Тактический портрет

В течение нескольких долгих часов Гоуст мертв для этого мира.  Он спит крепко, без сновидений — легким, ничем и никем ненарушенным, восстанавливающим сном — и просыпается от ощущения тепла, прилипшего к его спине, чужие руки обхватывают его за талию, а нога Джонни зажата между его бедрами. Запах, тепло, сам факт присутствия Соупа — все это грозится вновь погрузить его в блаженное забвение. Он почти что поддается этому чувству, не хочет ничего, кроме как свернуться калачиком в объятиях Джонни, заглушить остальной мир звуками чужого сердцебиения, позволить тому предотвратить неизбежный поток пессимизма, сопровождающий его сознание каждый день.  Гоусту удается дрейфовать в полу-дреме еще пару минут, прежде чем его глаза распахиваются. Он видит тусклые очертания его комнаты, освещенные единственной крошечной полоской утреннего света, пробивающейся сквозь щель в плотно закрытых шторах. Соуп тихо дышит ему в затылок, придвигается немного ближе, его рука сжимает талию Гоуста. Именно в этот момент Гоувст чувствует легкое давление чего-то на его задницу.  Он напрягается, его разум бесцеремонно выдернули из спокойного состояния, в которое он впал. Он борется с предательским искушением сопротивляться навязчивым мыслям, говорит себе, что это ничего не значит. Что это не имеет никакого отношения к Гоусту. Соуп — здоровый, с горячей кровью молодой парень, во всяком случае, моложе Гоуста. Это естественное разумное объяснение, и Гоуст хотел бы сохранить хоть какое-то чувство собственного достоинства, не пользуясь этим и не поддаваясь своим низменным инстинктам.  Гоуст поправляет балаклаву с того места, где она сместилась во сне, затем медленно берет тяжелую, расслабленную руку, обвившую его талию, и осторожно опускает ее на бок, выскальзывая из-под одеяла, вытаскивая себя из теплого пространства, которое они создали для себя этой ночью.  Соуп издает шум — возможно, в знак протеста — и переворачивает в другую сторону. Гоуст делает достаточно долгую паузу, перед тем как оглянуться на него, но Соуп, похоже, не проснулся.  Гоуста наполняет нежность, которая медленно нарастает теплым чувством в груди. «Сук...». Он бормочет себе под нос. Его глаза на мгновение опускаются вниз, где спит Джонни. Он фыркает, затем берет край одеяла и натягивает его на плечо Соупа, чтобы тот не мёрз. Соуп успокаивается и больше не шевелится.  Гоуст свешивает ноги с края матраса, его ступни касаются холодного пола. Это особенно свежее, морозное утро; настолько, что он почти поддается порыву заползти обратно под теплое одеяло.  Он этого не делает, конечно. Здесь нужно действовать как с пластырем — срывать резко. Он заставляет себя встать, быстро и тихо занимается своими утренними делами, закрывая дверь в ванную и дважды проверяя, заперта ли она, на случай, если Соуп тем временем проснется.  К тому времени, как он вышел, умывшись и освежившись, Соуп перевернулся на спину и все еще крепко спал. Гоуст проверяет свой телефон на наличие сообщений и проверяет расписание и время. Сейчас только рассвет. Гоуст будет готов гораздо раньше, чем того требует его график, но иметь свободное время, чтобы провести его с пользой, будет лучше, чем бесполезно задерживаться здесь. Он заправляет перчатки за пояс, натягивает куртку и застегивает ее одной рукой, затем вытаскивает ботинки из-под стола.  Он садится на край кровати, стараясь не разбудить Соупа, матрас прогибается под его весом, затем Гоуст наклоняется и зашнуровывает ботинки. Как только все это сделано, Гоуст с тихим хрустом выпрямляет спину, прижимает руки к бедрам и напрягается, чтобы встать. Его тело не двигается ни на дюйм.  Гоуст вздыхает. Он знает, что его останавливает. Чувствует зуд под кожей.  Взгляд снова возвращается к Соупу. Его черты лица расслаблены, морщины возле бровей стерты, темные ресницы лежат на высоких скулах. Таким он выглядит… мягче. Острые края, щетина и подтянутые мышцы почему-то стали... такими мягкими на вид.  Дурацкий могавк на его голове спутался во сне — волосы торчат в разные стороны, ждут, когда их приведут в порядок с небольшим количеством геля. Гоуст смотрит на него какое-то время. Невидимая сила вытягивает его руку вперед, и прежде чем он успевает подумать об этом, его голая рука пробегает по волосам Соупа.  Его пора подстричь, длинные пряди застревают между его пальцами – достаточно, чтобы взять лохм и потянуть. Его пальцы инстинктивно сжимаются при этой мысли.  Дыхание Соупа меняется, а взгляд Гоуста скользит вниз, чтобы уловить кратчайшие мгновения под его веками, прежде чем тот проснется. Гоуст ослабляет хватку и отдергивает руку, словно его обожгли. Его сердце колотится в груди, когда он наблюдает, как Соуп успокаивается и снова погружается в глубокий сон.  Больше не надо так делать. Он удовлетворил свою жажду. Гоусту нужно встать и уйти, прежде чем Вселенная догонит и накажет его за его жадное пережевывание маленького кусочка удовольствия, который он здесь случайно получил. Гоуст встает на ноги и направляется к двери. Он поворачивает ручку и открывает ее, искра шока пронзает его при виде Газа, стоящего перед ним с поднятым кулаком, готовым постучать. Гоуст едва удерживается от того, чтобы захлопнуть дверь перед его лицом.  Глаза Газа расширяются. Он моргает и смотрит по сторонам так же пораженно, как и Гоуст.  — Черт побери, насколько у тебя хороший слух? Мозг возвращается в рабочее состояние, Гоуст придвигает дверь ближе к себе, закрывая щель, так что его тело закрывает обзор комнаты позади него.  — Как у летучей мыши. — он отвечает.  Газ поднимает бровь.  Гоуст смотрит вниз, его взгляд останавливается на темно-синей куртке Соупа. Газ проследил за его взглядом, прежде чем его глаза снова поднялись вверх, приоткрыв рот: — Извини, я знаю, что сейчас раннее утро. Просто хотел узнать, видел ли ты вообще Соупа? Когда я искал, его не было в его комнате. Гоуст сопротивляется желанию оглянуться на свою кровать. Он выходит в коридор, тихо закрывая за собой дверь. Не то чтобы он хотел солгать Газу, но он знает, как это может выглядеть для стороннего наблюдателя. Он не может точно вспомнить, как должна работать дружба – никогда в жизни не было кого-то, кто выполнял бы такую ​​роль в его жизни, как Соуп – но он совершенно уверен, что обниматься с парнями – это не то, что делают нормальные мужики.  — Может только что проснулся, ушел куда-нибудь. — он бормочет. Газ поправляет кепку, выражение его лица немного застенчивое: — Да, я тоже так подумал, что это может быть... Я, э-э… тогда ладно. Взгляд Гоуста возвращается к куртке в руках Газа, когда тот поворачивается, чтобы продолжить путь по коридору.  — Ты сегодня утром проводишь учения, да? Газ делает паузу и удивленно смотрит на него.  — Э… да? Гоуст протягивает руку.  — Давай сюда куртку. Я отдам её Соупу, когда увижу его. Брови Газа хмурятся, его взгляд падает на ткань в руках, а затем снова возвращается к Гоусту.  — Да, окей. Он идет назад, затем… просто… останавливается — замирает, как статуя, его челюсти сжаты, руки прижаты к бокам, а Гоуст стоит, вытянув руку, и ждет, пока Газ передаст ему куртку.  Гоусту не привыкать к молчанию, но то, что сейчас висит между ними, явно неловкое. Газ покусывает щеку, его рука дергается на полсантиметра к нему, прежде чем он, кажется, передумывает на полпути и снова отступает, сдвинув брови. У него такое выражение, будто он готовится к миссии, готовится к перестрелке. У Газа началась дрожь, и если нарастающий дискомфорт в животе является каким-либо признаком, то он передает свое нервозное состояние непосредственно Гоусту. Гоуст держится несколько секунд, прежде чем поднимает бровь.  — У тебя инсульт? Газ глубоко вздыхает, готовясь к нападению.  — К чёрту, ладно, эээ... Смотри. Я знаю, что Соуп по какой-то причине ничего не скажет, а Прайс просто ожидает, что вы двое разберетесь со своим дерьмом самостоятельно, но... честно? Я не думаю, что кто-то из вас достаточно умен для этого. Гоуст щурится на него, когда его рука медленно опускается обратно в сторону. Газ останавливается, не испугавшись.  — Я не знаю, есть ли у вас какие-то терки, ссора или что-то в этом роде, но… Соуп очень уважает тебя, понимаешь? Он всегда трещит о тебе без умолку. И я не говорю, что ты обязан отплатить ему тем же, но то, что ты просто ушёл, даже не сказав ни слова, вчера вечером было… честно говоря, это было что-то вроде дерьмового поступка.  Брови Гоуста хмурятся еще сильнее. Он очень сомневается, что Джонни был настолько расстроен из-за его ухода, учитывая его отношение к нему пару недель назад. Приятно видеть, что любимый проект Прайса противостоит ему в борьбе за Соупа. Немного странно, что Газ, злясь на него, тем самым повышает и без того высокое уважение к этому сержанту у Гоуста, потому что список людей, готовых честно и напрямую противостоять ему, когда они злятся из-за того, что он сделал… невелик.  — Я знаю, что бары на самом деле не для тебя, но просто потерпеть и переждать это — меньшее, что ты мог бы сделать. —, Газ многозначительно продолжает, как будто Гоуст уже понял, о чем, черт возьми, он говорит. — Мы все пришли ради него, но мы так же знаем, кого Соуп особенно хотел видеть рядом на самом деле… — Ради него? —, Гоуст перебивает. Даже если бы это было упражнение по сплочению команды, вряд ли это было бы первое, что Гоуст пропустил. — Черт возьми, что это значит? Брови Газа сдвинулись вместе, отражая замешательство Гоуста.  — О чем ты? Черт возьми, что еще это должно означать? —, он смеется, его голос звучит горько и ни разу не весело. — Приятель, серьёзно? Это был его день рождения. Только не говори, что ты не знал. Гоуст смотрит вперед, не моргая, холодная волна неверия обрушивается на него, когда слово «день рождения» эхом разносится между его ушами, рикошетя от внутренней части черепа.  Коридор наполняется густой, потрясенной тишиной.  Газ останавливается, его уверенная, оборонительная манера поведения быстро улетучивается, её место занимает медленно нарастающий ужас. — Ой. —, его рука тянется к голове, поднимает кепку и потирает кожу головы. — О, черт возьми, Господи. Соуп меня убьет. — он вдруг тяжело дышит.  Газ снова смотрит на Гоуста, сдвинув брови.  — Я знал, что… Соупу нравится держать это в тайне, но я предполагал, что ты знал, учитывая, что ты изучал его досье, или… черт, я не знаю, вы, ребята… близки. Эти слова глубоко ранили его, жалили там, где он наиболее уязвим. Гоуст не знает, что хуже – что предположение о его привязанности к Соупу настолько очевидно, или тот факт, что они явно не так близки, как думает Газ, потому что Соуп не только ни разу не удосужился сказать про свой день рождения, несмотря на то, что провел практически Весь вчерашний день с Гоустом, и, похоже, Саймон был единственным придурком, который ничего не знал.  — Он действительно не сказал тебе? Гоуст выхватывает куртку из слабой хватки Газа.  — Я пошел. Газ отдает куртку без боя.  — Ч… ладно, я… Он закрывает дверь за собой.  Гоуст прислоняется к барьеру, в ожидании, пока звук шагов Газа не затихнет в коридоре. Убедившись, что сержант ушел, он делает два шага вперед, прежде чем снова резко остановиться. Он смотрит на куртку Соупа в своей руке, затем на то место, где лежит сам Соуп, точно в той же позе, в которой его покинул Гоуст.  Первая связная мысль, которая приходит в голову: почему? Почему он здесь, тихонько сопит в подушку Гоуста? Почему в свой день рождения Соуп разыскал Гоуста , если он мог быть с тем, кто запечатлен на страницах его блокнота.   Гоуст полагает, что Соуп знает, до какого сумасшествия он может дойти, если находится под арестом слишком долго. У Соупа есть друзья и блокнот, которые помогут снять лихорадочное состояние с его разума, в случае чего. Между тем, у Гоуста есть Джонни и его ножи только тогда, когда у него нет миссии. Понятно, что Соуп думал, что вечеринка в компании может помочь Гоусту почувствовать себя менее одиноко. Вероятно, Соуп старался для Гоуста изо всех сил в день, который должен был стараться только для себя.  Черт, если Гоуст прав — если этот мерзавец покинул свой праздник, только потому что чувствовал себя чертовски связанным обязательствами перед Гоустом или еще каким-то дерьмом, чтобы преследовать Саймона после того, как тот надулся, он убьет его. Ему не нужна благотворительность от Соупа. Не хочет, чтобы этот тупо жертвенный ублюдок позволил своему празднику превратиться впустую ради Гоуста.  Либо так, либо Гоуст где-то допустил существенную ошибку, поспешил с выводами, и человек, с которым Соуп разговаривал в баре, вообще не был его партнером, если такой партнер вообще существует. Когда дело доходит до подобных вещей, у Гоуста, по общему признанию, ступор.  Неприятное напряжение тяжело оседает внизу живота. Он ненавидит сомневаться в себе, ненавидит чувство потерянности — вырванности из круга вопросов, кружащихся в его голове без ответа. Нет человека или места, куда он мог бы пойти, чтобы те помогли облегчить кружащийся беспорядок в его разуме.   Он выдыхает и собирается сложить куртку Соупа, намереваясь положить ее на край кровати. Куртка тяжелее с одной стороны. Он проверяет карманы, подозревая, что это бумажник, телефон, ключи, перочинный нож и что-то еще , но ничего не находит. Гоуст хмурится и проводит второй осмотр, более тщательный, исследуя внутреннюю подкладку. Его пальцы касаются тонкой линии шва, скрывающей молнию возле груди.  Гоуст хмурит брови, приступ любопытства заставляет его расстегнуть рукав. Он протягивает руку и достает небольшую книгу в кожаном переплете.   Блокнот Джонни без названия и надписей. Гоуст проводит пальцем по пустому корешку книги. Зная ее содержание и ее важность для Соупа, книга кажется одновременно более тяжелой и хрупкой, чем в прошлый раз, когда она находилась в руках Гоуста. Его глаза метнулись к кровати. Соуп лежит на спине, рот слегка приоткрыт, дыхание медленное и ровное, под веками нет движения; холодно. Шторы по-прежнему плотно задернуты. Если бы он расположился перед маленьким лучом солнечного света, проникающим сквозь шторы, он, вероятно, смог бы прочитать… Нет. Гоуст не должен этого делать. Он не собирается этого делать. Это было бы вторжением в частную жизнь, нарушением доверия. Соуп был бы очень, очень зол, если бы узнал об этом. Неустойчивый. Взрывной. Оправданный гнев, но в то же время и защитный накрыл бы его с головой — тот же самый, который испытал бы Гоуст, если бы кто-то сорвал маску без его согласия.  Его взгляд скользит между Соупом, его дневником и дверью, закрытой и надежно запертой.  Возможно, это последний раз, когда у него есть такая возможность. Он знает, что это неправильно, но дело не в том, что он хочет… Нет. Это наглая ложь. Будем честны: Гоуст хочет это увидеть. Он хочет понять Джонни, хочет знать, что, черт возьми, происходит у него в голове. Он не может читать людей так, как это делает Соуп — у него нет к этому способностей, социальных навыков, и, возможно, этот блокнот мог бы… мог бы уравнять правила игры?  Ему это практически вручили в руки, разве не так? Не только из-за Газа, но и из-за того, что Соуп настойчиво вытащил Гоуст из его комнаты в его собственный день рождения, Гоуст покинул бар, Соуп каким-то образом забыл о том, что, кажется, было одним из его самых личных вещей, в спешке бежать за ним. Набор падающих домино, которые привели его прямо сюда — ответы на все его вопросы о Соупе буквально у него на ладони.  Гоуст смотрит на дневник, сухожилия на его предплечьях слегка напряжены, их покалывает в предвкушении, он просто ждет одного небольшого электрического сигнала из мозжечка. Одна-единственная искра, которая сожжет весь его мир. Гоуст прижимает куртку Соупа ко лбу. "Блядь." Он шипит, проклиная потребность, блокнот, себя, все вышеперечисленное, все, чего он не знает.  Какое право имеет Гоуст — человек с похороненным прошлым и скрытым настоящим — копаться в разуме человека, которому у него даже не хватает смелости показать свое лицо? Он был бы ходячим воплощением лицемерия.  Но, черт возьми, какое это имеет значение, правда? Никто не будет обвинять Гоуста в том, что он благородный человек. Он мог наполнить реки кровью от своих рук. Ему нравилось пытать других — не обязательно ужасом и кровью, а игрой. Добыча информации, власть в его руках. В чем разница? Самый простой ответ, конечно — это Джонни .  Что бы ни лежало на этих страницах, это не для его глаз — если Соуп не доверяет ему настолько, чтобы сказать ему про что-то столь простое, как его день рождения… Гоуст этого не заслужил. Он не собирается отнимать у него и эту его тайну. Соуп будет разочарован, рассержен, обижен. Гоуста, в его жизни предало, слишком много людей, чтобы он поступал так же с кем-то еще. Особенно с Джонни. Он засовывает журнал обратно в куртку, разочарование и нежелание в равной степени жгут его грудь, когда он снова застегивает потайной карман, стараясь оставить его точно таким, каким он его нашел. Он кладет куртку на край кровати и подпрыгивает, когда Соуп вздрагивает во сне.  Джонни издает тихий звук, затем перекатывается на живот, сворачивается калачиком в тепле, оставшемся после тела Гоуста, и прижимается щекой к его подушке.  Это зрелище причиняет Гоусту глубокую физическую боль.  Где-то в оставшемся логическом отделе его мозга срабатывает сигнал тревоги, говорящий ему: «Осторожно, слишком много чувства нежности, которое сейчас переполняет твое чертово тело», и, честно говоря, это своего рода дерьмовое предупреждение, потому что к этому моменту он уже потерян в этой кроличьей норе и никакие репрессии или промывание мозгов не смогут вытащить его из нее.  Гоуст все еще пытается прислушаться к своему внутреннему голосу.  Он поворачивается спиной к Соупу, выталкивает себя за дверь, отмахивается от всех частей себя, желающих остаться.  На самом деле, сдержанность — единственный вариант, который у него остался.   

