Тактический портрет

      В пабе многолюдно. Гораздо большее количество людей, чем то, которое обещал ему Соуп.       Он знает, что это нелепо, но чувствует себя немного обманутым. Горечь оседает в груди. Гоуст многозначительно молчит, когда Соуп открывает ему дверь. Он делает шаг внутрь и тут же сжимается от шума, доносящегося до его ушей. По коже бегут мурашки — признак улавливания значительного количества глаз, смотрящих в его сторону, когда он замирает на входе. Гоуст, сделав всего лишь шаг от двери, тут же решает прервать этот цирк. Совершает разворот на сто восемьдесят и идёт обратно к выходу.       Соуп хватает его за руку, тянет в сторону, прежде чем он успевает раствориться в тени и исчезнуть на улице.       — Что ты задумал?       — Тактическое отступление, — он отвечает прямо.       Соуп фыркает:       — То есть, ты проделал весь этот путь только для того, чтобы отступить?       Гнев скручивается в его нутре.       — Твои сказки о том, что тут будет относительно тихо — наглый пиздеж, — Гоуст щёлкает. — Это далеко не тихая ночная посиделка.       Соуп оглядывается на вход в паб, его рот тревожно кривится.       — Ладно… На самом деле всё это организовал Газ.       Гоуст колеблется. Великолепно. Дополнительную «мелочь», о которой Соуп забыл упомянуть. Он не знал, что это будет командная посиделка. Опять же, это его вина, что он предположил, будто определение «мы», данное Соупом, распространяется только на двух человек. Глупая ошибка с его стороны.       Гоуст хмурится.       — А он вообще знает, что я присоединюсь?       Хмурый взгляд Соупа рассеивается.       — Конечно! — он слегка ударяет Гоуста по плечу, как будто с его стороны было бы смешным предполагать обратное. — Ты был первым в списке.       — Что за список? — шипит Гоуст.       — Послушай, я знаю, что это не твоё любимое место… — говорит Соуп, увиливая от вопроса Гоуста. — И я признаю, что здесь немного более людно, чем я ожидал, но не делай вид, будто мы не бывали в пабах раньше.       Да. После миссий, в разных далеких странах, обычно в 02:00, когда все начинают собираться и расходиться по домам, или когда Прайс знает владельца и может расчистить от людей для них весь бар.       — Я куплю тебе выпить, — предлагает Соуп.       Гоуст мычит низкую тихую ноту, скрещивая руки на груди.       Соуп не сдаётся, решив, что по какой-то причине они доведут дело до конца.       — Мы выйдем прежде, чем ты это заметишь. Думай об этом как об экспозиционной терапии.       Он чувствует, как его волосы медленно встают дыбом, а кожу неприятно покалывает от того, насколько он прозрачен и понятен для Соупа, и от того, что Джонни прекрасно знает, как сильно всё это дерьмо его беспокоит. Опять же, он не уверен, что когда-нибудь Соуп не понимал его. Менее чем через неделю после знакомства с Гоустом тот уже погрузился в «решение проблем друг друга», как будто именно Гоуст был сломлен, истекал кровью и потерялся глубоко в тылу своего прошлого. Он полагает, что его просто раздражает то, что Соуп до сих пор пытается заставить его пройти через всё это дерьмо по типу совместных сборов в пабах. Гоуст не обеспокоен, он просто… зол.       — Какой смысл делать это дерьмо с собой? — Гоуст бормочет. — Если бы я хотел пыток, я бы просто дождался следующей миссии и позволил бы русским схватить себя.       Соуп смотрит на него с не впечатлённым выражением лица.       — Ты ведёшь себя неразумно.       — Я — чёртова вершина рациональности, — вылетает из его рта.       — Ты носишь маску-череп двадцать четыре часа в сутки.       Рот Гоуста захлопывается, когда мимо них проходят молодые люди, их руки переплетены. Две пары настороженных глаз смотрят на него, усиливая неприятное жужжание под кожей.       Брови Соупа почти незаметно дёргаются, когда он читает что-то в глазах Гоуста. Он прослеживает за взглядом Гоуста через плечо, поворачивается к эти двоим и сразу же привлекает внимание пары своей сияющей очаровательной улыбкой.       — Добрый вечерочек.       Женщина отвечает кивком и коротким дружеским приветствием, прежде чем потащить своего партнёра в паб.       Соуп поворачивается к нему спиной, непринужденный вид, который он демонстрировал, исчезает, выражение лица меняется на нечто, что, как знает Гоуст, является реальными эмоциями, а не натянутыми для всемирного обольщения — для Джонни это то же самое, что и переключение передач в машине в течение секунды.       — Да ладно, Элти, пожалуйста.       Хмурый взгляд Гоуста становится глубже.       — Никогда бы не подумал, что такой человек, как ты, может умолять, — он ворчит себе под нос.       Соуп делает шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Гоуста и глядя на него широко раскрытыми умоляющими глазами. Как чёртов щенок, ожидающий хоть малейшего внимания.       — Сделаешь это для меня?       Оборона Гоуста рушится, его сердце почти болезненно сжимается. Он отводит глаза. Соуп усмехается, слегка наклоняя голову, чтобы пересечься с ним взглядами.       — Это же «да», я правильно понимаю?       Гоуст разочарованно вздыхает, хватает Соупа за куртку (по сути, сцапывая его) и тащит в паб, используя Соупа как живой щит для любых блуждающих взглядов, которые скользнут в его сторону.       — Ты манипулятивный маленький засранец, — бубнит он Джонни на ухо.       Ухмылка Соупа становится шире.       Воздух внутри густой и тяжёлый от запаха пива, сигарет и пота. Гоуст узнаёт в толпе нескольких солдат из базы, однако большинство здесь — гражданские из города, местные жители, толпящиеся вокруг футбольного матча, транслируемого по телевизору над баром. Похоже, это и есть эпицентр шума — громкость игры на колонках увеличена, а люди орут ещё громче. Гоуст не видит бара за стеной тел, облепленных вокруг него. Люди выстроились в небольшую толпу, толкаясь за место, заказывая напитки и суетливо проносящихся в толпе с кружками пива в руках.       Он кратко оглядывает играющие команды, пока Соуп тянет его за руку через весь бар. Когда «Лидс» проиграет, обязательно начнется пик безумия, что, по скромному мнению Гоуста, весьма вероятно. Он планирует выбраться из этой адской дыры до истечения оставшихся семидесяти минут. Быть в окружении кучки разозленных футбольных фанатов — это последнее, что ему хочется испытать сегодня вечером.       Прайс и Газ сидят вокруг стола у внешнего края комнаты, на некотором расстоянии от сбившейся в кучу толпы. Газ с улыбкой машет им рукой, когда замечает, что они пробираются к ним. Соуп улыбается, затем движется вперёд, не обращая внимания на людей, Гоуст следует за ним, а шаги их ботинок отрываются со звуком от половиц, покрытых пылью и пролитым алкоголем.       — Соуп. Саймон, — Прайс приветствует их кивком, когда они подходят к столу. — Не думал, что ты всё-таки придёшь.       — Не то чтобы мне давали выбор, — бормочет Гоуст, переводя взгляд с толпы у бара на Соупа, садящегося в одно из кресел.       — Хотите что-нибудь выпить? — спрашивает Газ.       Соуп, уже стягивая куртку и устраиваясь поудобнее, кивает.       — Да, давай, — он поднимает взгляд, когда Гоуст не следует его примеру и не садится, всё ещё неловко стоя на краю стола. — Хочешь выпить, Гоуст?       Алкоголь не снимет тревогу. Он знает, что буря, подкрадывающаяся из глубины его сознания, не утихнет, пока он не убедится, что в этом месте нет никакой опасности.       — Позже, — Гоуст отвечает рассеянно, его взгляд уже останавливается на месте, которое, по его расчётам, будет оптимальным для того, чтобы немного постоять на страже.       Гоуст шевелится, собираясь отойти, но тут рука Соупа внезапно вырывается вперёд и хватает его за запястье. Джонни вглядывается в него, сдвинув брови.       — Ты не собираешься присесть?       