А мы больше не встретимся?

      Дорога до дома длилась около трех часов. Много. Сидеть на старом неудобном сиденье столь долгий час было ужасно скучно и некомфортно.        Почти всю дорогу до села, мы с Ромкой рубились в змейку на его новом мобильнике.       — Бяшка, слышь? А вот скажи, ток честно, ты хочешь обратно? — решил разрезать тишину Пятифан.        Я оторвался от маленького экранчика и с недоумением взглянул на Ромку.       — Не хочу. Поступить поскорее хочу, на.        Я и вправду не желал ехать к маме на, почти, все лето. Радовало только то, что на этот теплый сезон в пару месяцев на каникулы приезжает Тошик. Проведём все это время вместе, втроём, как раньше, как команда «Вольтрона». От которой уже, по сути, осталось лишь одно название.        Деревья быстро мелькали в грязном окне старого синего автобуса. Мы сидели в самом конце, на последних сидениях. В транспорте почти не было людей, помимо меня и Ромки, всего лишь две старушки, сидевшие рядом и что-то бурно обсуждающие, да пьяный мужик, лет пятидесяти, каждые полчаса выкрикивающий какой-либо мат в знак недовольства, потому что, мол, трясет слишком сильно автобус на наших дорогах.        Яркие лучи солнца проникали через запотевшее стекло. Было ужасно душно, хоть и окна были открыты. Пот стекал по лицу, капал на одежду, а та в свое время мгновенно впитывала соленые капельки. Волосы слиплись на лбу и были больше похожи на сосульки.        Бабушки не были бы бабушками, если бы не потребовали закрыть все окна под предлогом «Нам дует!». Мужик поорал на них и вышел из автобуса на следующей остановке. Нам же ещё ехать почти полчаса. Но это было невыносимо. Воздуха не было совсем, жара под тридцать с чем-то.        Появилась отдышка, будто после нескольких километров бега, а сердце увеличило ритм в два раза.       — Все, Бяш... Я больше не выдержу здесь...пошли пешком... — Рома сдался, хотя и я был уже на грани чтобы не выпрыгнуть прямо на ходу автобуса.        Ехать было ещё около двадцати минут — это примерно десять километров. Не очень много.       Уговорив, наконец то, водителя остановить транспорт, мы вышли. И направились до деревни уже на своих двоих.       Солнце сильно пекло. Но лёгкий ветерок спасал ситуацию. На улице идти пешком намного лучше, чем сидеть в автобусе.       По ощущениям часа два дня.

××××

       На горизонте показался мой дом. Увидев его, сердце сжалось.       Забор за эти два года перекосило совсем. В некоторых местах вообще был повален. Участок зарос различными растениями высотой до полутора метров. В дом из-за этого попасть было бы довольно сложно.        За два года это место слишком сильно изменилось. В худшую сторону. Мне было страшно зайти в помещение и услышать характерный трупный запах, а в какой-нибудь комнате увидеть мертвую мать, заваленную бутылками от алкоголя.       «Я не хочу туда идти, на...» это я сказал сам себе, но Рома, стоящий поодаль, видимо, услышал эту фразу.       — Бяш... Ну... Хочешь, пошли ко мне? Моя мама будет рада тебя видеть... Да уж, жилье твоя мамка совсем запустила...        И Рома был прав. Участок от дома превратился в настоящий бомжатник, страшно было увидеть само помещение.       — Не, Ром... надо.       — Не страшно?       — Страшно. — честно ответил я и уверенно, на сколько это возможно, двинулся ко входу.        На крыльце одна гнилая доска сломалась напополам под моим весом, и я провалился одной ногой.        Негромко вскрикнув, я попытался вылезти, но этого у меня не получилось.        Ромка, заметив мое плачевное положение быстро среагировал и подбежал, чтобы помочь.       Вытащив мою ногу из этой ловушки, я взглянул ну Рому, как бы спрашивая «Идти?». Пятифан незаметно кивнул.        Набрав воздуха в лёгкие, я потянулся к ручке. И...       Застыл.       — Нет... Я не могу, на...       — Можешь. — Отчеканил Ромка.       — Не могу.       — Я сказал, можешь. — продолжал стоять на своем мой товарищ.       Спорить с ним смысла нет. Я быстро схватился за дверную ручку и потянул на себя.       Открыто.       Это не удивительно, пьяная мать никогда не закрывает дверь на замок.        Медленно открыл немного покосившуюся дверь. В нос ударил мерзкий запах из смеси алкоголя, табака, пота и мочи.        Сердце упало в пятки. То, чего я боялся случилось.        Перешагнул порог и зашёл во внутрь, за мной пошел и Рома.       — Мам!...        В ответ гробовая тишина. Никто мне не ответил. Может, спит?       — Ма...? — я не терял надежду и звал свою мать.       Но вновь мне никто не отозвался. Сердце увеличивало темп, табун мурашек пробежался по коже, а холодный пот стекал со лба.        Обойдя все комнаты, я так никого и не обнаружил. Если дома ее нет, то где она?       Я шумно выдохнул и покинул помещение. Пятифан ходил за мной хвостиком, не произнося ни слова.       Он положил руку мне на плечо.       «О! Мальчики!» послышалось где-то сбоку. Мы синхронно повернулись на источник звука.       Баба Маша. Моя соседка. Бабуля лет семидесяти пяти. Точного возраста ее не знал никто, некоторые предполагали, что она и сама не помнит его. Детей у Бабы Маши нет. Теперь нет. Был сын, звали его, вроде бы, Леша, погиб тот в серьезном ДТП пару лет назад.       Он сидел на водительском сидении обычной легковушки, Волги ГАЗ-24. Как помню, красная была, на пассажирском сидении впереди отсутствовал подголовник, который ему оторвал его друг, когда был в нетрезвом состоянии.       На встречу ехал бухой мужик на фуре. Волгу расплющило полностью, смерть пришла за Алексеем мгновенно, умер на месте. Мужчину на фуре посадили. Какой срок дали, не знаю.        Лешка оставил после себя дочь, Аню, но и ее судьба была удручающей. Уже беременную Анну убил ее же собственный муж, задушив ночью. Очень уж не хотел он детей, но Аня была уверена, что он передумает, когда ребенок родится. А через два дня ее муж застрелился, не смирившись с тем, что убил свою жену.        Ане было всего двадцать пять, когда она умерла. Случилось это семь лет назад, мне тогда двенадцать было, я знал эту девушку. Когда я был совсем маленький, она нередко оставалась со мной, присматривая. Я нередко сбегал из дома и уходил к ним ночевать. Но потом она уехала куда-то в Подмосковье со своей любовью жизни, которая потом убьет ее.       Оба трупа, Анны и ее мужа, нашла их соседка.        Когда я узнал, что Ани не стало, я даже сначала не поверил. Ведь парень казался до безумия паинькой и в какой-то степени даже подкаблучником, в жизни бы не подумал, что он потом хладнокровно убьет человека. Родного человека.       Я даже присутствовал на ее похоронах.       Стоя там, возле могилы, я осознал, что Анну больше никогда не увижу.       И вот так Баба Маша осталась совсем одна в нашей богом забытой деревне и доживает свои последние года в полном одиночестве. Только я в благодарность иногда помогаю ей по дому или в огороде, когда она себя неважно чувствует.        Дети говорят, что их семья проклята, поэтому все родственные души Бабы Марьи умирают, не доживая и до тридцати пяти лет.       Взглянув на эту старушку, сразу понятно, что жить ей осталось недолго: артрит мучает, склероз с каждым днём всё хуже. Давление то под двести, то падает до пятидесяти. Кости ломит так, что иногда встать не может. Мне ее ужас как жаль, но сделать ничего не могу.       Последнее время, как я узнал, за Марьей присматривает ее знакомая Люда, наша кассирша из ларька. Людмила буквально стала волонтером-сиделкой для бабушки. Все ей очень благодарны за такую бескорыстную помощь.       — Здравствуйте, Баб Маш, на!       — Здравствуй-здравствуй, Игореш. И, Ромчик, здравствуй. Не уж то уже службу закончили? — Марья улыбнулась своей почти беззубой улыбкой.       — Да, наконец-то...       — Два года так незаметно пролетели, не так ли? Может, зайдёте ко мне в гости? На чай. Расскажите, как служба прошла. Я соскучилась по вам.       — Не, Баб Маш, ща не могу, к родителям зайти надо, я попозже загляну, обещаю! — быстро протараторил Ромка и, пожав мне руку, убежал в сторону своего дома.       — А ты, Игореш?       — А я могу зайти, на.        Почему бы и нет? Может, хоть она знает, где моя мать в данный исторический момент.        — Ты какой чай будешь, Игореш?       — Да я как обычно, черный, на.       — Без сахара?       Я утвердительно кивнул и издал звук, похожий на «угу».        На кухню вальяжно, переваливаясь с ноги на ногу зашла кошка. Нина — белая кошечка с рыжими пятнами на спинке, лапках и хвосте. Ей лет восемь, если я не ошибаюсь. Ее принес я Бабе Маше ещё котенком, когда мне было двенадцать, почти сразу после смерти Анны. Мой маленький мозг подумал, что тогда бабушке будет не так грустно и не так тяжело переживать смерть внучки.        И до сих пор Нина живёт с Марьей и считает ее своей хозяйкой. Однако меня она тоже очень любит, всегда мурлычет и трётся об мои ноги при виде меня. А я по возможности приношу ей лакомства в виде колбасы или сметаны. Нина прыгнула на диван рядом со мной и легла мне на колени, как бы говоря: «Гладь меня!». Животное заурчало и завибрировало, как только моя рука коснулась ее шелковистой шерсти. Невольная улыбка полезла на лицо.        Марья поставила на стол передо мной миску, доверху заполненную пряниками, которые иногда привозят к нам в поселок в ларек.       — Кушай, Игореш, кушай... Ты, наверное, устал с дороги. Вот и чайник закипел.        Я схватил пряник в виде какой-то геометрической фигуры, какой именно, я внимания не обратил. И сразу откусил большой кусок.       — Шпасиба, — попытался выговорить я с полным ртом.       — Ешь молча, а то подавишься. И чайком запивай.        Я сидел в кухне, заполненной солнечным светом, на старом потрепанном диване с кошкой на коленях и пил чай с пряниками, слушая рассказы Бабы Маши.        Но тут я вспомнил про мать. Кстати, может, Марья знает, где она?       — Кстати, Баб Маш, а вы не знаете, где моя мама, на?        Тут взгляд бабушки изменился на тревожный, глаза забегали в разные стороны, ища предмет, за который можно зацепиться. Руки начали немного подрагивать, и это явно не из-за давления.       — Мама твоя, Игореш, — набравшись смелости начала она, —она... Умерла она. Буквально вот... Пару недель назад. Через неделю сорок дней будет... — голос дрожал и мешал нормально говорить, появилась отдышка.       Как умерла...? Нет, не могла она.       —В... Смысле, умерла, на... — говорить было сложно. Только что полученная информация повергла меня в огромный шок.       — Игореш, Игорь, послушай меня... — Марья хотела успокоить меня, но я не слушал, шум в ушах не давал этого сделать.        Вскочив, словно ошпарившись и согнав кота, который успел уже уснуть на мне, я выбежал из дома соседки. Кошка зашипела и ускакала в другую комнату.       Я бежал.        Бежал на       Кладбище.        Именно там хоронили всех умерших в нашей деревне. Оно находилось на окраине леса, недалеко от реки Ольшанки.        Большинство могил давно поросли густой высокой травой, а надгробия потрескались и надписи стёрлись.        В самом конце довольно большого кладбища была одна новая могила ещё без надгробия, с только с крестом и фотографией. Маминой фотографией.       Я медленно опустился на колени около креста с фотографией и небольшой надписью. Она гласила: «Будаева Яна Владимировна. 1951-2000 гг.»       Слезы наворачивались на глаза.       Алкоголь всё-таки добил ее.