•·······························•

  Утренние часы пролетают мучительно медленно.  Он приходит в свой офис рано утром и работает над отчетами; AAR, обзоры производительности, оценки. Отупляющую скуку всего этого прерывает вибрация телефона в кармане.  Он вытаскивает его и хмурится, глядя на "предварительный просмотр".  🧼 PXL_2023410_015351090.png Бровь Призрака дергается, когда он проверяет время. Какого черта Джонни присылает ему фотографии посреди тренировки?  Он игнорирует зудящую тревогу, грызущую нижнюю часть его грудной клетки, и затемняет экран, оставляя телефон экраном вниз на столе. Если бы дело было действительно срочным, Соуп позвонил бы.  При условии, что он физически способен это сделать.  Он пытается снова сосредоточиться на работе, но страх за чужую жизнь начинает бурлить в его желудке, как вышедший из-под контроля мотор. Может быть, Соуп каким-то образом повредил себе плечо прошлой ночью, или, может быть, идиот споткнулся и сломал руку по дороге, или… или, может быть, Соуп проснулся и заметил, что с его курткой что-то не так.  Гоуст вырывает телефон со стола в тот момент, когда тот вибрирует на столе. Он открывает сообщение, его глаза быстро пробегают по словам.  > я сфоткал пресс, пожалуйста, ответь :( Гоуст был очень близок к тому, чтобы выбросить свой телефон в чертово окно.  Он печатает «сдохни». Удаляет. Делает глубокий вдох – пытается подавить тревогу, которая переросла в кипящее разочарование. Помимо того, что Джонни хронически страдает глупостью, он здоров. А также, вероятно, не обращает внимания на осмотр своей куртки Гоустом.  Гоуст прокручивает сообщения до фотографии и… да. Это Соуп, хорошо — сел на смотровом столе, положив руки на бедра, камера телефона была наклонена к зеркалу.   Смысл сообщения ниже становится более очевидным, когда Гоуст видит, что Соуп без футболки. Его плечо перевязано толстым слоем медицинской марли, волосы спутанные ото сна, голова слегка задрана вверх, на губах растянута ухмылка. Чужое желание покрасоваться становится слишком очевидным, когда Гоуст замечает, что форма и контур мышц заметно выражены. Ничего такого, чего он не видел раньше. Соуп никогда не стеснялся переодеваться в комнате, полной других мужчин. Но… У Гоуста не было фотографий с ним. У него также есть половина здравого смысла и этикета, чтобы не задерживать взгляд на чужом теле, когда он находится возле Соупа. А не как сейчас здесь, в одиночестве, в своем кабинете. Гоуст рассматривает фотографию со странным восхищением. Это не должно быть чем-то особенным. Они буквально — спецназ. Их физическая подготовка высокая по своей природе, хотя ясно, что Джонни был бы заинтересован в физических нагрузках, даже если бы это не было частью его должностных обязанностей. Прайсу уже приходилось просить Соупа отказаться от лишних тренировок один или два раза, и он поручил Гоусту убедиться, что тот выполнит этот приказ. У слишком мускулистой фигуры есть свои недостатки. Для поддержки мышц требуется больше энергии. Не говоря уже о том, что они должны уметь сливаться с окружающей средой, где бы они ни находились, а какой-нибудь восемнадцатилетний монстр с квадратной челюстью не впишется ни в какое место, кроме как в "Anytime Fitness" каждое утро идущее по телевизору. Глаза Гоуста впиваются в голые участки кожи, в шрамы, старые и новые. Их гораздо меньше, чем у Гоуста, но это и не соревнование. Его взгляд скользит вниз и, наконец, падает на колени Соупа, его дыхание на мгновение замирает при виде толстовки Гоуста – той самой, которую он дал Соупу прошлой ночью — теперь невинно лежащей у него на ногах.  Еще одно сообщение всплывает ниже, прежде чем он успевает его прочитать.  > угадай, у кого снова здоровое плечо Хорошо. Странный способ сообщить об этом Гоусту, учитывая, что он мог бы просто подождать, пока они неизбежно не столкнутся друг с другом позже, но все же… Приятно знать.  Гоуст секунду колеблется, прежде чем напечатать ответ.

> Не помню, чтобы говорил, что ты можешь красть мою одежду.

Соуп отвечает буквально через несколько секунд.   > ты про толстовку? > имей сердце. сегодня утром был лютый dreich Dreich. Гоуст молча произносит это слово. Звучит чертовски по-лавкрафтовски. 

> английский.

> Было так.  > блин.  > холодно.

> ты забыл, где мы живём?

> Мне бы не пришло в голову красть лишний слой одежды, если бы я вдруг забыл, насколько бывает несчастна любимая засранка Вашего королевского высочества, как думаешь?  > чертовы бриташки Он фыркает и воздерживается от напоминания Соупу, что тот тоже британец и что чем севернее, тем хуже погода. Еще слишком рано для того, чтобы сердитый шотландец атаковал его сообщения.  > Мои соски затвердели. Гоуст смотрит на экран.

> Я заметил.

> пожалуйста.

> Верни толстовку.

> !! вообще-то я сохраняю для тебя тепло > неблагодарный мудак Гоуст закатывает глаза. Он собирается отложить телефон и оставить экран включенным, чтобы видеть, что тот пишет, окошко наверху мессенджера, когда Соуп набирает текст, всплывает и снова исчезает. Не прошло и нескольких секунд, как последовали еще два сообщения. > Я опоздал на тренировку. не успел добежать до своей комнаты, чтобы что-нибудь схватить/ > кстати, ты виноват

> ??

> да пошел ты

> ты меня не разбудил

> Я тебе не мамка.

> + твоя собственная куртка лежала возле тебя, чертов осел.

> два слоя тепла лучше, чем один ;) > кстати. где ты её достал? Его желудок неприятно дергается. Вопрос достаточно невинный. Он знает, что Соуп не выдвигает обвинений, несмотря на то, как его собственный разум пытается исказить слова. Гоуст чувствовал себя глупо из-за того, что первым поднял вопрос о куртке — чувство вины перед Газом разъедало его подсознание.  Он сгибает руку, затем печатает два слова.