Гоуст смотрит на стол. Он не хочет сидеть на заднице ровно, если произойдёт какая-нибудь херня. Он насчитывает три двери поблизости, однако между ними и каждым выходом стоит преграда в виде барьера из людей, и Гоуст уверен, что только одна из этих дверей ведёт прямо наружу. Ему не нравится идея оказаться загнанным в угол с Джонни. Не здесь, не сейчас, не в окружении стольких незнакомых людей.       — Я буду поблизости.       Гоуст думает, что, возможно, ему это кажется, когда видит, как яркий свет радости в глазах Соупа тускнеет. Хватка ослабевает.       — Хорошо.       Гоуст пытается не зацикливаться на чужом удручённом выражении лица, ускользая в свой тёмный угол.       Он застывает на заднем плане — чёрное пятно на тёмной стене. Чуть дальше от выхода, чем ему хотелось бы, но Гоуст не хочет ещё большей дистанции между собой и своей командой. В пабе тусклое освещение, свет исходит лишь от нескольких маленьких лампочек, свисающих с потолка, и от слабо светящегося экрана телевизора. И это ещё больше усложняет задачу обнаружить потенциальные угрозы среди толпы.       У него уже сильно болит голова от постоянного движения вокруг него, здесь слишком много людей, слишком много разговоров, слышимых со всех сторон, и он не может успокоиться. Комната наполнена запахами: дымом, жирной пищей и кислым элем. Гоуст чувствует на себе обилие взглядов даже в своём небольшом укрытии. Его размер всегда мешал ему оставаться незамеченным. От дискомфорта покалывает в затылке. Он не может сказать, что действительно его напрягает, а что — просто последствия вечной паранойи.       Вероятно, не помогает то, что люди продолжают касаться его — вокруг тела, которые либо немыты, либо облиты литрами духов, что местами даже более неприятно, чем первое — химический запах мучительно душит Гоуста, когда они приходят мимо. Слишком близко. Каждое прикосновение похоже на трение наждачной бумаги по сгоревшей от солнца коже. Он изо всех сил старается не потерять из-за этого терпение. Не то что бы эти люди пытаются вторгнуться в его личное пространство. Они не хотят его трогать, просто бар настолько заполнен, что Гоуст не может отсесть достаточно далеко от возможного контакта, даже когда прижимается спиной к стене.       В затылке создаётся давление, которое расширяется к стенкам черепа и выталкивается наружу волнами, вызывая пульсирующую боль.       Гоуст прикусывает язык, игнорирует сжимающийся желудок, борется с желанием почесать жужжание, ползущее под кожей. Ему кажется, что он так сидит уже несколько часов — но на самом деле, вероятно, прошло не больше двадцати минут — прежде чем Гоуст обнаруживает, что его внимание медленно возвращается к Соупу.       Джонни смеётся. Если Гоуст сосредоточится достаточно сильно, он сможет услышать его смех сквозь толпу, доносящийся до него через весь бар. На другой стороне стола Газ качает головой в пинту, его плечи слегка трясутся, когда он хихикает. Улыбка Прайса широкая, в уголках глаз прищур. Им всем плевать на то, что происходит вокруг. Они просто живут своей жизнью и наслаждаются компанией друг друга. Гоуст не уверен, что ему когда-либо было под силу забить хуй на толпу вокруг него. Или хотя бы просто не сильно напрягаться в ней.       Гоуст глубоко вздыхает.       Он должен быть счастлив, что те немногие люди в этом мире, о которых он действительно заботится, развлекаются. С его стороны эгоистично вот так психовать в углу, как угрюмый четырнадцатилетний подросток. Но, чёрт возьми, он ненавидит это грёбаное место.       Ну, нет. Это не совсем так. Дело не в конкретно этом месте (хотя он и придерживается мнения, что этот бар то ещё говно), а во всех местах такого формата. Каждый выход в свет напоминает ему о том, что он будет чувствовать себя куда более спокойно в тылу врага посреди военных действий, чем в окружении людей только для того, чтобы хорошо провести время. Эти встревоженные взгляды, которые он получает от обычных снующих перед ним гражданских лиц, случайно бросивших взгляд на огромного жуткого мужика, притаившегося в углу, каждый странный взгляд, впиваются в Гоуста. Как же он заебался.       Его не должно быть здесь. Ему следует находиться в своей комнате и заниматься чем-то хотя бы немного полезным. Затачивать лезвия ножей, чистить оружие, разбираться с кучей бумаг, скопившихся на его столе. Боже. Да даже лежать в постели, залипая в потолок, и размышлять о том, о сём было бы лучше, чем это.       Его внимание переключается с команды, когда он слышит, как стекло разбивается об пол, и этот звук болезненно отзывается в его ушах. Гул лишь на короткое время прерывает поток болтовни в баре, эхом отражающийся от стен, когда десятки голов поворачиваются в сторону шума, а мгновение спустя все снова занимаются своими делами. Все, кроме Гоуста, чьё сердце до сих пор бьётся под рёбрами, а уголки его мозга загораются красным и кричат, что он находится в зоне риска.       Его легкие, кажется, сжимаются слишком сильно, его внимание рассеянно в чересчур большом количестве направлений. Шум отскакивает от стен, звон пинт, скрежет вилок по тарелкам, громкий смех, скрип табуреток по полу, крики и аплодисменты с бара после забитого гола. Шум копится, переполняется, затапливает его сознание. Он не слышит своих мыслей, каждый звук нарастает в его голове — воздух, топливо и жар сжимаются в перегруженном гидравлическом цилиндре с красным индикатором, готовым воспламениться и сгореть к чертям собачьи. Гоуст впивается пальцами в свою руку настолько сильно, что остаётся синяк. Боль лишь незначительно успокаивает его.       Какой-то пьяница, спотыкаясь, идёт к выходу из бара, двигаясь по опасно близкой к нему траектории, приближаясь к Гоусту. Он может увидеть, как это происходит в замедленном действии прежде, чем произойдёт соприкосновение. Гоуст не двигается — парализованный звуком, телами и стенами — барьеры комнаты давят на него со всех сторон, деформируясь внутрь, притягивая толпу тел ближе — металл, дерево и плоть медленно смыкаются вокруг него клеткой. Он сжимает челюсть. Гоуст чертовски надеется, что этот придурок его не коснётся. Он, честно говоря, не знает, что будет делать, если это случится. Саймон сейчас не очень хорошо себя контролирует. Возможно, это просто будет той искрой, которая заставит его взорваться.       — Гоуст.       Знакомый звук голоса Соупа является достаточным предупреждением для Гоуста, чтобы удержать себя от необдуманных поступков. Джонни обнимает Гоуста за плечи и оттаскивает его от стены. Спустя несколько мгновений тот пьяница, качаясь из стороны в сторону, падает на место, которое Гоуст только что покинул.       — Ох, Христос. Да, ты, чёрт возьми, в дрова, приятель, — каркает Соуп.       Голос у него весёлый, но челюсть сжата, черты лица слишком напряжены. Он получает от пьяного мужика череду бессвязных бормотаний.       Соуп вскидывает бровь, затем поворачивается к Гоусту, коротко оглядывая его.       — Я принес тебе выпить.       Затем, без предупреждения, кроме взгляда вниз, он берёт руку Гоуста в свою.       Соуп тащит его из угла. Внезапное ощущение пальцев Соупа, сжимающих его собственные, оглушает Гоуста и заставляет тихо подчиниться. Штурм на его органы чувств к этому моменту уже полностью измотал его, так что у него нет сил бороться ещё и с этим. Он позволяет Джонни протащить себя сквозь толпу, его внимание больше сосредоточено на жаре чужой ладони, который он чувствует через свою перчатку, чем на кружение толпы вокруг него. Ему интересно, какой была бы рука Соупа на ощупь, если бы Гоуст был без своих перчаток. Было бы у него достаточно времени, чтобы запомнить текстуру мозолей на ладони, шрамы на костяшках, обкусанное место кожи вокруг ногтя большого пальца?       Соуп тянет его к столу, и Газ, и Прайс едва обращают внимание на них — просто и коротко кивают на их возвращение, прежде чем вернуться к своему разговору — как будто бы вид сержанта, держащего руку своего лейтенанта, не является чем-то необычным, как будто бы в этом нет ничего страшного, как будто бы это не уничтожило репутацию Гоуста, если бы они вернулись на базу в таком виде, как будто бы это не самое дикое и возмутительное публичное проявление привязанности, которое когда-либо испытывал Саймон.       