Feuerräder

А память твоя — на сердце якорь Но только не вздумай плакать, только не вздумай плакать…

***

      Первого сентября Чонин был выписан из больницы. Палату он покидал в наручниках и под конвоем. При выходе из здания ему удалось мельком увидеть бледные лица друзей, маячивших вдалеке за парковкой. Хёнджин и Ликс торчали у забора, не заходя на территорию больницы. Понурый вид младшего, который только и успел, что бегло оглядеться, щурясь от солнечного света, прежде чем его пихнули в автозак, произвел гнетущее впечатление на обоих.       — Крис мог ему помочь…— едва слышно произнес Хёнджин.       Он был бледен, взгляд остекленел. Чонин единственный в их компании не имел никаких мотивов, кроме желания быть полезным и следовать за друзьями. Амбиции были у Хёнджина, свой интерес, и личный в том числе, — у Феликса. С Крисом всё ясно, там деньги решали всё. А Чонин… назойливый глупый мальчишка, попавший в замес за чужие грехи. Хёнджин, не моргнув глазом, поменялся бы с ним местами, если бы мог. Он старший. Он втянул их в это, зная, что конец будет невеселым в любом случае. После череды успешных ограблений Хёнджин поверил в то, что им удастся соскочить, взяв куш. Всё было гладко. И казалось, будто так будет всегда.       — Мы скоро сядем с ним вместе, — нервно сплюнул Феликс. — И Крис с нами. Какая уж там помощь.       Не отрываясь, он смотрел на маленькое окошко автозака, за которым еще можно было разглядеть испуганное лицо Чонина. Охрана и сопровождающие снимались с места. Полицейские разбредались по машинам, чтобы ехать в участок.       — Крис соскочит, будь уверен, — Хёнджин вздохнул и прислонился лбом к прохладной железной решетке забора. — Даже если мы его сдадим.       — Даже? — Феликс ухмыльнулся, бросив долгий взгляд на друга. — Ты собираешься молчать, если тебя возьмут? Лично я солью Криса первым делом. Можешь не сомневаться.       — Идем, — Хёнджин прервал его, резко отходя от решетки. Широким шагом он направился к своему байку, который бросил у обочины через дорогу.       — Теперь куда? — Феликс двинулся за ним.       С территории больницы медленно выезжал кортеж из трех полицейских легковушек и одного бронированного автозака.       — Поехали за ними, может, разнюхаем хоть что-то у Чанбина, — Хёнджин остановился у перехода, глядя вслед удаляющимся автомобилям. — Я не могу сидеть дома и не знать, что с ним…       Феликс внимательно смотрел на Хёнджина, и у него невольно сжималось сердце. Тот всегда относился к Чонину с нескрываемой теплотой, опекал, тискал сверх меры, вечно защищал. Но при этом такая явная привязанность и любовь со стороны Хёнджина никогда не вызывала у Ликса отторжения. Чонин — единственный человек, к которому он не ревновал. Феликс давно это понял. Ему даже доставляло удовольствие наблюдать, как двое его самых близких друзей возятся друг с другом, как игривые щенки.       — Как скажешь… — в последние дни Ликси вел себя тихо.       Не лез со своим вечным «я же говорил» и «думать надо было головой». Проблемы сплачивали. Хёнджин теперь часто был рядом и так сильно страдал, что Феликс невольно ловил себя на мысли, что ему нравится такое положение вещей. Если бы не трущийся постоянно с Хёнджином Минхо, было бы совсем прекрасно. Разбитый и морально сломленный Хёнджин казался легкой добычей, и от этого был в разы более привлекательным, чем обычно. У Феликса сердце не выдерживало всей этой невыносимой красоты манящей слабости. Хотелось быть опорой и наконец-то проявить себя. Жаль, что опора и сильное плечо у Хёнджина уже были. А на его предплечье с внутренней стороны, словно клеймо принадлежности, теперь был отлично виден стилизованный знак солнца…

***

      Последнюю ночь в больнице Чонин провел без сна. После визита неизвестного мужчины, который оказался его адвокатом, он всю ночь пролежал, глядя в потолок и лихорадочно думая о том, что услышал. Мин Юнги произвел неизгладимое впечатление на юного, плохо разбирающегося в юридических аспектах парня. Чонин слушал адвоката, раскрыв рот, и только кивал. Тот же без всяких соплей спокойно обрисовал перспективы, которые ждут их в суде, и исходящую из этого стратегию ведения дела. Чонин был так сосредоточен и взволнован, пытаясь усвоить всё, что говорил ему Мин, что забыл узнать, кто нанял этого, вне всякого сомнения, опытного и умного человека для помощи в гиблом деле гонщиков. Чонин еще не знал, сколько стоят услуги Мина и кто он в принципе такой. Он узнает об этом чуть позже. А пока в его юном горячем сердце теплилась надежда… Это Крис. Он не бросил, помог. Это его весточка, ниточка, связующая сердца… Чонин не мог уснуть всю ночь не оттого, что впереди его ждал суд и долгие допросы, а потому, что в его сердце расцветали алые кровавые розы неизбывной печали в разлуке с тем, кто ему дорог.       Когда сереющий рассвет проник в палату и его пришли забирать, Чонин изо всех сил старался держать себя в руках и не показывать, насколько глубоко проник в его сердце липкий гудроновый страх. Мин сказал ему очень правильные, точные слова, которые Чонин хорошо уяснил и запомнил: «Ты будешь один на один с системой, призванной ломать человека изнутри и снаружи, отлаженной, почти не дающей сбоев, заточенной полностью только на то, чтобы ты закончился как личность в кратчайшие сроки и позволил употребить тебя, как этой системе угодно. От того, насколько сильный ты сам по себе, будет зависеть, останешься ты человеком после того, как тебя пропустит через жернова дознания и суда, или же опустишься до уровня послушного скота, безмолвно идущего под нож».       