> Спасибо Газу

Сообщение отправлено, Гоуст нервно царапает свою щетину под маской. Пауза, затем снова всплывают три маленькие точки.  > ааа > понял После этих слов Гоуст выдыхает, позволяя напряжению, которое он даже не осознавал, которое держал между плечами, упасть, когда он кладет телефон обратно в карман и снова переключает свое внимание на ноутбук.    Час его жизни отдан бессмысленной пустой офисной работе, прежде чем Прайс вызывает его в свой офис на встречу по поводу их предстоящей миссии.  Гоуст благодарен за возможность отвлечься. Он периодически застревал между столом и стулом, который был слишком мал для его массивного тела, но поиск возможностей для тайной полевой работы всегда превосходит административные обязанности. Прайс, как обычно, излагает краткое и лаконичное сообщение, насколько это возможно, при этом общий смысл заключается в том, что они должны быть готовы к вооружению и в течение следующих двух недель прибудут в другую страну, чтобы выследить торговца оружием, подозреваемого в связях с Макаровым. Гоуст предпочел бы покинуть базу раньше, но они пытались организовать этот рейд с грузом уже больше месяца, и он не может перечить желанию капитана отложить это дело еще на неделю или две, пока не происходящая метель на границах Выборгского утихает.  Он уходит со встречи, чувствуя себя немного лучше, чем когда он пришел, и когда он делает перерыв на обед, он оказывается лицом к лицу с двумя людьми на этой базе, одного из которых он больше всего, а второго меньше всего хочет видеть.  Первый - Соуп, улыбается с полным ртом еды, в уголках его глаз прищуриваются, когда он видит приближающегося Гоуста.   Второй - сидящий рядом с Джонни… — Разрешите представиться! Рядовой Пирс Эверетт. Недавний перевод в подразделение OSC.  Гоуст смотрит на протянутую руку, вытянутую и ожидающую. Его взгляд следует за рукой до мужчины, к которому она прикреплена, проходит по широким плечам и сильной шее, пока его взгляд не останавливается на лице мужчины с квадратной челюстью. Лед оседает в венах Гоуста, когда он понимает кто перед ним. Он узнает профиль носа с горбинкой и коротко подстриженные рыжие волосы.  Это тот парень, который был вчера вечером. Тот самый, с которым Соуп разговаривал в баре.  — Простите, сэр. —, говорит Эверетт после того, как его руку оставили висеть на несколько секунд дольше без внимания. Его рука опускается, и этот жест быстро сменяется небрежным приветствием. — На мгновение забылся. Мне уже сообщили, что вы не любитель проявлять чувства. Взгляд Гоуста переключается на Соупа. Должно быть, у него в глазах осел какой-то взгляд, который воспринимается как убийственный. Соуп немедленно поднимает руки, сдаваясь: — Не смотри на меня так. Я ничего не рассказывал. — Ах, мы оба знаем, что это неправда. —, Эверетт тянет слова, кладя руки прямо на плечи Соупу, когда рот того приоткрывается в полусформировавшемся протесте: — Даже не пытайся это отрицать, видит Бог, я достаточно настрадался от твоей болтовни о самом Гоусте каждый раз, когда мы упоминаем его. —, он ухмыляется Гоусту острой, как бритва, улыбкой. — Конечно, наш мальчик только лучшего мнения о тебе. — он хлопает Соупа по плечу.  Гоуст смотрит на волосатую руку, лежащую чуть выше лопаток Соупа, изо всех сил стараясь не думать об этом «нашем мальчике». Ебанат.  Чего он не понимает, так это того, как Джонни просто сидит здесь, чувствуя себя совершенно комфортно под чужим касанием. Насколько это возможно, чувствует себя спокойно и беззаботно, когда толстые пальцы Эверетта свободно прижимаются к куртке на плечах Джонни, которую он оставил накануне вечером в пабе. Куртка, которая сидит прямо поверх толстовки Гоуста; прикрывая темную ткань, которая слишком длинна на более коротких плечах Соупа. Та самая куртка, в котором хранится его дневник. Опять же, если Эверетт тот, кем его считает Гоуст, Соупа, конечно, это не будет беспокоить. И даже если это не так… Разрешение кому-то войти в свое пространство никогда не имело для Джонни такого же значения, как для Гоуста.  Гоуст прикусывает язык и отвечает тихим мычанием. Соуп бросает взгляды между ними, когда тишина начинает затягиваться.  — Мы с Пирсом давние знакомые. Просто встретились случайно тут. Это объясняет акцент. А также атмосфера между ними. Гоуст не может вспомнить, видел ли он его и Соупа раньше. Он нечасто запоминает имена или лица людей, не входящих в его отряд, если только это не необходимо для выполнения задания. Ему интересно, как долго это продолжается. Если бы они каким-то образом решили это на расстоянии, где они могли бы встретиться снова, как... — Прошло много времени, да? Едва узнал Джонни, когда увидел его снова. Весь этот детский жирок исчез. —, Гоуст крепко сжимает челюсти, когда у мужчины хватает наглости попытаться ткнуть Соупа в щеки. Соуп хмуро отмахивается от руки. Эверетт фыркает. — Сколько дерьма ты вытворяешь иногда. —, он качает головой и ухмыляется Соупу. — Не могу поверить, что ты дожил до двадцати семи лет без того, чтобы твои командиры не разорвали тебя на куски. Честное слово, чувак.  — Двадцать семь. — Гоуст глухо повторяет.  Он явно не очень хорошо справляется с днями рождения, но он вполне уверен, что помнит спор между Соупом и Газом о том, кто из них самый младший, когда Соуп в 1994 году опередил Газа на один год.  Эверетт смотрит на него с удивлением: — Ах… —, его глаза скользят между ними двумя: — Разве вы не знали, что он солгал о своем возрасте в анкете? Гоуст моргает. Нет. Нет, он этого не знал. Это похоже на удар, больнее, чем он ожидал. Как долго Соуп находится под его командованием ? Предполагается, что работа Гоуста — следить за Соупом, знать его от и до, чтобы доверять ему. До прошлой недели он бы сказал, что Джонни — открытая книга. Сейчас…  — Ой! —, Соуп шипит, ударяя Эверетта по руке настолько сильно, что тот подпрыгивает. — Кому, по-твоему, ты меня сдаешь? Эверетт, надув губы, потирает руку.  — Я думал, что он уже знал об этом, будучи Гоустом и все такое. Он твой лейтенант, не так ли?  Соуп фыркает.  Темный жар кипит в животе Гоуста, его виски начинают пульсировать от того, как сильно он скрежещет зубами. Они разговаривают друг с другом так, будто его здесь вообще нет.  — Но сейчас все равно не имеет значения, разве нет? Что он может сделать? Посадить на скамью за то, что ты на два года моложе? Одного из лучших военных на этой базе? Чертовски маловероятно. Соуп слегка краснеет от похвалы, его взгляд на мгновение бросается на Гоуста.  — Я уже на скамейке запасных. — говорит он, поднося чашку кофе к губам.  — Потому что был ранен. —, Эверетт поправляет. — И ты в процессе выздоровления. Это очень отличается от тех, кто находится на скамейке запасных.  Не совсем. Раньше Гоусту пришлось пропустить игру из-за травмы. «Скамейка» — подходящий дескриптор. Однако это не то, что Джонни хочет услышать, и Эверетт ясно осознает это.  Гоуст здесь меньше пяти минут и уже хочет уйти. Большую часть своей жизни он прожил как изгой общества, стоя в стороне, пассивно наблюдая за разговорами других людей. С Джонни он тоже не может заниматься этим дерьмом. Не научился. — Я иду в спортзал.  Глаза Соупа метнулись к нему, он нахмурил брови, когда поставил кружку обратно на стол. — Хорошо..? Рядом с ним Эверетт выгибает брови, в его улыбке появляется намек на самодовольство. Палец на спусковом крючке Гоуста дергается, волнение покалывает его шею.  Обычно ему не нужно приглашать Джонни присоединиться. Он просто… сам присоединяется. Раньше Гоуста это раздражало, когда он хотел побыть один, но теперь мысль о том, что он просит, а Соуп отказывается, чтобы остаться и поболтать с этим чудаком… Гоуст чертов трус. Он не может заставить себя спросить — это укол отвержения представляет собой опасность, с которой он не желает сталкиваться. — Ты идешь со мной. — заявляет он внезапно. — Что? — Соуп смотрит на свою недоеденную тарелку: — Хорошо, просто… Он хватает Соупа за капюшон, вытаскивает его из сиденья, затем выводит из за стола, не обращая внимания на взгляды, за его спиной, и возмущенное бормотание Соупа, когда его нелюбезно отдергивают от кофе. К тому времени, как они выходят из столовой, Соупу удается высвободиться из его хватки, отталкивая его с тихим рычанием.  — Господи, Гоуст. Не надо меня тащить, будто ты моя мама! Гоуст делает шаг в сторону, на мгновение прижимаясь спиной к стене.  Почему, черт возьми, он так себя ведет? Раньше требовалось много времени, чтобы достучаться до Гоуста — недели, месяцы неослабевающей чуши, чтобы добиться от него хоть малейшей эмоциональной реакции — и даже тогда почти ничего, кроме взгляда или тихого рычания. Это дерьмо просто не имело для него значения. Для любого, кто смотрел на него, он был не чем иным, как холодной, твердой оболочкой. Оружие, которое существовало для выполнения работы. Раньше это сводило психиатров с ума. Однажды терапевту хватило смелости поделиться своей крутой теорией о том, что Гоуст скрывается за маской и стеной отстраненного бесчувствия и ведет себя несокрушимо. Отпугивая благонамеренных людей и окутывая себя одиночеством. Применяя все это как некий сложный защитный механизм, как будто он не мог вынести мысли о том, что снова станет слабым. Что его снова ранят. В то время для него все это было чушью. У Гоуста не было сил спорить. Никогда не боялся, что его уволят по причине психической неполноценности. Он был слишком ценным солдатом для Шепарда, чтобы его можно было отодвинуть на второй план. Он просто хотел закончить сессию с психотерапевтом, чтобы его снова включили в бой.  Оглядываясь назад, можно сказать, что в этом мнении, вероятно, была доля правды. Однако понятие «несокрушимый» всегда казалось неправильным ; слишком близко к предположению, что он все еще был кем-то, кто мог быть целостным — как будто все, что когда-то сделало его Саймоном, еще не было измельчено в пыль и стерто с лица земли.  Тогда Гоусту было все равно, потому что больше не о чем было волноваться .  Соуп бросает на него один взгляд, и кажется, что злость в нем просто… улетучивается. Он выпрямляется, его брови сдвинуты вместе.  — Я все равно бы пошел с тобой. — он ворчит.  Гоуст открывает рот, чтобы извиниться. Вместо этого звучит отрывистое: — Верно. Ему нужно двигаться. Гоуст отрывается от стены и идет по коридору в сторону спортзала. Соуп следует за ним. — Как дела? —, спрашивает он, и в его голосе чувствуется беспокойство. — У тебя явно что-то случилось. Гоуст не отвечает.  Соуп понимает, что его молчание означает: «Пожалуйста, продолжай спрашивать меня.» — Дело в моем возрасте? — Нет. — Гоуст отвечает сухо. — Хорошо. —, Соуп говорит скептически. — Однако, чтобы ты знал: когда я говорю людям, что мне было восемнадцать, когда я присоединился, я не вру технически … До этого я не попадал в SAS. — Христос. — Гоуст бормочет. Он пытается представить Соупа молодым парнем в простой одежде, со свежим лицом и пухлыми щеками, но все же принявшим свою фирменную стрижку, с пистолетом, сунутым ему в руки, с его телом, загнанным в колючую проволоку и злоебучими сержантами-инструкторами.  Гоуст гримасничает. — Ты, же не стащил мои трусики из-за того, что я взял твою толстовку… — говорит Соуп задумчивым тоном.  Он бросает на Соупа усталый и раздраженный взгляд. Соуп кивает сам себе и поднимает руку, чтобы потереть шрам на подбородке.  — Да шучу я.  Гоуст знает, что ему не понравится то, что скажет Соуп, когда сержант держит рот на замке достаточно долго, чтобы они могли пройти мимо группы солдат – ожидая, пока они не окажутся вне зоны слышимости прохожих.  — Это как-то связано со вчерашней ночью? — Нет. — Гоуст отвечает быстро, более резко, чем его последнее опровержение.  Соуп презрительно фыркает.  — О, звучит, конечно, убедительно. Успокаивает просто пиздец.  Гоуст решительно смотрит вперед и пытается ускорить темп. Господи. Почему эти коридоры такие чертовски длинные ?  — Значит, Пирс? —, Гоуст напрягается при этом имени, настолько быстро беря себя в руки, что Соуп, кажется, этого напряжения не замечает. — Знаешь, не все, кто не входит в группу «один-четыре-один», хотят нас убить. Знаю, тебе не понравится, если весь мир узнает, что ты не просто зловредный мудозвон, но я очень стараюсь убедить некоторых хороших людей в обратном, а ты не помогаешь, будучи… ну… зловредным мудозвоном. - Гоуст с визгом ботинок останавливается и так быстро поворачивается лицом к Соупу, что тот чуть не врезается в него. — Есть ли какая-то причина, почему ты не сказал мне вчера, что у тебя день рождения? Соуп моргает, совершенно сбитый с толку вопросом.  — Как ты… —, он останавливается, его взгляд опускается на куртку. — Газ… —, выражение лица Соупа мрачнеет. — Я убью его. — Он думал, что я знаю.  Это тоже было справедливое предположение. Газ, Прайс, чертов Пирс, они все знали. Гоуст был единственным, кто этого не знал.  Гнев на бровях Соупа немного угасает, его глаза тускнеют. Он издает невесёлый смешок, уголки его рта дергаются, как будто это шутка.  Гоуст хмурится на него, продолжая тихим голосом.  — Это было бы проблемой, если бы я узнал? Скривившееся выражение лица Соупа меняется, когда Гоуст пристально смотрит на него.  — Нет, это просто… —, он слабо пожимает плечами. — Не знаю, почему Газ так подумал. На самом деле это не то, о чем я хочу оповестить всех и вся.  Это… удивительно. Похоже, словно подобная фраза с большей вероятностью вылетит из его рта, чем из рта Джонни.  — Почему? Соуп трет затылок.  — Это как-то... Не знаю. — комментирует он, скрывая дискомфорт под маской легкой улыбки. — Ты бы хотел знать? А что бы ты сделал, если бы знал? — Не стал бы так сильно сопротивляться тому, чтобы пойти с тобой в бар.  Ради него Гоуст выдержал бы пребывание в пабе еще немного. По крайней мере, он бы заплатил за выпивку. Боже, он такой придурок.  — Ах, —, Соуп слабо хлопает его по плечу — Ты же знаешь, что мне нравится бросать тебе вызов. Пусть твоя красивая головушка не забивается всякой ерундой по типу этого. — он улыбается, мягко.  — Что бы ты хотел получить на день рождения? — спрашивает он через мгновение. Соуп фыркает.  — Ты бы потратил время на запоздалый подарок на день рождения? Он хмурится, чувствуя себя неловко из-за того, насколько пренебрежительно относится к этому Соуп, как будто Гоуст — незнакомый ему человек, который даже не думает о Джонни. — Конечно. — он говорит настолько искренним тоном, насколько это возможно. Соуп смотрит на него, его бровь приподнимается, когда он понимает, что Гоуст серьезен. Он сжимает губы, задумавшись на мгновение.  — Поспаррингуй со мной.  Гоуст должен признать, что это… заманчиво.  Соуп — опытный боец. У него есть выдержка, агрессия и сила, чтобы выдерживать удары Гоуста, когда тот бросается на него слишком быстро. Он не новичок в том, чтобы бросаться в ситуации, когда шансы не равны. Соуп быстро адаптируется и медленнее выходит из строя, даже когда ясно, что он побежден. Он также непредсказуем, поскольку спарринговал с Гоустом достаточно много раз, чтобы запомнить все его приемы, а это означает, что Гоусту часто приходится импровизировать, когда Джонни решает проявить больше… творческого подхода к своему делу. Это удивительно весело. Есть также дополнительная заманчивость в том, что Соуп потеет, задыхается и вырывается под ним, когда Гоуст побеждает.  Гоуст редко проигрывает. Это было то, что он сам давно хотел сделать. Но… Взгляд Гоуста скользнул к плечу Соупа. В его сознании возникло воспоминание о том, как Соуп поморщился, и резкое шипение, вырвавшееся из его зубов, когда Гоуст дернул его за толстовку.  — Нет, давай пока что что-нибудь другое. — наконец он бормочет, проходя мимо Соупа и продолжая идти по коридору.  

