаю я, качая головой и бессовестно пялясь на его пах, — не понимаю. Он хмурится, упирает руки в бока, видимо, недовольный моей реакцией. Ожидал, я с ужасом выбегу из комнаты? Назову его уродом? Блевану? От чего? Ну нет у него члена, и что? — То, что с тобой сотворили, чудовищно, — твердым голосом произношу я, наконец-то сумев поднять глаза выше и установить зрительный контакт, — но твое тело прекрасно. Делаю шаг вперед и без разрешения касаюсь пальцами кубиков пресса, веду выше, к груди, к шее, просто изучая, просто наслаждаясь гладкостью его кожи. — Ты с ума сошел, — хрипит он, отворачивая лицо. Но я не даю ему ускользнуть. В моей крови слишком много алкоголя, потому я хватаю его за подбородок и требовательно целую, собирая губами горечь виски и сладость момента. Он не сопротивляется, подается навстречу, и я, получив зеленый свет, зарываюсь пальцами во взъерошенные волосы, сжимаю их, заставляя откинуть голову, и целую открывшуюся шею. Целую трогательные ключицы и круглые, крепкие плечи. Целую соски, пока укладываю его на кровать, придерживая за спину. Целую колени, когда он сгибает их и разводит ноги в сторону. Целую живот, опускаясь ниже, когда обвожу пальцем сжимающуюся дырку между крепких, покрытых жестким волосом ягодиц, проникаю в нее кончиком мизинца. — Ты такой узкий, — шепчу, замечая, как он комкает в кулаках простыню, пытаясь сдержать стон. — Ага, блять, целка после седьмого аборта, — смеется истерически и выгибается, когда, смочив два пальца слюной, по очереди ввожу в его тело, подготавливая. — Блять, Кир, или еби, или отъебись! Не нужна мне подготовка. — Я знаю, что нужна, — отвечаю ровным голосом, уверенный на все сто процентов в своей правоте. Потому что не важно кто, когда и сколько раз ебал его. Сейчас он уязвимый и беззащитный. Но его тело привыкает быстро. Дырка растягивается, расслабляется, хотя пальцами я чувствую шрамы и неровности, с ужасом представляя, что представлял его задний проход после плена. Я отвлекаюсь всего на минуту, чтобы взять смазку из соседней комнаты и раздеться, а он ждет, раскинув крепкие ноги в стороны, медитирует, поглаживая ладонью свой мускулистый живот и грудь с чувствительными, как я уже успел заметить, сосками. Из глубины души поднимается что-то темное, злое и пугающее, и я не могу остановить себя, меня несет вниз с горы, тормоза отказали, забрало опустилось, и ничего уже назад не повернуть. Мне не противно, мне горячо, сладко, волнительно. Мне хочется вылизать его всего, довести до оргазма, до безумия, до забытья, и одновременно с тем хочется сделать больно. Заставить кричать. Я трахаю его качественно, жестко зафиксировав бедра, вбивая в матрас, заставляя подвывать на одной ноте и кусать подушку. Останавливаюсь на мгновение, войдя так глубоко, как только могу, и веду ладонями по его мускулистому телу к рассыпавшимся по плечам волосам, сжимаю те в кулак, натягивая, заставляя прогнуться в пояснице, оттопырить ладную задницу еще сильнее. И он кричит. Действительно кричит, матерится, царапает матрас и мучается от невозможности прикоснуться к себе. Вернее, прикоснуться-то он может, но тот обрубок, что у него остался между ног, практически лишился чувствительности, и теперь вся надежда была на простату и нервные окончания сфинктера. А я, обнаружив наконец-то угол, под которым попадаю четко в цель, начинаю работать бедрами активнее, насаживая его на себя, забрасывая в то состояние, когда рядом что-то взорвется — не услышишь. И когда он мычит, сжимает меня собой так, что двигаться становится практически невозможно, я понимаю, что он кончил, и отпускаю себя, в пару движений заканчивая следом за ним. — Блядь… Кир… просто… блять… — хрипит он, валится на кровать обессиленно, прямо на лужицу собственной спермы, а я понимаю, что кончить-то я кончил, но хочу еще. Хочу до безумия. И член не думает опадать. То, чего я два года так желал, свершилось. Настоящий секс. Кайфовый, правильный, такой, как я люблю. Ебать, а не быть выебанным. Он передо мной. Лежит на животе, раскинув ноги, не в силах свести их, светит припухшей, блестящей дыркой между двух горящих от моих рук ягодиц и дышит загнанно, как будто кросс пробежал. На лопатках два эти ебаных треугольных старых шрама от ожога, на пояснице — от кнута, и мне хочется наклониться и слизать их, сгрызть, оставив идеально гладкую кожу, но я наклоняюсь и касаюсь губами, целуя, собирая соль. Веду цепочку следов к шее и, отодвинув волосы, прихватываю тонкую кожу за ухом. Он мурчит. Натурально мурчит, выгибаясь навстречу, а потом поворачивается боком и подставляет губы. Впиваюсь в блядский улыбающийся рот, проникая языком, буквально трахая его, жестко зафиксировав голову, снова сжав в кулаке кудри, а потом разрываю контакт, толкаю мордой в подушку и возвращаюсь к разъебанной дырке. — Ты такой мокрый, открытый, растянутый, — шепчу и дую на сжимающийся от щекотки вход. — Я бы имел тебя не вынимая, блядский ты Кай. И, не давая толком настроиться, прижимаюсь к заднице ртом, запуская в него язык насколько это вообще возможно анатомически, заставляя вскрикнуть. Вылизываю с таким голодом, таким