Справиться с собой оказалось тяжелее, чем кажется. Уже на этапе выписки из больницы Чонин ощущал себя последним мерзавцем, с которым обращались, словно он виновен во всех грехах человечества и должен быть за это казнен на месте. Худощавого подростка вели в наручниках и под охраной, как опасного для общества и окружающих. Персонал больницы косился на него, шипящий шепот за спиной не умолкал, проникая под кожу, вызывая безумное желание сорваться с места и сбежать, просто чтобы не слышать, как тебя обсуждают и шушукаются. Полицейские, здоровые мужчины вдвое старше него, таскали парня, словно куклу. Подгоняли и дергали, постоянно норовя схватить или ударить. От этих прикосновений чужих цепких рук Чонину становилось дурно, но прекратить это или дать отпор он не мог. Мин четко сказал ему, чтобы вел себя тихо и не отвечал на провокации, которых до суда будет множество. Человеческое достоинство и личное пространство будет попираться на каждом шагу. Но, восстав против подобного обращения, ты лишь выставишь себя огрызающимся диким псом, которого нужно пристрелить от греха подальше. И так будут думать все, в едином порыве видя в тебе лишь угрозу — насекомое, которое надо раздавить.       В автозаке Чонин ехал не один. С ним сидели двое охранников, один вид которых внушал ужас. Кто тут преступник, а кто закон, так сразу и не поймешь, если ориентироваться только по лицам. На парня поглядывали с насмешкой и откровенным презрением. Не говоря ни слова, но при этом вели себя так, будто он и не человек вовсе…       Опыт взросления в приюте в некоторой степени Чонину пригодился. Его с детства никто не любил и не опекал из взрослых. Лишь его друзья и отчасти Крис проявляли к нему теплоту и участие. Поэтому, сидя в наглухо закрытой бронированной машине под тяжелыми взглядами охраны, Чонин подумывал о том, что ничего особо нового он в этом плане не получает. Всё то же равнодушие, но теперь с предвзятостью власть имущих, в чьих руках оказался бесправный, по сути, и слабый человек. Слабаком быть не хотелось. Где-то глубоко в юном сердце зарождалось странное бешеное упорство, сопротивление всепобеждающей жажды. Жажды жизни. Чонин слишком молод, чтобы позволить своему сердцу остыть, слишком полон надежд и желаний.       За маленьким решетчатым окошком мелькали знакомые улицы города, по которым он гонял один на один с дорогой и ветром, и теперь мог только вспоминать об этом. Жаль, что всё вышло именно так, а не иначе. Но теперь уже назад не вернуться.       На парковке перед главным зданием управления полиции района Чонно собралось столько народу, что Чонин невольно похолодел. Всем хотелось посмотреть на одного из тех, кто так долго водил полицию за нос, оставляя ни с чем, и теперь, наконец, попался им.       — Ты знаменитость, малыш, — проследив за тревожным взглядом Чонина, ухмыльнулся один из охранников. — В участке только и разговоров, что о тебе.       — В тюрьме тоже будешь нарасхват, — хмыкнул второй.       Они оба улыбались, глядя холодными глазами, без тени веселья. Пугающе пристально, будто пытаясь увидеть, что Чонин думает и чувствует, находясь под давлением в самом центре эмоциональной бури толпы. Чонин глубоко вдохнул, набирая воздуха в грудь, и спокойно вышел из машины, позволяя тащить себя за локоть, думая о том, что к вечеру он будет весь в синяках от этих бесконечных хватаний и дерганья. Если ничего нельзя сделать, стоит смириться. В этом тоже сокрыта сила. Принятие неизбежного позволяет сохранить себя в самых жутких условиях.       Проходя через толпу на парковке, а после в участке, ведомый и беспомощный, Чонин держал спину прямо и не опускал головы. Люди смотрели на него и удивлялись его юному возрасту и чистому лицу. Такой молодой, а уже преступник, заставивший органы изрядно понервничать. Бывалые полицейские не удивлялись. Они повидали на своем веку немало ангелов с черными душами, которым сам черт не брат. Такие порой куда опаснее тех, кто открыто демонстрирует всю бездну своего пустого сердца.       Когда рядом возникла такая знакомая коренастая фигура Чанбина, Чонин даже испытал облегчение и обрадовался. Офицер Со встречал конвой у коридоров, ведущих к камерам предварительного заключения на нижних уровнях участка. Проще говоря, в подвале.       — Задержанный доставлен.       Чонина бесцеремонно пихнули в спину, и он едва не рухнул на Чанбина, с трудом удержавшись на ногах. Скованные за спиной руки не помогали сохранять равновесие, а ровно наоборот. Чонин заваливался и не очень хорошо управлял собственным телом.       — Спасибо, офицер, — Чанбин отвечал по форме, не делая замечаний по поводу манеры обращения с задержанным.       Это в порядке вещей. Тут людей таскают, как мешки с дерьмом, кидая в камеру и обращаясь, как с животными. В тюрьме с ними будут общаться еще хуже. Тут они подследственные, там они никто.       Чанбин подхватил Чонина под руку, почти нежно, по сравнению с тем, как его вели сюда, и увлек за собой по коридору к камерам. Удаляясь от толпы, погружаясь в гулкую тишину подвала, Чонин понемногу успокаивался.       — Тебе назначили адвоката? — неслышно шепнул Чанбин. — Может, хочешь что-то передать своим? Хёнджин сидит на заднем дворе, он просил меня сказать…       — Всё нормально, — резко оборвал его Чонин. Упоминание о друзьях всколыхнуло в нем почти забытое чувство. Он не должен никого подвести. От него никто не узнает, кто был с ним. Постоянно бегая сюда и влезая в это дело, Хёнджин подставляет сам себя. — Передай ему, чтоб не вздумал сюда таскаться. И сам завали ебало, если не хочешь проблем.       Чанбин умолк, глядя на Чонина во все глаза. Мальчик холодно смотрел в ответ застывшим лисьим взглядом. Такие красивые, пушистые, игривые, их так хочется погладить… все забывают, что лисы — хищники. Хитрые милашки до тех пор, пока не покажут оскал ровных, острых как бритва зубов.       Чанбин коротко кивнул и больше не сказал ни слова. Он проводил задержанного в одиночную камеру в самом конце коридора, где запер одного и ушел. Через два часа должен состояться первый допрос. Ким уже назначил его официально. Чанбин будет на нем присутствовать. А пока у Чонина есть время посидеть в тишине и подумать о том, что он скажет. Чанбин не знал, что Чонин думал всю ночь, и более того, ему уже прямым текстом сказали, что следует говорить. Дословно…