•·······························•

  Тренажерный зал базы относительно большой, наполнен достаточным количеством высокотехнологичного тренировочного оборудования и, что самое главное, обычно тренажерка пустует, когда у всех обеденный перерыв.  Соупу приказано не заниматься какими-либо упражнениями с весовой нагрузкой вне запланированных тренировок, поэтому ему приходится скучно наблюдать за происходящим со стороны, наблюдая за Гоустом, пока тот завершает свой последний подход в жиме лежа. Гоуст напрягает корпус и толкает нагруженную штангу обратно вверх. Соуп помогает ему положить штангу на стойку. Он выдыхает и снова садится, слегка повернув голову в сторону Джонни.  — Как проходит восстановление?  Соуп вздыхает. — Средне. Думаю, только к концу месяца вернусь в боевую форму. Гоуст кивает, вынимая из-под себя полотенце и вытирая пот со лба. — Что, не собираешься напоминать мне, каким большим «тупоголовым идиотом» я был из-за того, что вообще взорвал себя? — спрашивает Соуп без резкости в голосе, хотя имитация его британского акцента вызывает у Гоуста желание ударить самого себя. Он пристально смотрит на Соупа. Джонни делали за это выговор более дюжины раз. Гоуст задается вопросом, говорил ли ему кто-нибудь хоть раз…  — Ты молодец, Джонни.  Соуп тут же хмурится на него, неубежденный и слегка сбитый с толку.  — Ты подъебываешь меня сейчас?  Замешательство, ставшее первой реакцией Джонни на искреннюю похвалу Гоуста, похоже на пилюлю, которую трудно проглотить. Хотя это понятно. За этот подрыв в него неоднократно летела ругань со всех сторон, в том числе и со стороны Гоуста. В основном со стороны Гоуста.  — Я просмотрел отчет. — Гоуст говорит вместо объяснения. Он пожимает плечами. — Могло быть намного хуже. Ты проявили инициативу, поставили на кон свое звание и свою жизнь. Это было безрассудно и ненужно… Ему не нужно было этого делать. Гоуст никому бы не посоветовал этого делать, но решение Соупа в тот день спасло много жизней. И чем больше Гоуст думает об этом, тем больше он понимает, что ругать его за это бесполезно. Как бы он ни пытался его отговорить, Гоуст не может изменить то, кем является Соуп.  Соуп морщит нос.  — Почему я чувствую, что сейчас последует «но»? — Но. Это было настолько же смело, насколько и глупо. — Гоуст выдыхает и повторяет, неуверенно:  — Ты молодец, Джонни.  Соуп отключается на секунду, застигнутый врасплох этим приятным чувством, прежде чем его губы медленно растягиваются в мягкой улыбке.  — Справился лучше, чем сделал бы это ты в такой ситуации? — он шутит.  — Все равно ты чуть не погиб, чертов сорвиголова. —, Гоуст упрекающе ворчит. — Не испытывай удачу. Соуп усмехается. Гоуст повторяет свои упражнения, атмосфера в спортзале легкая и комфортная, а Соуп помогает, где может, занимая его мысли непринужденной беседой.   Он завершает тренировку парой минут удержания в планке, когда Соуп решает, что хочет больше, чем просто наблюдать. Он сбрасывает куртку и толстовку, бросая их в угол, затем подходит к нему и, не колеблясь, практически ложится на спину... Гоуста. Гоуст кряхтит и напрягает тело, выдерживая внезапный вес, у него перехватывает дыхание.  — Джонни- — Что?  —, спрашивает Соуп, ударяясь затылком о Гоуста. — Если я собираюсь быть тут с тобой, я также могу быть полезным. Или ты просто взял меня с собой, чтобы добавить декораций тренажерке?  Гоуст вздыхает, принимая свою нелегкую судьбу. Он пытается сосредоточиться на дыхании, а не на тепле, просачивающемся сквозь его спину, и на целую минуту над ними царит комфортная тишина, прежде чем Соуп внезапно спрашивает: — Хочешь, чтобы я снова присоединился к тебе сегодня вечером? Руки Гоуста почти отказываются его держать, сердце подпрыгивает в груди.  — А что? — Просто подумал… Похоже, ты сегодня в приподнятом настроении. Я предположил, что то, что ты стал менее капризным, могло быть как-то связано с тем, что ты хоть раз по-настоящему отдохнул. Гоуст делает короткую паузу, прежде чем пошевелить лопатками.  — Встань. — он грубо приказывает. Соуп подчиняется, скатываясь со спины и усаживаясь рядом с ним. Гоуст расслабляет руки, судороги в прессе наконец утихают, когда он опускается на пол. Он поворачивает голову и наконец находит взгляд Соупа.  — Что с тобой? Соуп хмурится.  — Что ты имеешь в виду?   — Разве ты не пытался избегать меня меньше недели назад? — спрашивает Гоуст прямо, потому что ему откровенно надоело танцевать вокруг этого дерьма.  Соуп поднимает брови в удивлении.  — Что? Нет, это… я не… — он, бормочет. — Ты застрял в лазарете, присматривая за мной, на день или три. Я пытался быть внимательным к тебе. Я подумал, может, тебе хотелось… не знаю… тишины, наверное. Времени на уединение. Гоуст смотрит на него недоверчиво. Так Соуп интерпретирует компанию Гоуста? Застрял в присмотре за ним, как будто ему было приказано присматривать за Соупом, как будто Гоуст уже не обнаружил в себе, что постоянно следит за Соупом в свободное время, как будто Гоуст не предпочел бы не проводить ни одного дня, не находясь рядом с ним.  — Я провел целую неделю в одиночестве. — он бормочет.  Гребанный ад. Он сожалеет о сказанных словах, как только они слетают с его губ. Их окружает тяжёлая тишина, что-то неразличимое мелькает на лице Соупа, пока тот переваривает сказанное.  Гоуст решительно смотрит на противоположную стену, отказываясь смотреть в глаза Джонни.  — Гоуст. — Соуп. — он отвечает, скорее по привычке — полевая связь вскружила ему голову.  — Ты мог бы… Ты скучал по мне? Взгляд Гоуста возвращается к нему. Он думает, что многое было чертовски очевидно, но, возможно, Джонни более туп, чем Гоуст, как ему кажется.  Джонни не видит выражения лица, которое он мог бы считать, как обычно делает с другими, но Гоуст должно быть не может удерживать правды, кружащейся в темных радужках его глаз.  — Ты скучал. — Соуп выдыхает.  Гоусту, наконец, удается усмехнуться, его голова снова отворачивается. — Сходи-ка ты на хер, Соуп. Он слышит смех.  — Ох, ты, черт возьми, скучал, не так ли?  Он чувствует, как румянец заливает его шею.  — Заткнись, Джонни. — говорит Гоуст, поворачиваясь и бросая на него предупреждающий взгляд.  Лицо Соупа расплывается в невыносимой ухмылке.  — Ты скучал по мне. Большой злой Гоуст, м…  Гоуст обхватывает его за талию своей большой рукой, прерывая его на полуслове и опрокидывая на пол.  Дыхание вырывается из легких Соупа, воздух стремительно покидает его, когда он ударяется спиной о маты. Гоуст стоит над ним, веселая теплота поднимается в его груди, когда Соуп моргает, глядя на него, и хрипит, дезориентированный.  Соуп вздыхает, затем улыбается во все зубы и выбрасывает ноги с такой скоростью, которую Гоуст не ожидает — ловя его за лодыжки и тоже отправляя его на пол. Их маленькая, беспорядочная потасовка с этого момента превращается в ожесточенную борьбу.  Преимущество Гоуста здесь в том, что он крупнее, у него больше массы мышц и кости тяжелее, и он знает, как управляться с этим в свою пользу. Однако есть несколько причин, по которым они зовут Джонни — Соупом. Он чертовски скользкий и имеет достаточно сил, чтобы вырваться из удушающих захватов Гоуста, если у него еще есть запасы энергии.  Гоусту не удастся его поймать. Если он не сможет сразу застать его врасплох, битва с Джонни становится битвой на измождение. Все, что ему нужно сделать, это позволить Соупу изнурять себя, пока он не устанет, вытеснив из себя весь запал.  Гоуст по-прежнему обнаруживает, что позволяет Соупу совершать больше ошибок, чем обычно. Джонни делает храброе лицо, но его плечо явно все еще побаливает больше, чем тому хотелось бы. Вероятно, он уже слишком сильно напрягся на тренировке этим утром.  По возможности Гоуст старается не оказывать давления на травмированное плечо. Это трудно, особенно когда Соуп слишком рад воспользоваться нежеланием Гоуста просто ебнуть Джонни о пол.  Соупу удается сцепить ноги вокруг Гоуста, препятствуя его движению и притягивая его грудь ближе, и прежде чем Гоуст успевает по-настоящему осознать это движение, сильные бедра Соупа сгибаются вокруг Гоуста, его голова кружится, когда Соуп меняет свое положение - переворачивает их. Гоуст падает спиной на пол, Джонни взбирается на него сверху и одним быстрым движением прижимает одну руку Гоуста под своим коленом. Гоуст тянется к нему свободной рукой, но Соуп видит это, ловит запястье Гоуста своей одной рукой и вытягивает руку Саймона над его же головой. Соуп наклоняется ближе, его голос становится низким.  — Перестань, полегче со мной. — Это не драка. — Гоуст бормочет. Соуп, очевидно, тоже не вкладывает в этот недо-бой все свои силы, хотя Гоуст не уверен, является ли это намеренным решением или же он просто не может этого сделать в своем нынешнем состоянии. Такое ощущение, будто они просто катаются по полу. — Нельзя допускать, чтобы ты перенапрягся. — Я могу это вынести. — Соуп спорит.  — Я уверен, что тебе хотелось бы так думать. Гоуст сдерживает стон, когда колено Соупа глубже впивается в его живот — Джонни добавляет немного силы к весу, который уже давит на него.  — О чем ты? — О том, что твое плечо все еще повреждено, балбес. — он скрипит сквозь зубы, слегка вздрагивая.  Соуп на мгновение хмурится, слегка выпячивая нижнюю губу. Затем внезапно выражение его лица меняется. Его глаза сверкают — в глубине его сознания вспыхивает озорная искра — и уголки рта приподнимаются в улыбке.  — Даже сейчас? — Соуп лукаво спрашивает: — Какая жалость. Ох, я был тяжело ранен в бою, и, значит, никто не сможет помешать мне сделать это…  Соуп впивается пальцами чуть ниже ребер Саймона. Гоуст вздрагивает, из его горла вырывается тихий звук.  Джонни замирает от такой реакции, его брови недоверчиво поднимаются.  — Ничего себе … Что это у нас здесь? — его взгляд скользит по телу Гоуста, глаза горят, как будто он только что обнаружил золотую жилу. Гоуст старается не ёрзать от чужого внезапного внимания. — Ты что, боишься щекотки, Гоуст? — Нет. — он слишком быстро говорит это в ответ, защищаясь. — Нет? Правда? Что это тогда, хм? Один из обычных, ежедневных, непроизвольных мышечных спазмов? —, Соуп снова тыкает Гоуста в это же место, от чего он тут же сгибается пополам. — Или у нас тут просто появился один наглый врунишка, м? Челюсть Гоуста напрягается. Черт возьми, это информация настолько провокационная, так что, если вдруг Соуп решит его когда-нибудь шантажировать, то у него получится. Он никогда не смирится с этим. — Тебе, черт возьми, тринадцать, Мактавиш? — он рычит. Соуп только шире улыбается. Гоуст видит намерение, зарождающееся в его глазах. От этого взгляда на затылке Гоуста загораются красные мигающие сигнальные огни, кричащие ему, чтобы он прервал, прервал, прервал… — Нет. — Гоуст рычит тоном, обещающим неминуемое насилие, если его ослушаются.  — Что "нет", сэр? — спрашивает Соуп невинно, совершенно не испугавшись, его рука медленно ползет вниз по торсу Гоуста. Его нервы накаляются от прикосновения, сердце бьется в груди.   Гоуст сопротивляется весу Соупа, пытаясь вырваться, когда тот пробегается своими пальцами по его грудной клетке, под мышками, по бокам, по шее — чуть ниже балаклавы. Он опускает подбородок вниз, инстинктивно наклоняя голову, чтобы защитить уязвимое чувствительное место. К сожалению, он не может при этом остановить пальцы Соупа, и блуждающая рука быстро ускользает, продолжая бегать по его телу.  Гоуст изо всех сил старается контролировать себя, лишь слегка дергаясь, когда Соуп находит особенно чувствительное место. Он чувствует, как у него сводит живот от того, как сильно он пытается удержаться. Он зажмуривает глаза, тяжело дышит через нос, но все это только вопрос времени. Он чувствует, как давление поднимается к его голове, готовое взорваться. Его легкие сжимаются, он ощущает как задыхается от попыток удержать смех, сжимающийся в горле.  Соуп быстрыми и легкими движениями тычет вдоль его живота; все прикосновения нежные, медленные и дразнящие, вплоть до того момента, пока он внезапно не решает резко ущипнул Гоуста за бок. Гоуст этого не ожидает, не способный предвидеть этого, и к этому моменту он уже настолько измотан, что этого достаточно, чтобы заставить его сломаться. Ужасный звук вырывается из его груди – больше похожий на лай, чем на смех — низкий, хриплый и сдавленный.  Пытка внезапно прекращается.  Лицо Гоуста горит красным, уши горячие. Он открывает глаза и видит Соупа, нависшего над ним, выражение его лица неразличимо. Шок, возможно. Может быть, трепет. Это чем-то напоминает Гоусту тот блеск, что появляется в его глазах в момент взрывов — только вот тот свет, который он видит в глазах напротив - гораздо ярче отражения любого пламени.  Это понятно. Соупу нравится разбирать механизмы, видеть и чувствовать, как работает каждая часть, прежде чем снова собрать все воедино. Он любит порядок, любит считать свои пули и составлять запасные планы для уже готовых запасных планов своего лейтенанта, любит чувствовать контроль так же, как и Гоуст. Если и есть что-то, чему он научился, работая с Соупом, так это то, что у этого жизнерадостного парня есть и другая сторона, которая любит хаос. Рискованное, глупое, дикое дерьмо, от которого у него колотится сердце — кровь, адреналин и взрывы. Вот что, по-видимому, делает с ним Соуп сейчас; разбирает Гоуста на части, анализирует его компоненты, поджигает его, сидит слишком близко к взрыву и смотрит, взорвется ли он.  — Джонни… — хрипит он, его собственный голос слабее, чем ему хотелось бы, незнакомый его собственным ушам.  Блеск в глазах Соупа приобретает дьявольское ликование. Он тихо, мрачно и чертовски счастливо посмеивается. Звук скручивается в животе Гоуста, невыносимый жар разливается по его щекам. Спасибо, блин, маске.  Соуп набрасывается на него и возобновляет нападение с новой силой, уделяя внимание тем областям, которые он считал наиболее чувствительными в ходе своего первоначального расследования - ловкими пальцами и отточенной в военном отношении концентрацией внимания. Вскоре Соупу удается вырвать у Гоуста еще один смех, дыхание Гоуста трясется, сбивается, его живот сводит спазмами, глубокий звук его голоса теперь течет более свободно, когда плотина прорвана. Гоусту удается сдерживать смех приглушенным и относительно тихим, но он чувствует, как все его тело дрожит под Соупом.  Глаза Соупа на мгновение вспыхивают, он осматривает вход в спортзал, углы, окна, и Гоусту требуется добрая секунда или две, чтобы понять, что тот осматривается помещение на наличие других людей поблизости, чтобы те их не обнаружили. Гоусту понадобится еще три секунды, чтобы осознать, насколько он действительно ценит эту внимательность. Если бы кто-то пришел прямо сейчас и увидел, как Соуп щекочет Гоуста, а тот хихикает, как чертова девочка-подросток, никто бы больше его не боялся. Если хоть одна душа на этой базе узнает, что он боится щекотки, он убьет Соупа. Медленно. Мучительно.  Приступ щекотки начинает доводить Гоуста до боли, его легкие горят, голова пульсирует, тело болит от того, как сильно он напрягается. Его щеки болели — его лицевые мышцы не подвергались такой интенсивной нагрузке как улыбка за последние кровавые годы. Он обнаруживает, что подсознательно пытается свернуться калачиком и сгорбиться, ощущение в горле чуждое и тошнотворно сладкое, как будто его тело активно его отвергает. Гоуст либо сломает себе ребра, либо его сейчас вырвет радугой. Пальцы Соупа снова скользят по его грудной клетке, заставляя его вздрагивать. Он смутно слышит мягкий смех сверху, тон и ритм которого немного отличаются от неконтролируемых припадочных смешков, отражающихся в груди Гоуста.  Гоуст смутно осознает, насколько это безумно — что он бессильно лежит под чьими-то руками, едва в состоянии вдыхать воздух, и все же ни разу он не почувствовал паники и не чувствовал себя загнанным в угол. Это... почти катарсис — знать, что в этом мире есть кто-то, кто может заставить его потерять самообладание, и что Гоуст способен позволить этому железному самоконтролю ускользнуть, даже на мгновение. Господи. Он забыл, что значит чувствовать себя так... легко. По-настоящему поверил, что больше никогда этого не почувствует, что просто перестал желать… Давно признал, что уже не способен на это.  Предполагалось, что Гоуст — это призрак, всевидящий, всезнающий призрак смерти, которого невозможно уловить — неприкасаемый, неубиваемый, бесчеловечный. И все же каким-то образом Джонни продолжает видеть его сквозь эти ярлыки, видеть его — Саймона, как будто бы Гоуст никогда не хоронил его внутри себя. Он смотрит на Соупа, его зрение затуманивается из-за слез, образовавшихся в уголках его глаз, и он ловит одну из самых широких и глупых ухмылок Соупа, которые когда-либо видел Гоуст. Джонни... он даже не представляет, насколько это все серьезно. Он понятия не имеет, что творит с ним, разрывает Гоуста на части, не задумываясь и не заботясь ни о чем, как будто это очень весело. Как будто это не более чем гребаная игра. От этой мысли темный завиток жара в его животе покрывается льдом, сладкий привкус в глубине горла становится кислым и горьким.  — Прекрати. Хватит. — Гоуст скрипит сквозь зубы.  — Извини, не могу, Элти. Хочу запомнить, как ты звучишь.  Достаточно.  Гоуст резко и быстро поднимает бедра вверх, чтобы застать Соупа врасплох и толкнуть его. Соупу удается не упасть с него, но его хватка на запястье на мгновение ослабевает, когда он берет себя в руки. Гоуст высвобождает свою руку и сильно бьет его в живот, затем, прежде чем Соуп успевает среагировать, он переворачивает их и прижимает Джонни к полу. Соуп хрипит, его голубые глаза широко раскрыты. Шок длится всего полсекунды, прежде чем Джонни обхватывает его ногами за талию. Гоуст чувствует, как чужие бедра сгибаются вокруг него, пытаясь сбросить его с себя. Единственное, чего достигает это действие — это посылает тревожное количество крови Гоуста вниз живота. Он сжимает зубы и тяжело дышит через нос, изо всех сил напирая на него.  