Соуп, наконец, отпускает его руку и скользит на сиденье. Гоуст изо всех сил старается не оплакивать потерю чужого тепла.       От его внимания не ускользает, что Соуп садится на самое дальнее кресло, позволяя ему занять позицию у выхода. Это небольшая забота, однако она много значит. Гоуст уже чувствует, как нарастающее давление медленно отступает от него, словно волна, возвращающаяся в море.       Но он не расслабляется — слишком взволнован для этого. Его нервы на пределе, что немного унизительно признавать, хотя сидеть рядом с Джонни намного лучше, чем там, где он был раньше.       Соуп передаёт ему стакан милосердно молча. Гоуст берёт его и всматривается в янтарную жидкость. После секундного колебания он натягивает маску на нос и делает глоток. С лёгким вкусом жжёного сахара, чуть слаще виски. Бурбон.       Его взгляд поднимается на Соупа, который внимательно наблюдал за ним в тот момент, когда он натянул балаклаву. Их взгляды встречаются, Соуп игриво приподнимает бровь и ухмыляется.       — Так доволен собой, МакТавиш? — Гоуст бормочет.       — Тем, что пререкался с Гоустом достаточно долго, чтобы иметь честь угостить его выпивкой? — Соуп поджимает губы, изображая размышления, затем поднимает руку, сжимая большой и указательный пальцы вместе. — Может быть, совсем чуть-чуть.       Улыбка Соупа становится шире, когда Гоуст качает головой и делает глоток бурбона, отвлекаясь от жара, поднимающегося к лицу и жгущего горло.       Напротив стола Газ о чём-то говорит. Гоуст не уверен, о чём именно. В баре слишком громко, или у него чертовски плохой слух. Неудивительно, учитывая работу с оружием и взрывами. Его можно попытаться расслышать, но поток фонового шума настолько обильный, что приходится напрягаться, чтобы хотя бы что-то понять. Он улавливает только каждое второе или третье слово. Прайса обычно легче услышать — его голос способен разнестись по полю битвы громом, когда он этого захочет.       Он смотрит в сторону Соупа, и кажется, что у него та же проблема, что и у Гоуста: его брови нахмурены, а глаза сузились — он концентрируется на движениях рта Газа.       Гоуст немного наклоняется ближе к уху Джонни.       — Как называют корову с двумя ногами?       Плечи Соупа слегка приподнимаются, губы приоткрываются. Его челюсть щелкает при следующем вдохе, когда голова Джонни поворачивается к Гоусту, выражение лица растерянное, затем задумчивое, его палец отбивает ритм по столу, пока он думает.       Гоуст приподнимает бровь.       — Половина коровы?       Гоуст слегка покачивает головой, после ждёт второго ответа. Он уже собирается открыть рот, когда глаза Соупа слегка расширяются, и в них мелькает мысль. Джонни сердито тычет в него пальцем:       — Только попробуй, говнюк, сказать «твоя мама».       Гоуст подносит к губам край стакана и монотонно произносит:       — Говяжий фарш, — затем пьёт.       Соуп громко почти неприлично стонет, его руки поднимаются и прикрывают голову, как будто Гоуст нанёс ему физический удар.       — Неплохо? — спрашивает Гоуст.       — Чертовски ужасно. Честно говоря, Элти, я думаю, что это, возможно, была самая плохая из твоей коллекции.       Он прыскает, по его телу течёт странное чуждое тепло. Гоуст ставит стакан обратно на стол, считая, что ему хватит на сегодня.       Гоуст снова смотрит на Соупа и замирает, когда замечает, что шотландец смотрит на него с безмятежным выражением лица. И только тогда он понимает, в чём дело.       Он улыбается.       Гоуст борется с желанием опустить маску обратно, вместо этого поворачиваясь лицом к Соупу. У Джонни есть дурная привычка пристально смотреть каждый раз, когда Гоуст поднимает ткань, чтобы поесть или попить, его глаза обрисовывают своим взглядом каждый сантиметр видимой кожи, подмечая открывающиеся детали, прежде чем она снова скроется под маской. Это заставляет его чувствовать себя незащищённым, как будто бы Джонни смотрит сквозь твёрдую оболочку Гоуста и ищет слабые места. Это не совсем дискомфортно, но… временами нервирует. Быть на виду Саймона никогда не радовало.       Однако иногда, когда Джонни смотрит на него, у него возникает крошечное невероятно опасное подозрение, что, возможно, хотя бы один раз в его жизни, всё будет нормально.       Он поворачивается лицом к Соупу, уголки его губ слегка приподнимаются.       — Что-то привлекло твое внимание, МакТавиш?       Он ожидает быстрого ответа, однако Соуп пугается и тут же отводит взгляд, отворачиваясь и решительно глядя в свою пинту, кончики его ушей горят красным. Он покраснел. Должно быть, Соуп пьянее, чем думал Гоуст. Обычно Джонни требуется гораздо больше времени, чтобы напиться, однако прошло так мало.       Через мгновение голова Соупа снова поднимается.       — Есть одна шутка для тебя.       — Так, давай послушаем, — говорит Гоуст, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку стула.       — Как называют призрака, который улыбается?       Он наклоняет голову.       — Как?       Рот Соупа дёргается, сквозь него видны трещины. Он пытается взять себя в руки, произнося кульминационный момент с выражением крайней напряжённости.       — Boo-tiful.       Соуп открыто и весело смеётся над тем, как лицо Гоуста тут же съёживается — брови нахмуриваются от отвращения.       — Грёбаный ад, — бормочет он, натягивая маску обратно вниз, скрывая румянец на щеках.       — Нет…, — Соуп стонет от смеха. — Да брось. Это было не настолько плохо.       Гоуст качает головой, если честно, чувствуя себя немного нехорошо.       — Эта шутка должна быть внесена в список военных преступлений.       Соуп смягчается, уводя разговор от абсолютно ужасных шуток куда подальше, прежде чем один из них убьёт другого исключительно из-за крайней степени смущения.       Гоуст никогда не был хорош в светских беседах — он не особо умеет взбивать словами воздух, но с Джонни по какой-то причине это всегда даётся легче. Соуп, конечно, по-прежнему заполняет собой пространство больше, чем Саймон, однако его всегда удивляет, насколько плавно Гоуст присоединяется к разговору с Джонни, болтая обо всём и ни о чём одновременно — об их тренировках или тренировках для новобранцев, прогрессе в физиотерапии Соупа, недавних миссиях, количестве денег, которые Газ проиграл в недавней игре в покер в зоне отдыха, последняя песня какой-то группы, на которую Соуп наткнулся. Гоуст почти переживает, что утомляет его такой обыденной темой для разговоров, как чёртова погода, хотя нет никаких признаков того, что Соупу что-то не нравится. Его нога не трясётся, пальцы не ёрзают в одежде, он не ковыряет кожу вокруг ногтей. Он расслаблен, наслаждается вечером. Гоуст даже осмелился бы сказать, что Джонни доволен.       В конце концов, Соуп приостанавливает их диалог, чтобы захватить ещё выпивки. Гоуст зажимает язык зубами и кивает, прежде чем сделать что-то отчаянное. Например, попросить его не уходить.       Чтобы сохранить свою честь, Гоуст пытается отвлечься, пока Соупа нет рядом. Некоторое время он слушает болтовню Газа и Прайса — не оглядывается назад на бар, пока не понимает, что Соупа нет гораздо дольше, чем нужно, чтобы выпить ещё одну или две рюмки.       Он просматривает толпу вокруг бара. Замечает знакомый могавк в конце барной стойки, Джонни стоит, держа в руке очки с запотевшими линзами в них, лицом к большому и воинственному парню, сидящему на барном стуле.       Голова мужчины с интересом наклонена к Соупу, в его глазах застыла восторженная радость, пока он слушает его.       Гоуст знает этот взгляд.       