***

      За последний год это был первый день, когда Хонджун ехал на работу не торопясь, спокойно потягивая кофе из бумажного стаканчика. Он вел машину плавно и даже мурлыкал себе под нос какую-то сладкую мелодию. Сидевший рядом на пассажирском сидении Пак разглядывал своего начальника во все глаза и усиленно боролся с желанием вырвать у Кима руль и свернуть куда-то в темный переулок, чтобы там остаться только вдвоем. Хонджун редко бывал вот таким. Расслабленным и милым. Таким, каким Сонхва его втайне обожал. Таким естественным.       — Мы на работу опаздываем. — Пак прочистил глотку, хрипло откашлявшись. Во рту собиралась слюна, на которую он исходил всякий раз, когда Хонджун выдавал сладкого милашку.       — Да? — Ким шумно втянул остатки кофе и пихнул стаканчик в пластиковый держатель между сиденьями. — А что, уже десять?       Его рассеянный взгляд и глупая полуулыбка делали заостренные черты хищного лица мягкими, придавая облику наивность. Расслабляясь, Хонджун всегда был таким. Но зачастую это нужно было выбивать из него долго и упорно. Вот так невзначай и с нихуя это редкость. У Пака руки чесались заключить своего парня в объятия и затискать до пылающих щек и опущенных ресниц.       — Четверть одиннадцатого, — выдохнул Сонхва, в конец захлебываясь слюной.       У них уже должен во всю идти допрос. Но Пак бы продал душу за возможность отложить его хотя бы на пару часиков и вернуться домой вместе с Кимом. Ну или хотя бы заныкаться куда-нибудь и согрешить прямо в машине. Отлично понимая нереальность всех этих желаний, Сонхва сидел, сцепив зубы, с выражением вселенской скорби на лице.       — Точно, опаздываем, — неловко хохотнул Ким и вдавил педаль газа в пол. Машина рванула по дороге прямиком к зданию управления, уже видневшемуся в конце улицы. — Что-то я такой рассеянный в последние дни. Надо собраться.       Хонджун свел брови вместе и уставился на дорогу, вцепившись обеими руками в руль. Если бы он только знал, как смешно и мило выглядит сейчас… Пак отвернулся и тоже уставился прямо перед собой, как мантру повторяя про себя: сегодня важный день, терпи до вечера, не делай глупостей. Так тяжело жить по уставу тому, кто рожден диким. Сонхва это познавал в полной мере все последние годы, с тех самых пор, как выбрал для себя стезю служения обществу вместо кривой дорожки бандитизма, на которую, по сути, должен был встать изначально.       В участке творился полный бедлам. Все суетились, бегали, орали. Ким и Пак еще в холле заметили странные взгляды офицеров и служащих, которые, едва завидев молодого следователя, тут же тушевались и спешили съебаться из поля зрения.       — Доброе утро, господин Ким, — дежурный по району, коротко кивнув, быстро шмыгнул за стойку, только его и видели.       — Доброе… — Хонджун обладал собачьим чутьем и, войдя в помещение, сразу обратил внимание на всеобщую нервозность и косые взгляды. То, что они с Паком опоздали, не могло быть тому причиной, как и тот факт, что они вместе приехали. К этому как раз все уже привыкли.       — Что происходит? — только подтвердил его догадки Сонхва, оглядывая быстро пустеющий холл. От них, как от прокаженных, все разбегались.       — Хуй знает, — Хонджун шел, кивая знакомым офицерам и пытаясь поймать хоть чей-то взгляд. Безуспешно.       — Я как будто в школьном коридоре, и у меня то ли спина белая, то ли записка на жопе Пни меня, — усмехнулся Сонхва.       Хонджун промолчал. Дело, скорее всего, в том, что должно сегодня случиться. Два часа назад из больницы доставили парня, проходящего по делу гонщиков, их единственного свидетеля и зацепку. Ценного подозреваемого, которого предстояло раскрутить на полную до суда. Немного пообщавшись с Чонином, Хонджун уже понял, что мальчик сломается достаточно быстро. Он даже знал, кто его подельники в этом громком деле, которое считал почти решенным. Признание — царица доказательств, непреложная истина римского права, действующая до сих пор. Кима от полного раскрытия дела отделяло лишь признание шестнадцатилетнего мальчишки, которого нетрудно сломать, даже не применяя к нему серьезных мер воздействия. Он, скорее всего, уже запуган и дрожит, как осиновый лист. Надави — и он весь твой. Поэтому Хонджун был так спокоен. Он считал, что признание у него фактически в кармане…       Свернув к коридорам на нижний уровень, Хонджун увидел одиноко болтающегося Чанбина. Тот ходил из угла в угол и, заметив идущих к нему коллег, поднял глаза. Вот тут-то Ким окончательно напрягся.       — Да что за хуйня тут творится? — в ответ на унылый взгляд побитой собаки прошипел он, подлетая к Чанбину вплотную. — А с тобой что? Что с лицом? Кто-то умер? В отделе траур? Хули вы все как в воду опущенные?       Чанбин только покачал головой. Ким еще не в курсе. Он к тому же еще и опоздал. Его ждут на допросе вот уже почти двадцать минут. И того пиздеца, что сейчас начнется, молодой следак огрести ну никак не рассчитывал. Некогда пиздеть. Пора обтекать, ведь в дерьмо они все уже вляпались.       — Идем, Хонджун, — Чанбин прибавил шагу, подгоняя и Кима следовать за собой. — Адвокат господина Яна прибыл ровно в десять. А главный следователь опаздывает на допрос. Он подаст апелляцию о неуважении к государственному защитнику. Исполнительный лист тебе в зубы, и пиши отписки до морковкина заговенья.       — Адвокат? — Хонджун фыркнул, но ускорился. — Когда он был заявлен? Еще вчера никого у этого парня не было.       — А теперь есть, — Чанбин остановился у массивной двери в комнату допросов. Не выдержал и тихо шепнул: — Ну, с Богом…       Хонджун скривился, будто сам Сатана при упоминании Творца всего сущего. Но подумать об этом не успел. Чанбин распахнул дверь, и они втроем шагнули вовсе не в обитель ангелов, а в самое пекло. А если быть точным, то на тонкий лед озера Коцит на самом дне девятого круга.       — Опаздываете, господин Ким, — мрачный, тихий голос с легкой хрипотцой.       Крики ярости и вопли боли иной раз не так пугающи, как спокойный, ровный, ледяной тон равнодушного человека.       Хонджун замер на пороге, не в силах вдохнуть. Воздух вокруг стал плотным, густым и вязким. Словно влажная изморозь зимнего тумана. Колючего, искристого, безжалостного.       В каждой сфере деятельности есть свои знаменитости. Айдолы и боги, авторитеты толпы или отдельного узкого круга. В судах высшей инстанции Сеула был лишь один неоспоримый авторитет и гроза обвинителей всех мастей. В прокуратуре его имя произносилось шепотом, если произносилось вообще. Он тот, кого нельзя называть, дабы невзначай не вызвать из пекла его призрачную тень. Адвокат Мин. Час его времени стоит баснословных пятьдесят тысяч долларов. За эти деньги он берется даже за гиблые дела, практически гарантируя своим клиентам выгодную сделку со следствием. Это его конек, фишка, знак отличия. Мин сторгуется хоть с чертом. Присяжные его обожают, судьи смотрят ему в рот. Прокуратура открещивается, избегая, как черт ладана. Спокойный при ведении дела, в суде он превращается в страстного оратора, способного заворожить своим голосом и манерами слушателей. Суды с его участием становятся шоу с непредсказуемым финалом. В прошлом году Мин отмазал жену известного магната, убившую мужа в припадке ревности. Женщина в миг превратилась из холодной, расчетливой, богатой стервы, пристрелившей неверного мужа, в жертву обстоятельств и несчастной любви. Осуждение общественности сменилось горячей поддержкой. А после того, как судьей в таком неоднозначном деле была назначена известная правозащитница госпожа Квон, только ленивый не судачил о скором оправдательном приговоре. «Ворон ворону глаз не выклюет» — под таким заголовком выходили одна за одной статьи о том, что женщина, вынося судебное решение в пользу другой женщины против мужчины, всегда оправдает ее в своих глазах, как и в глазах окружающих. Так и случилось.       — Прошу прощения у всех присутствующих за опоздание. — Ким взял себя в руки и прошел к широкому столу посреди комнаты.       Тут уже спокойно сидел как всегда собранный, затянутый в строгий костюм Мин с абсолютно непроницаемым лицом и бледный, закованный в наручники мальчик в землистой казенной робе.       — Двадцать минут — это почти семнадцать тысяч долларов из кармана моего клиента. — Мин сцепил пальцы в замок, сверля Хонджуна холодным взглядом черных неподвижных глаз. — Потрудитесь уважать чужое время и деньги.       — Интересно знать, откуда у господина Яна такие средства, чтобы оплачивать ваши услуги? — Ким хмыкнул, присаживаясь напротив.       Чанбин остался стоять у дверей, а Сонхва присел с краю стола. В комнате для допросов велась видео- и аудиозапись всего, что тут происходило. После стенографии и видеофайлы подлежали освидетельствованию, подписям и прикладывались непосредственно к делу. Любое слово или действие могло быть учтено судом присяжных. Мин это знал. Ким тоже.       — Невнимание к деталям вас погубит, господин Ким, — без тени усмешки, с каким-то тихим налетом грусти произнес Мин. — Господин Ян — мой подзащитный. Я представляю его интересы, выполняя поручение моего клиента. Но кто вам сказал, что именно господин Ян им является?       — Господин Ян подозревается в совершении ряда серьезных преступлений, — нахмурился Хонджун. Слова Мина не удивили его. Всё это время Ким ждал, что кто-то сильный и большой, тот, кто стоит за наглыми мальчишками на мотоциклах, явит свое лицо и даст хотя бы малейшую зацепку о том, кто он такой. И вот теперь этот некто нанимает Мина — тяжелую артиллерию, которая не всякому по плечу. Быть может, удастся вытащить этого скромного покровителя на свет божий и узнать его в лицо. — Вы обязаны сообщить имя своего нанимателя. Он может иметь непосредственное отношение к делу.       Как Чонин ни старался, а тут сдержать себя не смог. Его губы дрогнули, и Хонджун это заметил. Чонин был уверен, что Мина прислал Крис. Если тот сейчас откроет следствию его имя…       — Обязан? — впервые за всё время Мин усмехнулся, и от этой хитрой ухмылки на тонких губах адвоката по спине Кима пробежал холодок. — Я свои обязанности знаю. Так же, как и права. Хорошо бы и вам знать свои, и для начала являться в строго оговоренное время, которое вы сами же и назначили. За халатное отношение к ведению дела и неуважение к члену коллегии адвокатов города особого подчинения Сеула я могу потребовать вашего отстранения и замены на более покладистого следователя. И поверьте, мое прошение будет тут же удовлетворено.       — Я веду это дело с самого начала… — Ким не выдержал и вспыхнул. Его щеки зарделись. Эмоции еще так явно проступали на его молодом лице. Ему не хватало стальных яиц и равнодушия бывалых акул юриспруденции. Он рвался в бой, но был беззащитен перед глухой стеной авторитета хладнокровных хищников глубин.       — И, видимо, уже подустали, — Мин раскрыл блокнот и щелкнул ручкой, собираясь делать пометки и вести свой собственный протокол допроса. Как он это делал всегда. — Приступайте, господин Ким. Мы все ждем с нетерпением.       На самом деле адвокат действительно обязан сообщить имя нанимателя в любом случае. Все заинтересованные лица должны быть так или иначе рассмотрены следствием. И Мин не собирался нарушать закон. Он не станет скрывать имя клиента от следователя. Он лишь пытался выполнить личную просьбу этого самого клиента и не раскрывать его личность в присутствии Чонина. Единственный, кто не должен был этого знать — это тихо сидящий за столом мальчик с лисьими глазами, внимательно слушавший взрослых, готовый выдержать всё, что судьба пошлет ему в испытание…