Грудь Гоуста сжимается напряжением. Гнев, разочарование и желание тошнотворно бурлили в его нутре, эмоции были интенсивными и жестокими. Он давит сильнее. Соуп задыхается и корчится под ним, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Близости недостаточно. Он не может заставить себя отстраниться от него, он хочет сократить расстояние между ними, он хочет… он хочет … Его голова опускается к лицу Соупа.  Движение полностью инстинктивное, а не продуманное – все это не запланировано, спонтанно и очень сильно опрометчиво со стороны Гоуста.  Его лоб прижимается к губам Соупа, и это действие больше похоже на удар по губам, чем на что-то, что может напоминать привязанность. Звук болезненного мычания Соупа прорывается сквозь барьер тумана, затуманивающего разум Гоуста, и он смутно ощущает, что он только что ударил мужчину головой в челюсть.  Борьба Соупа резко прекращается, когда Гоуст прижимается лицом к сгибу плеча Джонни, ткань его балаклавы нагревается под чужим теплым, тяжелым дыханием. Хватка рук на плечах, которые пытались его оттолкнуть, ослабевает. Пальцы Джонни дергаются, его ноги опускаются обратно на пол, тело медленно расслабляется под Гоустом.  Он чувствует, как челюсть Соупа слегка наклоняется к нему.  — Эй, Гоуст. —, он слабо посмеивается. — Что ты делаешь, приятель? Чертовски хороший вопрос. Гоуст сам не совсем уверен в ответе. Все, что он знает, это странное принуждение, извивающееся под его кожей — не ощущение покалывания, которое заставляет его хотеть содрать кожу, а тупая боль, которая заставляет его хотеть протянуть руку. Ему нужно заполучить Джонни. Возможно, отплатить за услугу. Он больше ничего другого не хочет.  Гоуст скользит руками в перчатках по бокам Соупа. Реакция Соупа совсем не такая, как у Гоуста. Он не дергается. Не смеется. Резкий вдох, затем ничего. Не так уж и много, как подергивание. Гоуст, вероятно, делает это неправильно. Он никогда не делал этого раньше. Он не был так близок с Томми. Они не… дрались. Борьба. Игра. Что бы это ни было, черт возьми.  Гоуст проводит пальцами по животу Соупа, экспериментально тыкая его в поисках любого слабого места, которое вызовет ответную реакцию. Чем дольше он продолжает, тем больше кажется, что что-то в атмосфере меняется, воздух становится тяжелее, энергия между ними копится новым зарядом. Соуп тревожно неподвижен, тревожно молчит. И только после того, как Гоуст потрогал его ребра, чуть ниже грудины, он услышал еще один слабый, прерывистый вдох. Он поднимает голову и слегка оттягивается назад, чтобы видеть лицо Джонни.  Соуп не смотрит в глаза Гоусту, вместо этого он смотрит прямо на его грудь, его брови нахмурены в замешательстве. Его щеки покраснели... Это... мило. Гоуст смотрит вниз, туда, где футболка Соупа задралась от его извиваний, обнажая небольшую часть его бедренной кости. Он ловит себя на том, что зацикливается на этой полоске кожи, не в силах оторвать от нее взгляд. Что-то горячее и густое течет по его венам — адреналин другого рода, нарастающий с каждой секундой. Во рту Гоуста пересыхает, когда он прижимает руку к полоске видимой кожи — загорелой от солнца и ветра, его собственный пульс громко отдается в ушах. Он медленно поднимает ткань футболки Джонни костяшками пальцев, почти ожидая, что Соуп скинет его с себя.  Кровь Гоуста поднимается к лицу, когда он видит, что Соуп просто покорно лежит, податливый и готовый помочь, а вина и похоть борются друг с другом в его нутре. Гоуст поднимает футболку выше, застыв, обнажая все больше и больше кожи красивого, загорелого оттенка, обнажая талию и живот, ожидая момента, когда Джонни откроет рот и что-нибудь скажет. Шутку, протест, одно слово Соупа и Гоуст остановится. Гоуст натягивает футболку Джонни по шею, ткань скатывается над грудью, а Соуп по-прежнему ничего не говорит. Он просто спокойно наблюдает за Гоустом, как будто затаив дыхание. Мир Гоуста сужается до неизведанной кожи-карты, он свободно проводит руками по маленьким горам и долинам переутомленных мышц, чувствуя каждое подергивание и дрожь, когда Соуп напрягается от прикосновения, его дыхание медленно становится тяжелее и сбивается.  Этого... Этого не достаточно. Гоуст слегка приподнимается, тяжело усаживаясь на живот Соупа, срывает с себя перчатки и отбрасывает их в сторону, не заботясь о том, куда они приземлятся, затем его руки снова оказываются на нем, кожа к коже. У Гоуста слегка кружится голова от того, насколько горячим ощущается в его ладонях Джонни, и он удивляется тому, как Соуп выгибается от его прикосновений, как его глаза закрываются, а его спина слегка отрывается от пола.  Гоуст прослеживает линию его ключиц, прежде чем его руки тянутся вниз по груди и возвращаются к талии. Он проводит большими пальцами по V-образной части талии Соупа, впивается ногтями чуть выше кости, надавливая до тех пор, пока не увидит белых следов от пальцев. Джонни наконец-то издает тихий хриплый стон. Гоуст даже не поверил своим ушам, так он этого ждал. Теперь, когда он это услышал, он знает, что не будет удовлетворен, пока снова не вытащит подобный звук из Соупа.  Гоуст продолжает с большей решительностью, чередуя легкий, как перышко, контакт с грубым. Он проводит руками по торсу Соупа, пересчитывая пальцами его ребра, обхватывая изгиб его грудных мышц, проводя большим пальцем по одному из сосков, наблюдая, как Соуп становится все более и более разгоряченным, его тихое дыхание превращается в красивые, сдавленные вздохи. Полу-стоны, срывающиеся с его губ, теплые и сладкие, как сироп. Каждый этот элемент действует на Гоуста, как алкоголь, как наркотик. Ему хочется проглотить каждый звук, вдохнуть его. Он размышляет, можно ли будет нажать достаточно сильно, чтобы оставить на коже Соупа неизгладимый отпечаток своего отпечатка пальца – его собственный след, вписанный в тело Джонни.  Гоуст впивается ногтями в талию Джонни, зажимая его сосок двумя пальцами другой руки. Соуп издает сдавленный звук, что-то среднее между вздохом и хныканьем, а затем без предупреждения выбрасывает руку, хватаясь за его жетоны, которые, без ведома Гоуста, в какой-то момент выскользнули из под его футболки.  Соуп бесцеремонно дергает его вниз, и в следующую секунду их лица сталкиваются – губы Джонни прижимаются к его собственным, целуя его через маску.  Сердце Гоуста замирает, его кровь превращается в лед. Он держится неподвижно, пока дыхание Соупа смешивается с его собственным. Гоуст резко отрывается, его голова откидывается назад, чтобы посмотреть вниз на последствия своих собственных действий; Соуп возбужден – розовый румянец окрасил кончики его ушей, окрасил его шею и грудь, его глаза были полуприкрыты, зрачки расширились, рубашка наполовину задралась на торс, перчатки Гоуста были разбросаны на полу рядом с ним.  Пиздец. Пиздец. Пиздец.  Соуп медленно отпускает жетоны Гоуста, его брови нахмурены от беспокойства.  — Гоуст? Гоуст вздрагивает, отрываясь от Соупа и быстро вставая на ноги. Соуп почти следует за ним, приподнимаясь на локтях, когда он хмурится, от него исходит беспокойство.  — Господи, блядь… я неправильно понял? Разве ты не… — Соуп замолкает, выражение его лица напряженное.   Гоуст смотрит на него, пытаясь, но безуспешно, разобрать эти слова, собрать воедино их смысл. Возможно, он смог бы понять, если бы в его голове было что-то кроме хлопка и статики. Если бы вся кровь не прилила прямо к его члену. — Что? — произносит он тупо. Соуп карабкается вверх, его руки стягивают футболку. Он выглядит немного огорченным, его лицо покраснело как свекла.  — Разве это не… ну, то самое? Гоуст смотрит в ответ отсутствующим взглядом. Что черт возьми, он имеет в виду..? Рука Джонни скользит к затылку, его румянец становится сильнее , если это вообще невозможно.  — Ха… Черт. Верно. Конечно нет. — он говорит, находясь уже на пять шагов впереди в этой логической цепочке и уже приходит к выводу о том, о чем Гоуст еще даже не успел подумать. Соуп самоуничижительно посмеивается, потирая рукой рот.  — Уф, ебать... Извини. Черт, это мой проеб. Прости. Гоуст не может уловить извинения – не может услышать с какой обидой звучит Соуп, его голос удушающе тих. Он проглатывает запоздалую волну вины и стыда, поднимающуюся из его желудка, желание отступить столь же непреодолимое, как и желание обнять Соупа. Их головы поворачиваются в сторону входа в спортзал, когда дверь со скрипом открывается, рядовой переступает через порог и, заикаясь, останавливается, бледнея при виде них.  Появление другого человека достаточно, чтобы вывести Гоуста из ступора, щелкнул переключатель, который напомнил ему, что он солдат и он на работе . Он не может решить проблему между ними прямо сейчас. Не хватает присутствия духа разобраться. Гоуст подавляет эмоции, вырывающиеся из его груди, заталкивает их куда-то поглубже . Не взглянув на Соупа, он хватает с пола полотенце и быстро покидает тренажерный зал.   