Челюсть Гоуста напрягается, горло сжимается под чем-то тёмным и уродливым, грызущим его изнутри. Он хмурится от странной догадки. Гоуст не должен удивляться. Он понимает. Понимает, почему люди тянутся к Соупу ещё до того, как тот открывает свой блядский рот. Чувство прекрасного немного затупляется в армии — ты не можешь служить в части и притворяться, что никогда раньше не видел выпуклых бицепсов, однако даже несмотря на это, Джонни обладает множеством качеств, которые можно считать желанными. Гоуст не может указать на что-то конкретное. Возможно, именно так Джонни способен без особых усилий привлекать внимание, обеспечивая людям чувство комфорта и непринуждённости — притягивая все взоры в комнате своей дьявольской красотой и удерживая чужие взгляды на себе благодаря острому уму и просто своему присутствию.       Лишь позже Гоуст обнаружит, что он и сам беспомощно тонет в нем, хотя раньше он не считал это тем же самым, что и неосознанное притяжение, которое испытывает большинство людей к Соупу.       Лучше не анализировать это чувство. Нельзя спускаться в эту кроличью нору.       Гоуст может думать о Соупе как о хорошем друге — его лучшем друге, единственном человеке, кроме Прайса, который знает о Саймоне столько же, сколько и он сам знает о себе. Но вот, в чём дело. Все думают, что Соуп — их лучший друг. Вот такое воздействие он оказывает на людей. Его легко привлечь и взять всё, что он может предложить. Джонни принадлежит всем, кто его встречает, все его любят, и, несмотря на его профессиональные навыки, Гоуст не может конкурировать с другими. Если бы кто-нибудь прямо на месте спросил его, какие качества в Гоусте привлекательны для обычного человека… ну, его терпимость к очередям, может. Его способность спокойно действовать в экстремальных стрессовых ситуациях. Его невероятный талант к убийству других людей.       Да уж, с таким набором его вряд ли захотят знакомить со своей мамой.       Гоуст моргает при виде смеющегося Соупа. Его голова запрокинута назад, обнажая линию шеи. Мужчина усмехается и говорит что-то ещё, что Гоуст не может разобрать, но Соупа, кажется, это забавляет, если судить по тому, как он ярко улыбается человеку напротив, а в уголках его глаз появляется паутинка морщинок.       Мужчина ёрзает на стуле, и глаза Гоуста ловят лёгкий блеск металла на его груди. Военные жетоны, как понимает Гоуст, висят у него на шее. Значит, ещё один солдат, хотя Гоуст никогда не видел его на базе. Однако за мужика говорит его телосложе-…       Желудок Гоуста падает. Лёд замораживает кровь в его венах. Его глаза сужаются, во второй раз окинув взглядом большие широкие плечи и сильную шею. У парня поднят воротник куртки, и Гоуст не может подтвердить свои подозрения, взглянув на это местечко чуть выше его затылка.       Гоуст отдергивает голову. Он знает, что это глупо, по тому, как его руки подсознательно сжимаются в кулаки под столом, как его зубы стискиваются так сильно, что он слышит скрип эмали, как жужжат все шестеренки в его голове. Вот почему Соуп привел его сюда, да? Чтобы он мог немного развлечь его, прежде чем тот встретится с человеком, которого действительно хочет видеть. Гоуст — просто алиби, на случай, если кто-нибудь спросит, зачем он потрудился прийти в эту дыру.       Честно говоря, ему неловко позволять ставить себя в такое положение. Получать заботу, которая в скором времени оборачивается болью. И также ему немного стыдно за поведение Соупа. Дружить со своим лейтенантом — большим грубым жестоким — пугающим Гоустом у всех людей на виду в то время, как тот безответно тоскует по своему подчиненному, другу, человеку, который уже, блин, занят.       Чем больше он об этом думает, тем стремительнее холодный гнев, застывший в его крови, превращается в жидкий стыд. В груди все сжимается и ноет. В глубине его сознания слышится голос, звучащий тошнотворно-отечески, шепчущий ему на ухо: слабый, мягкий, жалкий, больной. Чем дольше Саймон сидит здесь, глядя в свой пустой стакан, тем громче становится этот голос.       Ему нужно уйти. Надо разъёбываться где угодно, только не здесь. На улице было хорошо. Из-за прикосновения тёплых тел и куртки, которую он решил накинуть поверх толстовки, здесь неприятно тепло — удушающе — жар комнаты, словно гигантская рука, медленно выдавливает кислород из бара.       Вот, что это было. Вот, почему он хочет идти домой по морозу. Температура. Немного свежего воздуха пойдёт Гоусту на пользу. Может быть, мороз ослабит эту тугую боль в груди, расслабит его сжавшиеся легкие. Научит их, чёрт возьми, дышать.       Это не имеет абсолютно ничего общего с побегом от Соупа.       Гоуст — никогда не бывавший любезным — особо не предупреждает об уходе. В любом случае, в таких условиях он почти половину времени молчит, поэтому он не считает, что это не в его духе, когда он просто говорит Газу и Прайсу: «Я пошёл» прежде, чем он окончательно ёбнется здесь.       Уходя, он изо всех сил старается не зацикливаться на понимающем взгляде Прайса. Гоуст не может быть таким очевидным. Старик ни черта не понимает.

•·······························•

      На улице темно, луна скрылась под облачным небом, уличные фонари отбрасывают желтоватое сияние, которое едва освещает бледную дорогу. Холодно, но Гоуст не может сказать, что он против, особенно когда улицы такие пустые и блаженно тихие.       — Гоуст!       Его пульс растёт. Когда он уходил, Соуп был повернут к нему спиной. Он не мог видеть, что Гоуст покинул бар, и, по логике вещей, не должен был следовать за ним, если Газ или Прайс не сказали ему, что он ушёл.       — Гоуст! — Соуп снова мычит, и затем чуть громче: — Подожди!       Гоуст не отвечает, не останавливается, продолжает идти по улице, как будто сумасшедший шотландец не преследует его по пятам.       Соуп ругается, когда он, наконец, догоняет Саймона, туман окутывает его зрение, когда он замедляется и переключается от бега к быстрой ходьбе.       — Куда ты идешь, большой глухой ублюдок?       Гоуст удерживает взгляд прямо перед собой.       — Я слышал тебя.       Как, наверное, и половина этого чёртового квартала.       Соуп переводит дух.       — Ох, простите, сэр! — он исправляется. — Куда ты идёшь, большой ублюдок?       — На базу, — он отвечает коротко.       Соуп не даёт на этот язвительный тон ответа, однако продолжает следовать за ним. Гоуст борется с желанием оглянуться через плечо. Он ускоряет шаги, надеясь, что Соуп уловит здесь невысказанную мысль — мысль о том, чтобы он отвалил.       Поступь Соупа ускоряется, дабы выровнять расстояние между ним и длинными шагами Гоуста.       Гоуст стискивает зубы и произносит слова, рикошетящие вокруг его черепа.       — Тебе следует вернуться.       Соуп не упирается, не поворачивается, не слушается.       — Это прямой приказ? — он спрашивает.       — А ты бы послушался, если бы это было так? — Гоуст выпаливает.       — Не-а, — Соуп отвечает молниеносно, его неуважение к авторитетам снова в деле. И это действительно дело рук Гоуста. Всё это. Виноват только он сам. Он открылся ему, позволил Джонни запасть в душу, потому что не мог выдержать даже нескольких дней без него.       Плечи Гоуста слегка опускаются, когда он бросает на Соупа короткий взгляд искоса, вглядываясь в морщинку возле его бровей.       — Мог хотя бы немного поколебаться, — он бормочет себе под нос, тяжело дыша.       Гоуст засовывает руки в карманы и продолжает молча идти, ускоряя темп и удлиняя шаги. Соуп, настойчивый маленький засранец, следует за ним, перебегая каждые пару шагов, чтобы не отставать.       — Боже, блядь, помедленнее, ладно? — Соуп взывает. — Не у всех такие чертовски стройные и чертовски длинные ноги.       Гоуст глубоко вздыхает и, наконец, замедляет шаг до неторопливой скорости. Так, что Соуп не навернётся по дороге. Но, вероятно, он последовал бы за ним, даже если бы Гоуст перешёл на бег.       — Что с тобой случилось?       Гоуст сдерживает гнев и горечь, вспыхивающие при этих словах в его груди.       — Я не в настроении, — он огрызается.       — Да, я вижу. Убежать, не попрощавшись, и исчезнуть в ночи — теперь это считается вершиной этикета, — говорит Соуп с акцентом, пропитанным сарказмом. — Должно быть, как-то запамятовал об этом.       — Не знал, что мне нужно разрешение сержанта, чтобы уйти, — холодно отзывается Гоуст.       Выражение лица Соупа становится жёстче. Он вдруг резко встаёт перед ним, заставляя Гоуста либо остановиться, либо рискнуть врезаться прямо в него.       — Можешь на минутку вытащить занозу из своей задницы?       — А что? Хочешь сыграть в апорт? — рычит Гоуст в ответ.       Брови Соупа сдвигаются вместе, его хмурый взгляд становится глубже.       — Если это то, что нужно, чтобы добиться от тебя хотя бы немного открытого общения, тогда да, бросай мне чёртову кость.       Руки Гоуста сжимаются в кулаки, его челюсть напрягается под маской. Он не Соуп. Он не может просто выпалить свои чёртовы мысли, не проанализировав их как минимум три раза подряд.       — Поговори со мной, Гоуст, — в который раз просит Джонни, его разочарование утихает, уступая место измученной мольбе.       Вопрос есть. Однако этот вопрос потянет слишком личные подробности, чтобы он мог его задавать. Кто он для тебя? Застревает на кончике языка. Это он? Тот, что в твоем блокноте? Соуп хочет услышать это. Он практически умоляет об этом.       Гоуст переводит дыхание.       — В пабе было очень шумно, — меньшая правда. Что-то, с чем они оба могут справиться.       — Слишком много народа, — Гоуст объясняет сбивчиво. — Я не мог… мне нужен был свежий воздух.       Выражение лица Соупа становится виноватым — невыносимо близко к жалости, по мнению Гоуста. Меньше всего ему нужно сочувствие Джонни. Он идёт дальше, проходя мимо Соупа. Ему просто необходимо немного полежать в постели. Позалипать в потолок несколько часов. Успокоиться. Встать завтра. Пострелять во что-нибудь. Прокрутить всю эту ночь в голове ещё раз, уже тихой и несущественной, не стоящей тех миллисекунд, которые потребуются, чтобы всплыть в его памяти.       Шаги позади него снова учащаются.       — Мне жаль.       — Я знал, на что иду. И мог уйти в любой момент, — Гоуст заявляет, отмахиваясь от извинений. Это не имеет значения.       — Да, но я могу извиниться за то, что тебе было некомфортно. Ты с самого начала сказал, что не хочешь там присутствовать. Я не должен был тащить тебя туда… обязан был вытащить тебя оттуда раньше, — он говорит так, как будто упрекает себя за то, что не заметил его состояния — словно Гоуст является бременем, которое вынужден нести на себе Соуп, защищая его от любой социальной ситуации, с которой его слабый мозг не может справиться. Лучший из лучших, один из самых смертоносных убийц на свете, и он не может находиться в пабе больше часа. Гоуст бы рассмеялся, если бы это не было так чертовски жалко.       — Это не твоё дело, Джонни, — говорит он грубо.       Соуп замолкает. Гоуст смотрит на него и видит, как его рот кривится, когда он засовывает руки в карманы джинсов.       Именно тогда Гоуст замечает.       Руки Соупа обнажены, плечи напряжены и дрожат от холода. У него нет куртки. Желудок Гоуста падает. Чёрт возьми. Должно быть, Джонни забыл об этом, спеша за ним.       Ветер на мгновение усиливается, и челюсть Соупа напрягается вновь, и его тело принимает новую порцию холода. На Гоусте три слоя одежды, и он до сих пор чувствует уличный мороз.       Он сглатывает и отводит взгляд. Вес куртки тяжелеет на его плечах.       Это глупо. Это клише. Это очевидно идиотское решение. Гоуст не будет этого делать. Соупу следовало бы вспомнить о его чёртовой куртке. Или одолжить её у своего партнера. На самом деле, тому следовало бы бежать обратно к Мистеру Вселенная прямо в эту секунду, потому что, если он намерен продолжать идти за Гоустом, ему придётся страдать на каждом шагу этого пути. Он будет мёрзнуть и дрожать, и Гоуст не сможет удержаться от того, чтобы посмеяться над этим, потому что, очевидно, когда он с Джонни, его деланное спокойствие выходит из строя…       До его ушей доносится тихий щёлкающий звук. Зубы Соупа стучат.       Грёбаный ад.       Гоуст останавливается.       Соуп делает ещё шаг или два, прежде чем тоже замедляется и останавливается, его голова поворачивается назад и смотрит на него с недоумением. Его нос розовый, тёплое дыхание превращается в пар на выдохе.       Гоуст разочарованно фыркает и начинает расстёгивать свою толстовку.       Соуп хмурит брови.       — Ты чего?       Гоуст берёт толстовку, складывает её в комок и бросает в грудь Соупа. Он ловит её, широко раскрыв глаза и перебегая взглядом от смятого куска одежды в руках к лицу Гоуста.       — А ты что, не собираешься аккуратно положить её мне на плечи, как в фильмах?       Гоуст сжимает зубы и выбрасывает руку вперёд, жестом показывая Соупу, чтобы тот вернул её.       — Хорошо. Ты идёшь домой в холоде.       Лицо Соупа расплывается в улыбке.       — Ну уж нет. Ты уже отдал мне её, так что это подарок.       — Я выбросил её, — поправляет Гоуст. — Это ошибка, о которой я теперь сожалею.       Он делает шаг вперёд к Соупу, намереваясь забрать её самому.       Соуп делает шаг назад, в глазах у него радостный блеск.       Гоуст создаёт паузу всего на мгновение, а после…       Он делает ещё один шаг вперёд. Соуп делает ещё один шаг назад.       — Соуп, — он предупреждает, обращая на него взгляд, способный сокрушить даже самого сильного человека.       Улыбка Соупа становится от этого только шире.       — Да, Элти? — Джонни отвечает с дразнящей ноткой в ​​голосе.       Гоуст сжимает челюсть, чувствуя волну драгоценного тепла, поднимающегося в его груди. Напоминает себе, что он раздражён. Эта ситуация раздражает. Соуп раздражает.       — Я быстрее тебя, — Гоуст напоминает ему — своего рода предостережение. То, которое Соуп сразу же предсказуемо игнорирует.       Он наклоняет голову, щурится и слегка поджимает нижнюю губу.       — Да что ты?       — Ты знаешь, что это так.       — Да, судя по результатам прошлых нормативов, — кивает Соуп. Его голос падает до фальшивого шёпота, заговорщического тона. — Но что, если я поддавался, чтобы не задеть твое эго?       — Лжецы не выблёвывают кишки на трассе, — Гоуст отвечает сухо. — Упрямые придурки, которым есть что доказывать, как раз-таки…       Брови Соупа хмурятся.       — Знаешь что, — говорит он, медленно натягивая толстовку на плечи, внимательно следя глазами за любым движением Гоуста по направлению к нему. — Как насчет того, чтобы проверить?       Соуп — сплошная решимость. Гоуст какое-то время смотрит на его удаляющуюся спину, затем раздражённо (нежно) пожимает его руку и гонится за идиотом.       Соуп ни в коем случае не медленный, и у него есть преимущество в пару секунд, но он всё ещё травмирован. Гоуст в отличном состоянии, тело подготовлено и ждёт следующей миссии. Ему не нужно много времени, чтобы наверстать упущенное.       Тёмная пустая улица озаряется кудахтаньем Соупа, когда Гоусту удаётся обхватить его за талию и со скольжением остановить. Они оба проезжаются по тонкому слою льда ботинками, пока Соуп отбивается от попыток сорвать толстовку с его рук.       Гоуст резко дергает ткань на воротнике, и веселое пыхтение Соупа прерывается громким шипением. Сердце Гоуста подпрыгивает от этого звука. Он замирает, пальцы до сих пор стискивают куртку, а Соуп пытается повернуться, его глаза зажмурены от боли, рука инстинктивно поднимается, чтобы защитить повреждённое плечо.       Они стоят так какое-то время, голова Соупа находится в нескольких дюймах от груди Гоуста, его дыхание прерывисто.       Пальцы Гоуста сжимают ткань, оттягивая её немного вверх, чтобы он мог лучше рассмотреть его лицо.       — Джонни?       — Я в норме, — отвечает тот, голос немного слабый.       Глаза Гоуста бегают по его телу. Не то чтобы он ему не верит, он просто… Гоуст поднимает угол куртки, проверяя, нет ли крови на рубашке.       — Тебе что, не наложили швы?       Соуп качает головой и осторожно выпрямляется.       — Не парься. Просто нужна секунда на передышку.       Гоуст устало выдыхает, напряжение, которое он не осознавал, что сдерживал, истекает кровью сейчас. Он отпускает Соупа и его толстовку.       — Это было глупо, — бормочет Гоуст.       — Да… Но все самые забавные затеи — глупые.       Он закатывает глаза.       — Идти можешь?       — У меня нормально функционируют ноги, Элти.       Гоуст мычит низкую ноту. Он поворачивается и продолжает идти по улице, проверяя слова Джонни. Соуп идёт в ногу с ним, погружаясь в дружеское молчание, когда их руки соприкасаются друг с другом. Гоуст смотрит на него.       Разбег и дополнительный слой, похоже, хоть немного согрели Соупа. Он больше не дрожит, его руки зарываются в остатки тепла, которое Гоуст оставил в карманах куртки. Его вещь великовата Соупу в плечах, рукава слишком длинные, однако по какой-то причине она… Гоусту, который видит свою вещь на Джонни, кажется правильной…       Соуп поднимает голову, ловя на себе изучающий взгляд Гоуста. Его взор падает на толстовку.       — Я могу вернуть её, если хочешь.       — Оставь себе.       Соуп моргает.       Гоуст отводит взгляд, не хочет, чтобы Соуп читал в его глазах то, что выдаст Гоуста с потрохами.       Они уже намного ближе к воротам базы, когда Соуп снова открывает рот, и это первая подсказка, которая говорит Гоусту, что Джонни на самом деле серьёзно размышлял о том, что у Саймона на уме. Молчание Гоуста — это норма. Молчание Соупа никогда не бывает хорошим знаком.       — Ты когда-нибудь расскажешь мне, что с тобой происходит в последнее время?       Гоуст бросает на него растерянный взгляд.       Рот Соупа вытягивается в тонкую линию.       — Просто с тех пор, как я вернулся, ты был… — он замолкает, его брови хмурятся, когда он безуспешно пытается подобрать слова. — Я не знаю. Что бы это ни было, — говорит он, указывая на всего Гоуста рукой. — Другой.       Гоуст замирает, останавливаясь.       Соуп имеет в виду сразу после того, как он вернулся? Когда Гоуст был измотан и, по общему признанию, изголодался по присутствию Джонни и чуть не сдох от потрясающего осознания того, что он пошёл вразрез со всеми защитными стенами, которые он построил вокруг своего сердца, ценя солдата больше, чем того требует работа. Или Соуп имел в виду после передачи блокнота и душераздирающего груза осознания того, что у Джонни уже есть кто-то другой, более важный, чем он?       Наверное, и то, и другое, не так ли.       Нет, здесь что-то иное. Гоуст прокручивает этот дескриптор в своём сознании, разбирает его на части, измельчает в кашу. Это чувство расплывчато и очевидно одновременно. Он слишком близко к тому, что ищет, и это вызывает в нём желание защититься. Он хочет сказать, что это Соуп вообще-то всю последнюю неделю вёл себя как «что бы это ни было», и Гоуст ни разу не попытался загнать его в угол и потребовать ответов по этому поводу. Однако в глазах Соупа до сих пор есть немного напряжения от беспокойства — его тон скорее любопытен, чем вопросителен. Он не выдвигает никаких обвинений, не груб, не осуждает и не навязывается — это просто бесполезный мозг Гоуста ошибочно интерпретирует чужое беспокойство как угрозу. Соуп говорит совсем о другом, и всё, что он слышит — неправда. Он сломлен. Сломлен без надежды на починку.       Они проходят, как минимум, три улицы и несколько фонарей, прежде чем Гоуст находит ответ.       — Не высыпаюсь, — очередная недоложь. Гоуст стремительно движется к тому, чтобы привыкнуть к полуправде.       Соуп встречается с ним взглядом и растерянно моргает, лицо не выражает эмоций. Проходит добрых три секунды, прежде чем выражение лица Соупа меняется на удивление, расценивая эти слова как ответ на его предыдущий вопрос. Он воспринял затянувшееся молчание Гоуста как знак того, что тот не собирается отвечать, и просто принял это. Дерьмо. Гоуст — настоящий идиот. Он мог бы всего лишь позволить им идти дальше, а теперь Соуп смотрит на него этим своим непостижимым взглядом.       — Меня тоже они мучают, ну, знаешь. Кошмары.       — Неожиданно.       Это странно, нет? Что он действительно не думал о таких вещах, когда дело касалось Соупа. Ему хотелось бы считать, что его не так просто обманывает его легкомысленный вид, как обманывает большинство других людей, но Соуп никогда не производит впечатления человека, которого мучает собственный разум.       Соуп пожимает плечами, словно в этом нет ничего страшного. И Гоуст полагает, что тот прикидывается. Прерывистый сон — такое же распространённое заболевание в их профессии, как мышечные боли и боли в пояснице. Просто люди не признают это так открыто, как Джонни.       — Они не так уж и плохи, когда мне снится, как мы вместе участвуем в операции. Возможно, мои мысли просто больше сосредоточены на миссии в этих снах, но я бы сказал, что мне легче это все воспринимать, зная, что ты меня поддержишь.       Гоуст смотрит на него, не зная, как сформулировать ответ на такое признание. Убежища во время миссий часто бывают небольшими, тесными и не редко состоят из одной комнаты, особенно когда на задании находятся только он и Соуп. Они склонны пользоваться одной и той же кроватью, торговаться часами, кто где будет спать, в итоге засыпая в сантиметре друг друга. Год назад Гоуст наотрез отказался бы находиться в такой непосредственной близости от другого солдата — настоял бы на выполнении миссий в одиночку. Год назад Гоуст не знал Соупа.       — Если ты хоть в чём-то похож на меня… — Соуп колеблется, его челюсть на мгновение напрягается в нетипичном проявлении колебаний, когда он смотрит в сторону. Он слегка пожимает плечами и заканчивает странным тоном. — Я не знаю, может быть, мы могли бы помочь друг другу.       Гоуст останавливается, разум и тело тоже находятся в ступоре от этого намёка.       Соуп поворачивается, его брови приподняты. Глаза Гоуста сужаются, когда он изучает выражение его лица. Выглядит искренним, и всё же. Он, наверное, шутит.       — Ты предлагаешь поспать вместе, Джонни?       Соуп немного хмурится.       — Только если ты вежливо попросишь.       Брови Гоуста хмурятся.       — Двое взрослых мужиков на узкой казарменной койке, — он скромно отмечает, придерживаясь этой линии. — Не хватило бы места.       — Ты будешь удивлён.       Тёмное горькое чувство неприятно скручивается в его животе. Он не хочет думать о том, откуда Соуп знает, как это будет, с кем он спал, как ему удалось пробраться мимо солдат, дежуривших в коридорах…       — Я серьезно, Гоуст, — Соуп вытаскивает его из бурлящей смолы, поглощающей его мысли. — Это может помочь.       Он должен сказать «нет». Ему нужно, чёрт возьми, отказаться. Это Гоуст должен быть тем, кто проведёт чёткую черту за них двоих, потому что Соуп явно не собирается этого делать, и если они продолжат в том же духе, Гоуст не сможет его отпустить, и это будет чёртов кошмар, потому что Джонни не его. Соупа уже кто-то ждёт.       В противоположность этой мысли: Джонни здесь.       Соуп мог вернуться в любой момент, но он последовал за ним, остался с ним, теперь прямо говорит ему, что хочет быть рядом, и Гоуст отчаянно желает, чтобы это что-то значило.       — Хорошо.       Соуп моргает, на мгновение его лицо выглядит растерянным, возможно, он потрясен полным отсутствием необходимости что-то объяснять и доказывать. Затем он решительно светится, его глаза широко раскрыты, как будто он не может поверить, что Гоуст согласился с его предложением. Гоуст сам с трудом в это верит.       — Но в моей комнате, — говорит Гоуст, и ему хочется втиснуть слова обратно в тот момент, когда они слетают с его губ. Это первый раз, когда он добровольно приглашает кого-то в своё пространство. Соуп и раньше приходил много раз, однако всегда по своей инициативе. Это не должно быть чем-то, что он должен поощрять.       Соуп только охотно кивает, легко соглашаясь.       — Конечно, Элти.