***

      Минхо резко затормозил у обочины, издалека завидев припаркованные байки Хёнджина и Ликса. Сами они сидели на земле у забора на заднем дворе полицейского управления. Допрос Чонина продлился до самого вечера. Чанбин еще не выходил из здания. А именно его ребята и ждали, чтобы узнать все новости из первых рук.       Бросив зизи рядом с красным Сузуки, Минхо бегом побежал к парням.       — А этот тут зачем? — взвился Феликс, наблюдая, как Минхо бежит к ним и машет руками.       — Не начинай, — устало вздохнул Хёнджин. — Давай не будем.       — Ну что? Какие новости? — задыхаясь от быстрого бега, Минхо упал на траву рядом с Хёнджином. Ему хотелось обнять, поддержать, сказать, что всё будет хорошо. Но ситуация такова, что, вполне возможно, ничего хорошего у них уже не будет.       — Нихуя, — закатил глаза Феликс. — Сидим весь день и ничего не знаем. Никто не выходил. Может, они его там сожрали уже, а мы ни сном, ни духом.       Хёнджин поёжился, будто от холода. Одна мысль о том, что Чонина могли пытать или бить, чтобы заставить говорить, приводила его в ужас. Чонин еще ребенок… Хёнджин готов был сам идти туда и всех сдавать, лишь бы не трогали младшего.       — Ты с работы? — пытаясь хоть как-то отвлечься от жутких мыслей, спросил Хёнджин. Он протянул руку и коснулся Минхо, убрав непослушную челку с его влажного от пота лба.       — Да, — Минхо кивнул. — Джисон меня отпустил сразу, как мы разобрались с заказами. Я за день не присел ни разу. Вот только сейчас.       Холодные пальцы Хёнджина касались так легко и нежно. Минхо хотел, чтобы они задержались подольше. Хотел схватить ладонь Хёнджина и прислонить к своей щеке. Сейчас не время и не место для щемящей, чуткой нежности. Но как сдержать себя, когда скучаешь всем сердцем и думаешь лишь об одном?       — Ты слишком много работаешь, — понизив голос до интимного шепота, произнес Хёнджин, словно хотел, чтобы никто, кроме Минхо, его не слышал. — Так нельзя.       — Я должен Хану, хочу быть ему полезным столько, сколько смогу, — Минхо улыбнулся, придвигаясь к Хёнджину ближе. — Может быть, завтра я уже буду в тюрьме.       — Минхо, ты ведь можешь уехать, — выпалил Хёнджин, и при этих словах сидящий рядом Феликс напрягся. Он думал об этом. В связи с последними событиями было бы логичным просто бросить всё и сбежать. Поддельный паспорт — и обойти запрет на выезд вполне возможно. Отчего Минхо не пользуется этим вариантом? Настолько туп или так сильно по уши в Хёнджина? Ответ очевиден.       Минхо рассмеялся и чмокнул Хёнджина в висок.       — Я не брошу тебя. Вас… Мы были вместе, вместе и сядем, если что…       — Какие жертвы, — процедил сквозь зубы Феликс. — Стоит ли.       Хёнджин лишь качал головой и прятал улыбку. Его сердце ныло, но в то же время ему было так хорошо. Тепло. Впервые в жизни он доверялся и доверял. Это сладкое, невообразимо чудесное чувство — открыться тому, кто не причинит тебе боли и всегда будет на твоей стороне. Минхо горячо дышал ему в ухо и тихо смеялся, не в силах скрыть свою радость от мимолетной близости. Теплым осенним вечером они сидели на траве так, словно ничего не случилось. Словно над ними не висит дамоклов меч правосудия.       В районе семи часов вечера из здания вышел Чанбин и медленно побрел к парковке. Феликс заметил его первым. Пихнув Хёнджина в бок, кивнул на идущего к ним офицера.       — Бинни! — Хёнджин вскочил. Кинулся к решетке, нервно вцепился в нее побелевшими костяшками пальцев.       Чанбин услышал его и вздрогнул, подняв глаза. Было в их глубине что-то, что напугало Хёнджина. Усталость, печаль, безысходность…       — Хёнджин? Я думал, вы ушли. Вы всё еще здесь? Идите домой. — Чанбин приблизился к забору, разминая затекшую шею.       — Бинни, — отчаянно тараторил Хёнджин, — скажи мне, что там? Как Чонин? Что было на допросе?       — Ты хоть в курсе насчет тайны следствия? — усмехнулся Чанбин, разглядывая жмущегося к решетке Хёнджина. Тот протягивал руки сквозь прутья, словно запертый в клетке зверь, просящий еду у случайного посетителя зоопарка.       — Ну хоть что-нибудь, Бинни, — слишком частое упоминание ласковой формы имени было таким явным, унизительным, что сердце Чанбина не выдерживало. — Не надо раскрывать тайны. Просто скажи, как он…       Чанбин вздохнул. Хёнджин нарвется, если будет тут сидеть каждый день и лезть на рожон. В неведении он легко натворит глупостей. Видно, что он на грани. Отчаяние захлестнуло его с головой, так сильно он переживал за младшего.       — Чонину наняли адвоката, — подойдя вплотную к решетке, прошептал Чанбин. Хёнджин слушал его, затаив дыхание. Чанбин воровато огляделся, словно боялся, что их услышат. — Адвокат — зверь. Разнес Хонджуна, как младенца. Всех в говно макнул, все утерлись. Это известный в узких кругах Мин Юнги — король сделок. Все судьи у него в кармане, присяжные молятся на него, а процессы с его участием гремят на всю страну. Чонин в надежных руках. Мин выбрал самую охуевшую линию защиты. Ким в шоке, а я даже не знаю, что и думать.       