•·······························•

  Гоуст несётся через всю базу, его голова кружится, руки крепко сжаты, ногти впиваются в ладони. Он пытается отгородиться от остального мира вокруг себя, сосредоточившись на том, чтобы вернуться в свою комнату, как будто от этого зависит его жизнь.  Его сердце яростно колотится в грудной клетке, страх бурлит в животе. Он облажался. Он облажался. Гоуст все разрушил. Он только увидел Джонни и побежал прямо на гребаный взрыв. Он не может стереть воспоминания о Соупе под собой, о звуках, о своих ощущениях. Гребанный ад. Это не просто глупое увлечение, для которого он уже слишком стар. Гоуста могут отдать под трибунал за то, что он домогался подчиненного. Достаточно, чтобы его подкинули на психологическую экспертизу и отправили в отпуск. Он может потерять работу, на которую потратил всю свою жизнь здесь, и каким-то образом весь его бесполезный мозг может сосредоточиться только на том, как сильно он облажался с Джонни, все, что они строили, рухнуло одним махом, необратимо изменилось, потому что Гоуст был слишком жадным .  Он уже прошел половину пути до своей комнаты, когда поворачивает за угол и видит потенциально худшего человека, с которым он мог столкнуться в его нынешнем состоянии, за исключением, пожалуй, самого Макарова.  Рядовой Пирс Эверетт встречает его холодный, как камень, взгляд с дружелюбной улыбкой, которая только усугубляет чувство вины и подливает масла в яростную ярость, пылающую в груди Гоуста. Слишком легко возложить всю вину на другого человека, на его шею, на этот ебучий блокнот.  Гоуст приближается к нему. Рот Эверетта открывается, на его лице искажается замешательство и нотка страха. Прежде чем он успевает даже моргнуть, Гоуст хватает его за руку, резко выкручивает ее за спину и швыряет мужчину лицом к стене.  — Ебать! — кричит Эверетт высоким голосом.  Гоуст не обращает внимания на следующую цепочку проклятий. Он хватает заднюю часть высокого воротника Эверетта и яростно срывает его, обнажая затылок и… Гоуст замирает, его сердце колотится между сапогами. Там ничего нет. Ни родинки, ни бородавки, ни шрама. Ничего, кроме полоски бледной кожи.  Эверетт вырывается из слабой хватки Гоуста и с рычанием поворачивается к нему лицом, выпятив грудь и подняв кулаки для борьбы. — Что с вами не так!? Гоуст смотрит на него пустым взглядом, его разум кружится.  — Джентльмены. Голова Эверетта резко поворачивается в сторону чужого голоса, волосы поднимаются вверх. Гоусту требуется гораздо больше времени, чтобы отреагировать, его взгляд медленно скользит по коридору, всматриваясь в серо-стальные глаза и пышные усы.  — У вас какие-то проблемы? — резко спрашивает Прайс, скрестив руки на груди. Его брови хмурятся сильнее, когда он встречается взглядом с Гоустом, беспокойство проступает в чертах его лица. Кулаки Эверетта опускаются в стороны. Его глаза мечутся то на капитана, то на лейтенанта, ноздри раздуваются, на шее резко выступает твердая жила.  — Нет, сэр. — Эверетт в конце концов сдается.  Прайс кивает. — Тогда свободен, солдат. Эверетт колеблется, его взгляд на мгновение сердито впивается в Гоуста, прежде чем он поправляет форму и в раздражении уходит прочь.  Внимание Прайса переключается на Гоуста, как только тот скрывается из виду.  — Саймон.   — Капитан. — он отвечает оцепенело.  — Это ты так пытаешься завести друзей?  Часть его мозга снова включается при звуке тона Прайса, упрекающего и немного раздраженного, как будто Гоуст — маленький мальчик, пойманный с поличным, делал что-то, чего ему не следовало делать. У него и Прайса есть долгая история, когда капитан тянул его за «короткий запал». Гоуст никого на базе не убил и не причинил серьезного вреда, и он никогда не причинил вреда никому из своей команды, независимо от того, насколько раздражающими могут быть эти маленькие дерьмоеды. Он бы сказал, что его управление своим гневом на высоте. Хотя он не совсем может продемонстрировать это, устраивая драки посреди коридоров. Прайс задерживает его.   — Планируешь меня за это кинуть в отставку? — Гоуст бормочет.  — Нет уж. — Прайс отвечает беспечно.  Гоуст надеется, что на этом они закончили диалог, но Прайс держится твердо, морщинка между его бровей становится глубже, когда он медленно делает шаг к нему, еще один взгляд, его взор перемещается от ботинок к глазам, а затем снова опускается, как будто он видит остатки Соупа. На нем. Вокруг него. Кожу Гоуста покалывает под его пристальным взглядом, желудок скручивает спазмом.  — Я должен беспокоиться? — спрашивает Прайс. Гоуст напрягается. Нервы у него натянуты до предела. Ему нужно время, чтобы подумать. Нужен выход — точка отхода или пуля в затылок. Любой побег будет означать, что ему не обязательно сейчас находиться перед Прайсом.  — Просто чертовски скучно, Прайс. Окончательно свихнулся заполнять отчеты в кабинете. Ты знаешь, как я себя чувствую, когда слишком долго сижу взаперти. Прайс смотрит на него суровым взглядом и с сомнением мычит: — Мы скоро снова окажемся в гуще событий. Сделай мне одолжение возьми ситуацию под контроль к тому времени.  Гоуст сжимает челюсти. С такой скоростью он превратит зубы в пасту. Он кивает.  — Да сэр. Он почти ожидает, что Прайс уйдет, но капитан на мгновение замолкает, его брови хмурятся.  — Ты все еще их носишь? — Ты о чем? Глаза Прайса многозначительно опускаются на грудь.  Гоуст следует за его взглядом и замечает блеск металла, свободно свисающий с его груди — жетоны высвобождаются из-под одежды. Он напрягается, вид их находится слишком близко к воспоминанию о губах Соупа, прижавшихся к его собственным. Он заправляет покорябанный металл обратно под футболку и коротко отвечает.  — Довольно продолжительное время.  Прайс коротко кивает и удовлетворенно отвечает: — Рад это слышать. — затем, наконец, уходит.  Гоуст ждет, пока звук его шагов в коридоре не затихнет, прежде чем он судорожно вздохнет и сделает шаг назад, тяжело прислонившись к стене. Он подносит руку к голове и пытается стереть пальцами боль, которая, как он чувствует, формируется вокруг висков.  Его жизнь — один сплошной беспорядок.