•·······························•

      Гоуст занимается своей обычной рутиной перед сном: снимает перчатки, убирает оружие, задёргивает шторы, контролирует, всё ли плотно закрыто, несколько раз проверяет замок на двери, после осматривает и сигнализацию, которую он на неё установил. Потому что Гоуст просто параноидальный ублюдок, и он знает, что у него нет шансов отдохнуть, если постоянно будет беспокоиться о том, что кто-то вдруг зайдёт, особенно если с ним в постели будет Соуп. Он на мгновение замирает при этой мысли, остро осознавая человека позади него — луч Солнца в человеческом обличии, согревающий его слегка холодную тёмную пустую комнату.       Гоуст до сих пор не может понять, почему он здесь, почему он не остался с тем мужиком в пабе, но Гоуст согласился на предложение Соупа, и, чёрт возьми, это глупо и мстительно с его стороны. Сожаление о своих решениях, похоже, станет главной темой сегодняшнего вечера, однако это, пожалуй, одна из величайших ошибок Гоуста за всё время. Хотя теперь, когда Джонни уже здесь, Гоуст не собирается говорить ему уйти. Гоуст уже зашёл слишком далеко, его уносит бешеное течение, дна не видно. Всё, что он сейчас может делать, это тихо бороться, чтобы не утонуть.       Гоуст глубоко вздыхает и вытягивает руки над головой, стягивая толстовку, стараясь при этом не сместить маску. Он кладёт одежду на стул возле рабочего стола. После он просто стоит там, посреди своей комнаты, не зная, куда себя деть, смотрит на Джонни, сидящего на краю матраса, расшнуровывающего ботинки и стягивающего их с ног.       Соуп спрашивает, не поднимая глаз, будто чувствуя на себе взгляд Гоуста.       — Могу я быть у тебя за спиной?       — Что?       — За тобой. Здесь. — уточняет Соуп, стягивая с себя куртку Гоуста и небрежно указывает на кровать. — Тебе комфортнее спать лицом к двери. Чтобы ты если что успел среагировать. Тебе не нравится, когда тебя загоняют в такие места, из которых нелегко выбраться, — он пожимает плечами. — А я не испытываю никаких проблем, когда меня прижимают к стене.       Саймон смотрит. Соуп… верно, но Гоуст никогда не рассказывал подобные вещи о себе вслух. Соуп мог знать это, только запоминая, где он предпочитает спать, как он располагается в комнате на миссиях, на собраниях… в пабах.       — Ты что, следил за мной?       Щеки Соупа розовеют.       — Я замечал некоторые вещи, — говорит он, защищаясь. — Просто я очень наблюдательный.       — Хм.       — Дело в том, что я ставлю крест на факте, что я большая ложка.       Очевидно, настаёт очередь Гоуста краснеть. «Кровавый ад», — бормочет он, отворачивая голову.       — А что, не похож?       — Да, Соуп. Ты можешь быть чертовски большой ложкой. — Гоуст проводит рукой по балаклаве. — Христос.       Он вознаграждается лучезарной улыбкой Соупа.       Гоуст отводит глаза и покусывает щёку.       — Я могу причинить тебе вред, — он бормочет, потому что, возможно, Соуп увидит красные флаги от него, если Гоуст станет ещё больше ими размахивать.       Голова Соупа с любопытством склоняется набок, в его глазах нет и намёка на страх, и это лишь подтверждает, что у того неправильное представление о всей ситуации. Соуп считает его относительно крепко спящим. Просто Соупа нет рядом, чтобы увидеть, как сильно Гоуст обычно ворочается. Он никогда не видел, насколько жестоким Гоуст может стать, даже не желая того.       — А как ты это понял?       — Не всегда всё на месте, когда я просыпаюсь, — объясняет Гоуст. — Могу наброситься, если до сих пор буду чувствовать, что нахожусь по уши в дерьме.       — Хорошо, — говорит Соуп.       — Хорошо? — эхом отдается голос Гоуста, морщинка на его бровях становится глубже.       — Я большой мальчик, Элти. Я справлюсь, — он улыбается нежно, немного игриво, хотя в его тоне нет ни насмешки, ни издёвки, сплошное принятие.       Некоторое время он молчит, обдумывая это, и, может быть, Соуп просто устал и хочет, чтобы Гоуст взял себя в руки и уже лёг, чтобы они оба могли пойти к чёрту спать, потому что тот добавляет:       — Что-нибудь ещё?       Гоуст тяжёло сглатывает.       — Ты можешь оказаться подо мной.       Он знает, как это звучит, видит выражение, которое Соуп пытается заглушить в многообещающем подтексте слов, но это важно. Гоуст не желает проснуться с обмякшим мёртвым телом под собой. Он предпочел бы избежать напоминаний о его руках, погружающихся в гниющую плоть, о запахе смерти, жгущем его ноздри. Саймон не думает, что сможет справиться со своими мыслями, создав лицо Соупа вместо лица Вернона.       — Не спрашивай, — говорит Гоуст прежде, чем Соуп успевает открыть рот. — Не могу это объяснить.       — Мой дорогой Гоуст, — Джонни говорит легко и, поскольку он нахальный ублюдок, добавляет серьёзным тоном, — я очень серьёзно отношусь к своим обязанностям быть большой ложкой.       Гоуст хмурится.       — Я не шучу.       — Я тоже. — Соуп отвечает, прежде чем кивнуть на выключатель у двери. — Не мог бы ты выключить свет, чтобы мы легли? — затем его руки тянутся к пряжке своих брюк.       Гоуст оборачивается. Звук падения джинсов Соупа на пол был громким, как пуля между его ушами. Он сглатывает, подходит к двери и щёлкает выключателем. Гоуст ждёт несколько секунд, пока его глаза привыкнут к внезапной темноте, прежде чем снова повернуться к Соупу.       Джонни в это время уже залез под одеяло, устраиваясь поудобнее в постели Гоуста. Гоуст смотрит на него, его грудь напряжена, ноги застыли на месте.       Соуп издаёт нетерпеливый шум и поднимает покрывало — ясное и открытое приглашение.       — Давай, иди ко мне.       Гоуст, наконец, подходит и садится на свою кровать. Затем он колеблется на краю обрыва — его последний шанс уйти до того, как он рухнет в пропасть рядом с Джонни.       — Ты уверен в этом? — спрашивает он, не в силах удержаться от того, чтобы вопрос был задан, несмотря на постоянные заверения Соупа.       Джонни закатывает глаза и бормочет что-то бессвязное, прежде чем схватить Гоуста за руку и потянуть его на себя, заставляя лечь рядом. Гоуст легко подчиняется, он рад, что Соуп взял на себя инициативу, потому что он не думает, что у него хватит силы воли, дабы сделать это самому.       Соуп толкает его в плечо, пока Гоуст не оказывается лежащим на своей стороне, а после натягивает одеяло на них обоих. Они близко лежат друг к другу — между ними довольно мало места, хотя раньше они спали в куда более холодных жёстких и грязных местах. Так что сейчас это ощущается нормально, даже удобно, если он не слишком задумывается об источнике тепла у себя за спиной. Гоуст справится с этим.       Эта уверенность начинает теряться, когда Соуп пододвигается вперёд, отталкиваясь от холодной стены и прижимая их тела друг к другу. От количества прижатых тёплых участков кожи у Гоуста сразу кружится голова, ладно. Нет. Он передумал. Он не может этого сделать. Это была плохая идея-       — Это приемлемо?       Он издаёт какой-то звук, вероятно, согласие. Гоуст действительно больше не знает, что для него является нормой — он изо всех сил пытается что-либо услышать из-за прилива крови в ушах. Джонни, конечно, воспринимает это как согласие, уткнувшись головой в подушку и устроившись поудобнее.       Соуп перестает двигаться, его дыхание выравнивается. Он ещё не заснул. Он просто… Лежит там, позади него, и, конечно, Гоусту не может быть удобно в таком положении. Использование одной и той же кровати в убежище во время выполнения миссии — часто было тактическим, необходимым и необязательным. Им нужен был отдых, и у них не было времени позволить себе смены караулов.       Однако тут другое.       Сейчас всё добровольно, необязательно, по собственной инициативе Соупа, и Гоуст просто не может понять, почему. Он осознаёт, что нигде не чувствует себя в безопасности, и считает, что Соупу было бы лучше, если бы рядом с ним был однополчанин, но на базе почти безопасно. Нет ничего, от чего он мог бы уйти…       — Убавь звук в своей голове, — Соуп бормочет.       Гоуст слегка поворачивает голову, оглядываясь через плечо, ища глаза Соупа в тусклом свете.       Соуп глотает, прочищая горло.       — Ты слишком громко думаешь. Некоторые из нас вообще-то пытаются немного поспать.       Гоуст откидывает голову на подушку.       — Ты не собираешься спрашивать о маске?       Соуп хмыкает.       — Я пришел к выводу, что ты не преувеличиваешь, когда говоришь, что снять её никогда не получится, — он немного отстраняется. — А что? Хочешь снять? — спрашивает Джонни, возбуждение просачивается в усталый низкий хриплый голос. — Снимай. Я не буду подсматривать, обещаю.       — Не выйдет, Соуп.       Он чувствует, как Джонни сдувается позади него.       — Вообще-то это ты поднял эту тему, ты, задира, — он ворчит — игриво, без резкости в тоне.       Наступает тишина. Соуп тёплый тихий и неподвижный позади него. Гоуст пытается закрыть глаза. По звуку дыхания Соупа можно сказать, что он ещё не спит.       — Сколько людей знают, что у тебя есть ямочки?       Гоуст напрягается.       — Что, прости?       — Когда ты улыбаешься. — Соуп говорит так, будто это именно то, чему нужно было дать разъяснение.       Воспоминание всплывает в голове Гоуста: тусклый свет паба, тепло, разливающееся по груди, уголки рта приподняты.       — Я думаю, не так уж много из тех, кто ещё жив.       Соуп напевает задумчивую ноту. Наступает очередная долгая пауза, после он чувствует, как тёплые руки медленно скользят вокруг его тела. Мышцы Гоуста автоматически напрягаются, его тело будто бы сковывается. Он смутно осознает, что если бы кто-нибудь на базе увидел его таким, вообще кто угодно, всё было бы кончено. Его с трудом заработанная репутация будет терпеть крушение. Гоусту пришлось бы перерезать себе глотку прилюдно, чтобы заслужить хоть какое-то подобие страха в этом месте. Свидетели чертовски красивого преступления и всё в таком духе.       — Все хорошо, Саймон. Расслабься. Это всего лишь я.       Гоуст сосредотачивается исключительно на том, чтобы заставить своё сердце биться медленнее, обеспокоенный жаром, зарождающимся в его крови. Расслабиться чертовски сложно, однако он заставляет своё тело погрузиться в чужие объятия, делает вид, что физический контакт — это то, к чему он привык, словно чужие руки на его коже не были источником боли большую часть его жизни.       Мышцы расслабляются в чужом захвате, и Джонни практически мурлычет в удовольствии, его голос низкий, рокочущий и довольный, вибрации из его груди передаются прямо через ткань, разделяющую их, и резонируют в его костях.       — Хороший мальчик.       Тело Гоуста вспыхивает жаром, звук собственного пульса наполняет его уши. Он чувствует головокружение. На его макушку что-то давит, дымка затуманивает мысли, заставляет его чувствовать себя слабым. Этого слишком много. Он тает. Он хочет большего.       Джонни, должно быть, умеет читать мысли, потому что он продолжает, тыкаясь своим холодным носом в основание шеи Гоуста, где край балаклавы соприкасается с футболкой. По его коже пробегают мурашки, на мгновение у него перехватывает дыхание.       — Чёрт возьми, ты такой тёплый… — бормочет Соуп ему в шею.       Гоуст ощущает его губы на своей коже. Он надеется, что Соуп не ждёт от него ответа, потому что он едва способен разобрать то, что тот сказал, заходясь в литании: «заткнись, заткнись, заткнись», грохочущей у него в голове. Это чертовски истощает. Соуп прижимает холодные ноги к икрам Гоуста и трёт свое лицо об область затылка чуть ниже балаклавы. Саймону приходится сдерживать дрожь, когда он чувствует царапание щетины Джонни на своей коже.       — Для парня с холодным сердцем ты излучаешь жар, словно грёбаная печь.       — Заткнись и спи, Соуп, — он ворчит, раздумывая, стоит ли ему просто прекратить свои страдания сейчас и задохнуться в собственной подушке. Конечно, это была бы более милосердная смерть для него.       Грёбаный ад.       — Да, сэр… — Джонни игриво отвечает.       Гоуст чувствует форму его ухмылки своим затылком, и, чёрт возьми, чувство, поднимающееся в его груди, ошеломляет. Он ощущает потребность откашляться чем-то крупным и бьющимся. Гоуст воображает, как оно застревает у него в горле. Каждый вкусовой рецептор во рту покрывается толстым слоем чего-то алого с привкусом железа — как красная река прорывается сквозь плотину его зубов и течёт по кровати, капает на пол, когда он поднимает всё ещё бьющийся орган в ладони.       Он бы отдал своё сердце Джонни, если бы смог после этого выжить.       Гоуст слегка вздрагивает, когда Соуп просовывает свою руку под его футболку. Он дрожит, когда ткань задирается, и рука Соупа медленно приближается к его груди. Его охватывает замешательство, но он не возражает, не сбрасывает его с кровати, даже когда пальцы Джонни задевают массивный неровный шрам на его боку. Гоуст повторяет себе, что в этом нет ничего сексуального, потому что если бы это было так, Соупа здесь не было бы. Потому что у него есть человек, которого тот держит запертым между страницами своего блокнота.       Движение руки Соупа останавливается на его грудной клетке, и его большой палец опирается на изгиб грудных мышц Саймона. Дыхание Гоуста застревает в груди, однако Джонни не идёт дальше. Его пальцы легко прикасаются к коже.       Рука поднимается при следующем вдохе Гоуста, и в этот момент к нему приходит осознание.       Соуп хочет почувствовать, как он дышит.       Это странно, опасно, интимно.       То, что Гоусту это нравится, должно стать шокирующим открытием, но на самом деле кажется, что он наконец-то дал волю истине, которую всегда знал. Ему нравится эта близость, утешающая и радующая. Это не похоть — или, по крайней мере, не только похоть. Это просто… они. Чистая близость в расплавленной форме — купание в присутствии того, кому Гоуст по-настоящему невероятно доверяет. Какая-то иррациональная часть его желает, чтобы они всегда оставались — вот так. Рука Соупа, змеящаяся вокруг его легких, заставляет чувствовать себя немного менее похожим на дышащий труп, и Гоуст ощущает, как каждый выдох Джонни по очереди щекочет волосы у основания его шеи. Кто-то из них может умереть завтра, или через неделю, или через год. Это профессиональный риск. Неизбежный. Однако каждый вдох является свидетельством того, что, по крайней мере, здесь и сейчас они оба всё ещё живы.       Гоуст пытается сосредоточиться на руке под футболкой, поднимающейся и опускающейся в ритме движения его рёбер, а не на том факте, что Джонни, прижатый к нему сзади, навсегда изменит его. Он никогда теперь не сможет уснуть, не подумав о том, что сейчас между ними произошло. Теперь, когда ему дали попробовать эти ощущения, он никогда не сможет перестать жаждать их.       Он стал чертовски мягким. Или, вероятно, он всегда был таким и просто боролся с этим изо всех сил.       Это может быть смертельно опасно. Смертельно. Он знает это. Он проповедует это. Лучшие воры — это те, которые заставляют вас открыть им сейф. Лучшие убийцы — это самые близкие вам люди, люди, которым вы позволили бы вонзить нож себе между рёбер. Гоуст позволил бы Джонни стать его концом. Данная мысль утешает и пугает его.       Это угрожает разрушить все стены Гоуста — те, которые он построил, чтобы не пускать других, да, но так же и для того, чтобы оставаться в безопасности — там, где ему больше никогда не причинят вреда.       Это поглотит его, если он позволит. Гоуст может лгать всем остальным, но не самому себе. Саймон до сих пор здесь, он всё ещё жив, и он чувствует себя так чертовски плохо, что у него всё болит, выходя на физический уровень. Что бы это ни было, он не хочет прекращение этого, и подобное, видимо, лучший признак того, что это нужно остановить. Он не может всего этого получить. Его получить не может. Ему приходится подавлять эти чувства ради себя и Джонни, потому что он не может справиться с бомбой замедленного действия, вокруг которой он обёрнут. Никто не может.       Он слушает, как дыхание Соупа выравнивается позади него, как его тело полностью расслабляется, когда тот засыпает. Гоуст тихо вздыхает, говорит себе, что это будет первый и последний раз, позволяя векам закрыться, заставляя замолчать мысли, кружащиеся в его голове, и пытается последовать чужому примеру.