Чанбин умолк, задумчиво качая головой. Повисло молчание, которое спустя пару минут нарушил хриплый голос Ликса.       — Адвокат? Кто его нанял? И разве это не хорошо? Можно же считать, что это хорошо? — Феликс обвел взглядом собравшихся. Чанбин выглядел так, словно его палками били. Хёнджин смотрел с трудно скрываемой радостью.       — Это хорошо, Бинни? — надежда в голосе Хёнджина дрожала слабым огоньком свечи на холодном ветру реальности.       — Да как сказать, — хмыкнул Чанбин. — Чонин на голубом глазу и явно по указке Мина заявил под запись, что ничего не помнит. Шел, упал, очнулся — гипс. Ехал, словил пулю, проснулся в больнице. Всё. Кратковременная амнезия. Согласен взять на себя вину, но не помнит нихуя, от слова совсем. Друзей узнает, меня где-то видел, имя свое помнит. А вот что делал весь последний год, не знает. На все экспертизы согласен. Готов сотрудничать со следствием и выдать всё. Но только когда вспомнит. Хонджун в ярости. Мин строит свою защиту на основании доказанного факта последнего ограбления. Ведет к тому, что судить Чонина будут за последнее дело, на котором его взяли. Приплести его к остальным не получится. Мин не позволит. Нельзя доказать, что его не наняли, к примеру, перед самым последним налетом, и это дело реально для него не первое. Личности гонщиков не раскрыты, и если Чонин не сломается, то дело дрянь. В суде всё рассыплется. Мин заключит сделку максимально выгодную для Чонина. Он несовершеннолетний, и если Хонджун не сможет в течение месяца до суда выбить из Чонина признание, то всё. Судить будут по той схеме, которую выстроил Мин, а это сразу пиши пропало. Чонин пойдет отдельно, а не в группе. Так как группы нет, а предъявить ему укрывательство невозможно. Разве что медицинское освидетельствование докажет, что он лжет по поводу потери памяти. Но это очень сложно. Если Мин гнет эту линию, значит, уверен в ней. И освидетельствование они получат. Вот дьявол…       Чанбин вцепился в решетку, подавшись к Хёнджину. Его глаза пылали.       — Почему ты так нервничаешь? — Хёнджин переплел свои тонкие прохладные пальцы с пальцами Чанбина сквозь прутья решетки. — Я не совсем понимаю…       — Чонин отмазаться хочет, — прошипел Чанбин. — Чего тут непонятого? Мин ставит всё на зеро и выиграет, но при одном условии. Что следующий месяц здесь, в подвале, пацан не сломается. И не изменит свои показания, слив все усилия защиты в унитаз. Ты понимаешь, что это значит, Джинни? Что это значит для него? — Чанбин кивнул на здание управления за своей спиной. Чонин там пробудет вплоть до суда в полном распоряжении тех, кого только что умудрился наебать.       Хёнджин стоял, дрожа всем телом. Его сердце ухнуло вниз от страха и осознания.       — Только не говори, что у вас в отделе пытают людей…       Чанбин стиснул зубы. Хёнджин наивный парень. Смешно до колик.       — Хонджуна я знаю не так давно, — тяжело произнес Чанбин. — Но точно могу сказать: он не склонен к жестокости. Он не хотел применять крайние меры к мальчишке. Но ему нужно признание. А после сегодняшнего допроса очевидно, что игра идет в грязную. Ну это же чушь, что он вдруг резко всё забыл. Прокатит для дешевой мелодрамы и программы «Час суда». Но это просто смешно. Днем все следственные действия курирует Мин. Он отвечает за своего подзащитного. А ночью Чонин тут один, и ему не дадут покоя. Можешь быть уверен, Хонджун применит все средства для того, чтобы выбить из парня правду. Я не хочу в этом участвовать, но если он тут умрет, я не удивлюсь.       — Но ведь это незаконно! — выпалил Хёнджин.       — Вы, когда инкассаторов брали, думали о законе? — рявкнул Чанбин, уже не скрывая тот факт, что прямо подозревает Хёнджина и его друзей. — У Чонина месяц до суда, и адвокат, который камня на камне не оставит от обвинения, заставит присяжных плакать над судьбой сироты, брошенного в тюремные застенки. Мин выставит его жертвой, невинным ребенком, страдальцем за грехи всего человечества. Да его на руках вынесут из зала суда и отпустят восвояси. А у Хонджуна не так много средств дознания, не оставляющих явных следов на теле. Я категорически против пыток. Это бесчеловечно. Я, как смогу, буду возражать и в любом случае вмешаюсь. Но будем реалистами. Каждый борется за свое. Кто в итоге выиграет, мы очень скоро узнаем.       Чанбин отошел от решетки и, развернувшись, направился к своей машине.       — Чанбин, постой… — Хёнджин осекся на полуслове, когда офицер бросил на него долгий тяжелый взгляд.       — Иди домой, Джинни, — повторил он снова. — Чонин велел тебе передать, чтоб ты не смел сюда ходить и светиться. И я думаю, он прав. Твой младший уже не мальчик. Берет на себя до хуя. Посмотрим, вывезет ли. Как бы не надорвался.       Хёнджин стоял, потрясенный до глубины души. Чанбин всегда казался ему добрым в силу его особого отношения. Его жесткая сторона открылась впервые, и Хёнджин увидел не преданного ласкового пса, заглядывающего в глаза хозяина, а принципиального человека в погонах, который разрывался между тем, что ему претит, и тем, что необходимо. Реальность высветила самые жуткие стороны каждого, и Чанбин, как обычно, выбирал справедливость. Ему было больно видеть слезы дорогого сердцу человека, но солгать Хёнджину или скрыть от него пусть и неприглядную, но правду, Чанбин не смог. Сказал как есть, понимая, что делает больно, но не зная, как поступить иначе.       Тишина на вечерней улице была гнетущей, вязкой, как болото. Солнце медленно садилось за горизонт, покрывая бронзовым налетом водную гладь реки и бликующие окна многоэтажек.