желанием, что слюна течет по подбородку и скатывается на постель, впиваюсь ногтями в его ягодицы, не позволяя отстраниться. А он пытается! Пытается отползти, смеется и зажимается от насильственного удовольствия, умоляет меня прекратить, дать передохнуть, даже отталкивает руками, но я сжимаю его запястья и принимаюсь мучать с удвоенной силой, и вскоре он теряет всякое желание сопротивляться. Отстраняюсь, каким-то удивительным интуитивным чутьем понимая, что пора, и запускаю в пульсирующую дырку два пальца, тут же вгоняю до костяшек, вдавливаю разбухшую простату, от чего Кай дергается и глухо рычит в подушку. А я хочу большего. То темное, что захватило меня в свои сети, обнимает теперь за плечи и шепчет на ухо всякие непотребства, советуя то, о чем я минуту назад и не думал. Хватаю открытый пузырек со смазкой и лью на свою ладонь, растирая по всем пальцам. Он начинает подозревать неладное, когда к двум пальцам в его заднице добавляю еще два и становится тесно и много. Мои пальцы достаточно тонкие, но, когда я ввожу их до основания большого… — Кир! Кир, подожди! — задыхаясь, умоляет меня остановиться, перехватывает запястье, будто пытаясь вытащить мою руку из своей задницы, но я снова прохожусь подушечками по простате и наконец-то добавляю большой палец, складывая ладонь лодочкой. — Кир, больно! И я бы остановился, отшвырнув от себя зубастую тварь, которая поработила мой разум, если бы даже не одно, а целых два «но». Во-первых, Кай сильнее меня физически. Ему ничего не стоит выкрутиться из моей хватки, прекратить это насилие. Я вижу, как вздуваются вены на его бицепсах, вижу, как бугрятся мышцы, однако он чисто символически держит мою руку. Не столько отстраняя, сколько пытаясь контролировать интенсивность. А во-вторых, он сам подается навстречу, всхлипывая и матерясь. И вскоре «больно» сменяется «осторожнее», а после и вовсе «еще». Я двигаюсь медленно, деликатно, плавно продвигаясь к самой широкой части ладони, не забывая массировать простату, целовать круглые ягодицы, бормочу ему всякие пошлости, от чего он поскуливает и весь дрожит. Он действительно дрожит. Трясутся его бедра, колени, руки, на которые он то и дело опирается, пытаясь занять более удобную позу, мечется, как рожающая кошка, шипит, матерится, а я весь дышать перестаю, забывая о своем возбужденном члене, с пунцовой головки которого капает на кровать предэякулят. И, когда я, уловив нужный момент, проскальзываю рукой в распаленное тело распластанного передо мной мужчины и слышу этот сладкий, болезненный, торжествующий крик, кончаю. Кончаю, сжав в кулаке свой член. А потом принимаюсь трахать Кая рукой, уделяя все внимание его простате. Он снова мечется по влажным, смятым простыням рыжей бестией, воет на одной ноте, всхлипывает, хнычет, сводит колени, сжимает свой пах, конечно же, ничего там не обнаружив, и рычит: — Я не могу, Кир, я не могу! Это слишком, блять! Я не… о боже… — Ты можешь, — шепчу в ответ, веду языком по его пояснице, целую шрамы, — ты кончишь для меня. Прямо сейчас, надетый на мою руку, как долбанный Степашка из «Спокойной ночи, малыши!». Ты кончишь, потому что я буду ебать тебя кулаком столько, сколько посчитаю нужным. Даже договорить не успеваю. Его и так от каждого слова колотит крупная дрожь, а когда начинаю угрожать, будто по щелчку выгибается, сжимая мою руку в себе, и с громким криком кончает. Даю отдышаться, прийти в себя, и очень медленно вытягиваю кулак из конвульсивно сжимающейся задницы. Следом за моими пальцами из него выскальзывает взбитая в пену смазка, выпячиваются розовые внутренние стенки кишок. Дырка не смыкается, просто не способная на это, по мошонке текут капли, скатываются по шраму в месте, где были яйца, падают на простыню, и я хмыкаю, наблюдая за ними, не предпринимаю ничего. Понимаю, что прикосновение сейчас будут ощущаться как разряды тока, потому встаю с кровати, обтерев свой член сброшенной на пол футболкой. Надеваю штаны, прежде чем, пошатываясь, выйти в ванную комнату чтобы умыться и намочить полотенце, потому что дотащить до ванной я его не смогу, а идти своими двоими Кай явно не сможет. Когда возвращаюсь, застаю его в той же позе. Всерьез беспокоюсь, не потерял ли сознание, но он шевелится, убирает спутанные волосы с лица и смотрит расслабленно, позволяя вытирать свою уже чуть пришедшую в божеский вид задницу. — Ты просто зверь, — замечает он с претензией в голосе, а я только хмыкаю и шлепаю его мокрым полотенцем по аппетитным ягодицам. — Если бы я знал, что ты меня будешь так трахать и дважды доведешь до оргазма, я бы сам себе хуй отрезал. Не комментирую никак это эмоциональное и до самой сердцевины ужасающее заявление, помогаю ему перекатиться на чистую половину кровати и, накинув плед на измаранную нашей спермой, потом и лубрикантом простыню, валюсь рядом с ним, обнимая поперек живота и утыкаясь носом в плечо. Я все еще немного пьян, чертовски вымотан и не готов думать о той хуйне, которую творил. Но даже это не так страшно. Страшно то, что я теперь ни за что, блять, не смогу вернуться к прежней жизни. Появление блядского Кая в ней — моя точка бифуркации.