The Turnaround

      Дезмонд неловко топчется в зале собраний римского Братства, наблюдая за жаркой перебранкой между Эцио и Макиавелли, не зная, стоит ли вмешиваться. Он слегка наклоняет голову, стараясь уловить приглушённые обрывки фраз. Они только что вернулись, и Эцио тут же вызвал Макиавелли на серьёзный разговор.       — Добраться до Масиафа — это одно, — зло шипит Макиавелли, — корабль мы нашли без особых трудностей, но Новый Свет? Только суда с королевским разрешением пересекают океан! Это тебе не увеселительная прогулка. Единственный выход — пробраться тайком! — он делает паузу, шумно выдыхает и бросает взгляд на Эцио. Дезмонд замечает, как тот тихо хмыкает и как на его лице появляется лукавая полуулыбка.       Эцио скрещивает руки на груди:       — Значит, так и поступим.       Макиавелли выглядит так, будто готов задушить Эцио прямо на месте. Но вместо этого тяжело вздыхает, отмахивается и бурчит, что свяжется с ними позже.       Корабль, на котором они собираются пробраться, крупный, но не слишком — построен для быстрого хода. Спрятаться на нём будет сложнее, чем на других судах, но им помогут. Они подкупили испанского капитана, который, по всей видимости, чем-то в долгу перед Братством. Тем не менее, большая часть команды не должна их видеть. Им выделят небольшой, укромный уголок, и еду будут приносить через надёжного члена экипажа.       Всё это, естественно, совершенно противозаконно. Капитан получил немалую сумму за молчание — и это не считая прочих «услуг».       Дезмонд думает, что они могли бы выдать себя за членов команды… если бы не его внешность. Конечно, большинство можно было бы убедить, что его метки — просто татуировки, но он сомневается, что это подействует на всех. Особенно учитывая свечение его глаз и узоров на коже. К тому же оба они к морскому делу не имеют никакого отношения — ни опыта, ни знаний. Эцио решил, что будет безопаснее просто скрываться. Тем более капитан ясно дал понять: ему нужен полный экипаж, и он не намерен терять двух человек из-за «балласта».       Дезмонд был вполне рад, что ему не придётся подниматься на палубу, но всё же иногда выбирался наружу — просто чтобы увидеть солнце. Потому что путь оказался долгим. Намного дольше, чем он ожидал. Он знал, что из-за всей этой путаницы с «прибытиями из будущего» у него были искажённые представления о расстояниях и времени, и он уже понемногу привыкал к местным реалиям, но всё равно трудно было уложить в голове, что путь до Америки занимает целый месяц — как минимум.       Он вздыхает, положив руки под голову и глядя в потолок их тесной каюты. Конечно, до роскоши тут далеко, но всё необходимое есть. Каждый день к ним заглядывает один из доверенных матросов, чтобы убедиться, что у них всё в порядке. Матрас, на котором лежит Дезмонд, хоть и потёртый, но вполне сносный. Даже чуть больше, чем он ожидал — возможно, потому что один на двоих взрослых мужчин.       Доски нижней палубы скрипят и стонут так часто, что Дезмонд уже почти перестал это замечать. Они в пути уже больше двадцати дней, и, честно говоря, всё не так уж плохо.       Хотя, ну… да, вообще-то довольно паршиво, но как жаловаться, когда рядом с тобой свернулся клубком здоровенный Наставник-ассасин, со взъерошенными от сна волосами, крепко спящий.       Чёрт, до чего же он милый.       Дезмонд ухмыляется, представляя, как бы возмутился Эцио, озвучь он это вслух.              Он отрывает взгляд от потолка, смотря на мужчину, лежащего на нём, и медленно запускает пальцы в его волосы. Эцио в ответ довольно вздыхает, почти утыкаясь носом в его ладонь.       Из груди Дезмонда вырывается тихий смешок.       — Мм? — сонно бормочет Эцио, слегка ворочаясь.       Дезмонд успокаивает его, перебирая пряди, и шепчет:       — Спи, всё в порядке.       Эцио, не разлепляя глаз, тихо фыркает на звук его голоса и прижимается ещё ближе, снова полностью расслабляясь.       Что ж, пожалуй, всё не так уж и плохо.       Утром следующего дня они сидят за низким столиком в своей тесной каюте. Корабль резко кренится — должно быть, наткнувшись на особенно мощную волну. Эцио и Дезмонда ощутимо качает, и они едва не роняют завтрак, который до этого неспешно жевали, обсуждая то, что им известно. Весь их тщательно продуманный план на момент прибытия в Великий Храм по сути сводится к одному: надеяться на лучшее.       Эцио настойчиво повторяет, что Дезмонд не должен жертвовать собой. Если станет слишком опасно — он должен уходить. Дезмонд не говорит ему, что в случае провала они все, вероятно, обречены в любом случае.       Ещё одно, что Эцио часто повторяет — насколько он дорожит им. Он никогда не говорит «люблю», и Дезмонд думает, что его это устраивает. Сам он уже с головой в этих чувствах. Так что, пусть Эцио может и не отвечать взаимностью в том же объёме, но он хотя бы отвечает. И делает это по-своему ярко (хех).       Вообще, в дороге у них полно времени на размышления. А это опасная штука, если ты один. Но когда рядом Эцио Аудиторе — всё уже не кажется таким безнадёжным. По крайней мере, для Дезмонда.       Первые несколько дней наедине были сущим мучением. Почти пыткой для них обоих. Никто не знал, как теперь вести себя с другим, и Дезмонд всё ещё не мог смириться… ну, со всем. Особенно с тем, кем он стал. Он даже не может сказать точно, что стало той самой каплей, после которой он сдался — позволил себе прикасаться к Эцио и разрешил тому прикасаться к себе. Наверное, просто не мог больше терпеть это чёртово напряжение.       Хотя, возможно, свою роль сыграло и то, что он не был уверен, переживёт ли вообще встречу с Юноной.       После того, как всё прояснилось, наступили несколько спокойных дней, наполненных осторожными попытками наладить контакт… а потом начались кошмары.       — Дезмонд, — шепчет бледное, светящееся лицо. Глаза — глубокие, холодные. Волосы, выбившиеся из-под головного убора, похожи на вороньи перья.       В глазах Юноны пылает ярость. Ему не нравится смотреть в них.       — Дезмонд! — кричит она, протягивая руки. Её пальцы, будто когти, впиваются в кожу, оставляя жгучую боль.       Он кричит, вырывается, пытается убежать. Это как снова соприкоснуться с Оком — её гнев проникает до самых костей. Она смеётся, орёт, рыдает, размахивает руками — и именно в эти моменты он каждый раз осознаёт, что это всего лишь сон. Чем больше она издевается над ним, тем сильнее раздражается. Она хочет его смерти, и именно этого она не может добиться, пока он так далеко.       А потом она замолкает. Волосы колышутся в воздухе, и она смотрит на него почти разумно, с болезненной, тошнотворной улыбкой, от которой к горлу поднимается желчь.       — Мы скоро встретимся, — говорит она и смеётся — хрипло, надломлено, будто сломанный механизм.       И сон обрывается.       Иногда он не обрывается. Порой Дезмонд кричит так громко, что Эцио приходится будить его — или даже зажимать рот, чтобы не привлечь внимание любопытных матросов. Впервые проснувшись после такого кошмара, Дезмонд дрожал так сильно, что Эцио пришлось крепко обнять его, чтобы хоть как-то успокоить.       Та первая ночь была ужасной. Дезмонд едва мог перестать бормотать себе под нос. Он не помнит, что именно говорил, и Эцио — тоже, кроме пары бессвязных фраз. Но и те он озвучивать отказывается, лишь замечает, что в тот момент, пока Дезмонд бредил, линии на его теле светились особенно ярко. Хорошо ещё, что они заранее заплатили за отдельную каюту — объяснить это было бы крайне затруднительно.       На корабле они много разговаривают. Дезмонд не всё помнит. Помнит разговоры о детстве — и своём, и Эцио. Вспоминает, как рассказывал о работе в баре. Были разговоры тяжёлые, были и лёгкие. Один особенно засел в памяти: они тогда оба напились, и Эцио попросил его не покидать его. Дезмонд тогда ничего не ответил.       У них входит в привычку обниматься по ночам — а иногда дело доходит и до большего. Хотя, если честно, качка сильно всё усложняет (если бы ритм был стабильным — может, даже помогала бы), особенно внизу, в трюме. К тому же койка, хоть и просторная по меркам судна, в действительности довольно тесная. Немного ласк — и на этом всё, к некоторому разочарованию и одновременно облегчению Дезмонда. Он не уверен, взяли ли они с собой масло.       Дни тянутся своим чередом. После удачного месяца попутного ветра и всего нескольких дней после короткого стратегического совещания за их низеньким столиком они с Эцио, наконец, выбираются наружу. Спускают шлюпку, добираются до берега и прячут её в зарослях. В этом районе пока ещё нет полноценного порта. Они заранее и весьма щедро доплатили капитану, чтобы тот сделал крюк и высадил их где-то у побережья будущей Новой Англии — пока ещё дикой, нетронутой земле. Сказать, что капитан был озадачен их просьбой высадить их буквально посреди ничего — ничего не сказать. Но деньги — и в этом времени деньги.       Они также договорились с капитаном о дне возвращения: он должен будет узнать их по фонарю и шлюпке. Тот пообещал, что на вахте будут только те, кто знает об их присутствии на борту — а дальше как повезёт. В крайнем случае они будут делать вид, будто просто очень, очень сильно заблудились.       Когда они углубляются в лес, скрываясь за зелёной стеной листвы от берега, Дезмонд замечает, как Эцио разминает ноги.       — Боже, как же хорошо выбраться оттуда, — с облегчением вздыхает Эцио, с хрустом расправляя, кажется, каждую кость в теле. Не то что бы Дезмонд специально считал.       — Да ладно тебе, было не так уж плохо, — отвечает Дезмонд, скорее из желания поспорить. Эцио смотрит на него с таким выражением, что он почти верит, что от взгляда мужчины можно схлопотать проклятье.       — Это не тебя тошнило от качки, — бурчит Эцио, вытаскивая свёрнутый пергамент. Разворачивает его и поворачивает к Дезмонду: — Куда теперь?       Дезмонд смотрит на карту. Совершенно бесполезная штука. Кажется, большая часть деталей вообще касается только частей… Флориды? Наверное?       — Она неточная, — хмурится он.       Эцио поднимает бровь:       — У тебя в запасе есть карта получше?       — Не-а, — ухмыляется Дезмонд, — но одна есть вот тут, — он постукивает пальцем по виску. — Или, может, тут, — добавляет, глядя на руку. — Не уверен, что именно отвечает за мою способность находить Храмы.       Он закрывает глаза и сосредотачивается, думая о Храме, о голубом сиянии у его дверей. О присутствии Юноны. Она там. Он это чувствует. Она ждёт, и ему совсем не хочется к ней идти… но придётся. Он достаточно силён, он это знает. Может, не настолько, чтобы выжить, но…       Чья-то рука резко ложится ему на плечо, возвращая в реальность. Эцио смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными напряжения и страха. Дезмонд мотает головой и моргает:       — П-прости. Я тебя напугал?       Взгляд Эцио пронзает его насквозь.       — Я подумал, ты снова исчезнешь.       Дезмонд кладёт ладонь поверх руки Эцио, всё ещё сжимающей его плечо как тиски.       — Никогда, — шепчет он. И почти сам верит в это.       Они делают шаг назад, отстраняясь друг от друга, чтобы немного снять напряжение. Эцио бросает на него последний долгий, тяжёлый взгляд и, неохотно, убирает руку.       Дезмонд неловко кашляет, смущённо прикрывает глаза и снова концентрируется на присутствии Храма.       — Туда, — говорит он, указывая направление. Он чувствует, что они близко… но всё равно слишком далеко. Им придётся идти несколько дней, и он тяжело вздыхает.       Особенно без лошадей.              Чёрт.