***

      В тот последний вечер в больнице, когда Чонин впервые разговаривал с Мином, мужчина сразу обрисовал парню всё как есть.       — Ложь во спасение — сладкая сказка. Ты понимаешь, что берешь на себя, Чонин? Кого ты хочешь выгородить? Твои подельники, кто они?       — Друзья… любимые…       — Любимые? Или любимый?       — Я знаю, это смешно, господин Мин. Но я не смогу предать того, кого люблю, понимаете? Я не скажу в полиции ничего. Стройте защиту, как угодно. Я всё вытерплю, если не придется сдавать моих близких. Надо лгать — я солгу.       — Но придется лгать до самого конца. Не отступать. Поверить в эту ложь. Принять ее.       — Я же сказал. Я всё вытерплю.       — Ты должен быть готов к тому, что ярость выльется в насилие. Своим упорством ты навлечешь на себя только боль. Станешь молча вязать свои рубашки из крапивы? Не скажешь ни слова?       — Не скажу…       — Хорошо. Тогда ты должен знать, на что соглашаешься. Я расскажу тебе, что с тобой сделают, пока меня не будет рядом.       Чонин всё знал и был готов. Поэтому когда в камере посреди ночи вспыхнул яркий свет и его вытащили из постели, в чем был, он не удивился. Только сердце бешено забилось от страха перед физической болью, которая хоть и заглушает душевную, но слабее от этого не становится. В коридоре было тихо. Двое здоровых охранников вытащили парня из камеры и пинками погнали в отдельную комнату в соседнем блоке. Чонин падал и вставал, получая удары в основном по голове или спине ногами. При попытке закрыться руками его переставали бить, но с силой швыряли как куклу, в бессильной злобе обращаясь с ним, как с неживым бессловесным телом.       — В блоке А нет камер, — шипел охранник, высокий, на голову выше Чонина, парень с широким лицом и узкими щелочками глаз. — Будешь туда ходить, как на работу, до тех пор, пока не скажешь правду, маленький паршивец.       — В ночную смену, — хохотнул второй, пониже ростом, широкоплечий и совсем молодой вчерашний выпускник академии. — Вместо сна.       Он пихнул Чонина в плечо так сильно, что тот подался вперед и пролетел пару метров по инерции, прежде чем упасть на пол, ободрав колени и руки.       — Вставай, мразь…       Рывком дернув за волосы, Чонина поставили на ноги. Но только для того, чтобы начать швырять снова.       — Хватит, — из дальней комнаты в конце блока показался уже знакомый Чонину офицер Пак. Сонхва смотрел холодным взглядом, и от его бесстрастного голоса и выражения лица становилось не по себе. — Тащите его сюда. Я же велел быть осторожнее. Какого хрена вы расшумелись?       — Мы за ними год гонялись, — рявкнул высокий. Он схватил Чонина за локоть, едва не вывихнув ему руку. Рванул беспомощное тело на себя и встряхнул так, что у парня зазвенело в ушах. — Это ты мне скажи, какого черта я должен с ним миндальничать? Из-за того, что у него адвокат какая-то шишка? Да мне похуй.       Чонин почувствовал, как сильные руки отрывают его от земли, словно пушинку, поднимая в воздух за локоть. Боль в суставе прострелила так резко, что он не выдержал и закричал. Ему показалось, руку просто вырвали, и был удивлен, через секунду обнаружив, что она на месте. Он ведь точно слышал треск костей внутри собственного тела.       — Чего визжишь, свинка? — усмехнулся охранник. — Еще рано. Если сорвешь сейчас голос, то как же ты будешь пиздеть на допросе о том, что нихуя не помнишь? Ммм?       Охранники заржали почти одновременно. Их хриплый смех и голоса остались где-то на границе сознания. Чонин их почти не слушал. Его впихнули в странную комнату, в которой не было окон и какой-либо мебели, кроме высокого железного стола, похожего на хирургический. Тут были только Ким и Пак. И те двое, что привели сюда Чонина. На мгновение ему вся их с Мином затея показалась глупой. Еще ничего не случилось, а он уже в ужасе. И он знал, что будет дальше. Слишком мало методов, относительно бесследных для человеческого тела. На коже остается почти всё, и заживает не сразу. Но есть кое-что, что дает невыносимую боль от мышечных спазмов внутри тела, от этого иногда даже рвутся сухожилия, не в состоянии выдержать напряжение. Но на коже следы очень слабые. Особенно если знать, как правильно применить это простое и весьма эффективное оружие.       — Раздевайте и на стол его. — Спокойный голос офицера Пака резал тишину, как горячий нож сливочное масло.       — Вы что делаете? — Чонин попытался отпихнуть от себя охранников, которые тут же начали сдирать с него одежду. Разыгрывать удивление оказалось не так уж и сложно. Ему действительно было до ужаса неприятно и больно, когда его буквально за минуту раздели догола и потащили к железному столу. — Отпустите! Вы в своем уме?       — Инни, я хотел бы, чтобы мы с тобой всё решили по-хорошему, — Ким стоял, прислонившись к стене, и говорил, наблюдая, как обнаженный парень отбивается, пытаясь не дать уложить себя на холодный металлический стол. Но это ему не удается, так как силы явно не равны. — Поэтому просто хочу, чтобы ты сказал правду.       — Я пожалуюсь адвокату! Я вас всех засужу! Вы не можете… — Чонин дергался, отлично понимая, что это ему не поможет.       Его растянули на столе, зафиксировав руки и ноги. Сонхва спокойно ходил вокруг, цепляя металлические клеммы на пальцы ног и гениталии беспомощно лежащего перед ним человека.       — К сожалению, чтобы засудить кого-то, нужны доказательства, — усмехнулся Хонджун.       Его красивое лицо было уставшим. Он смотрел на совсем юного мальчика, которого пару недель назад собирался сломать одним щелчком пальцев, и удивлялся, с чего тот так упорствует. Другой на его месте давно бы уже сдался. А этот дрожит от страха, но молчит. Насколько веские у парня причины не сливать своих друзей и подельников?       Хонджун кивнул, и Сонхва щелкнул рубильником, пуская ток по телу привязанного к столу человека. Чонин вспомнил всё, что ему говорил Мин в тот вечер в палате. Что разряды тока похожи на тысячи ножей, одновременно впивающихся в тело. Ты не можешь кричать, не можешь двигаться, тебя трясет или сгибает в спазме безумного натяжения всех мышц, даже тех, о существовании которых ты не подозревал.       — Признаешься, расскажешь правду, и тебя никто не тронет, — Хонджун говорил медленно, нараспев. Его слова проникали в мозг, оставаясь на подкорке. — Эта боль еще не боль на самом деле. На сухую ток только скручивает тело, спазмирует до предела. Но стоит облить тебя водой, и мышцы начнут рваться. Хочешь попробовать?       Чонин не мог ему ответить. Его трясло так сильно, что он бился об стол хаотично, словно эпилептик. Его глаза закатились, а изо рта пошла пена. Но сознание потерять ему никто не дал. Впереди была вся ночь и целый месяц, в течение которого у следователей было достаточно времени, чтобы проявить свою фантазию…

***

      Через своего человека в управлении Крис достоверно знал, что Чонин сидит в одиночке и ни в чем не сознается. Спустя неделю после перевода в КПЗ он прошел медицинское освидетельствование и получил справку о том, что у него действительно присутствуют все признаки кратковременной амнезии. Крис знал, чей это почерк, и почему такие топорные методы однозначно сработают в суде. Каким-то непостижимым образом дело Чонина вел известный и очень дорогой адвокат, подступиться к которому обычным людям зачастую было невозможно. Как вышло, что Мин взялся за дело гонщиков, Крис не догадывался. Однако в сторону его самого не было даже намека ни от правоохранительных органов, ни от Хёнджина. Всё было так тихо и гладко, что Крис понемногу начинал напрягаться. Слишком тихо. Ведь так не бывает.       Его сердце успокоилось. Он достаточно быстро взял себя в руки, перестал бухать и загнал свои чувства поглубже, чтобы не тревожили. Не напоминали о сладком мальчике, которого он бросил на произвол судьбы, думая только о собственной шкуре. Странным образом совесть Криса не мучила. Он не считал себя обязанным решать проблемы другого человека. Тут никаких вопросов у него к самому себе не было. Была только дикая животная тоска по теплому юному телу в своей постели, всегда доступному, живому, любимому…       Днем Крис с головой уходил в дела, а ночью плохо спал, ощущая только холод и перевозбуждение. Мысль о том, чтобы скрасить свое одиночество и завести себе нового любовника, отчего-то не грела сердце, а вызывала тошноту. Крис не мог понять, что с ним. Почему его тянет блевать от попытки представить, как он просто сменит одно тело на другое.       До суда оставалось не так много времени. Крис решил для себя, что проследит за ходом дела, и при благополучном исходе перестанет об этом думать. Его отпустит, и он забудет Чонина, как малозначимую красивую игрушку, с которой было хорошо, но без него жизнь не остановилась. Крис хотел лишь спокойно спать по ночам. Как раньше. Он не думал о том, что как раньше никогда уже не будет. Его малыш ушел, забрав последние отблески огня в остывшем сердце. Лишив тепла, которое восполнить невозможно. Крис это чувствовал, но до конца не понимал…       Его подвалы были набиты деньгами. Сам он, словно дракон, спал на золоте на вершине одинокой горы. Но в его снах, тревожных, пугающих, были только прекрасные лисьи глаза. Немигающий взгляд человека, прогнать которого из своей жизни Крис мог, но из собственных снов — нет.       Хёнджин Чанбина не послушал. Так и продолжал крутиться возле участка, как привязанный. Подготовка к суду шла полным ходом. Мин гнал во весь опор, тщательно собирая коллегию присяжных. Он настоял на том, чтобы слушания были открытыми. Им нечего скрывать, а дело было резонансным. Надежды следствия на новый виток в деле таяли с каждым днем.       — Хонджун из него всю душу вытряс, всё беспонту. — Чанбин привалился спиной к решетке забора.       С другой стороны также спиной стоял Хёнджин.       — Ну и сволочи же вы. Зачем это всё? Для чего? Он не сознается, разве не ясно?       — Может, сознаешься сам? — хмыкнул Чанбин. — И всё закончится. Приходи, я оформлю признание по форме, как положено.       Хёнджин давно об этом думал. Чонин всё взял на себя, но ведь можно же это закончить одним махом. Просто прийти и рассказать. Дать им другого подозреваемого. Себя самого. И от Инни отстанут.       — Считаешь это целесообразным? — вздохнул Хёнджин. — Я думал об этом уже. И не раз.       — Напрасно, — покачал головой Чанбин. — Не о том думаешь, Джинни. Чонин — кремень. С этим не спорю. Но ты не видишь сути. Мин не зря это всё замутил. И не нужны им с Чонином твои жертвы. Ты только всё испортишь. Как думаешь, сколько дадут Чонину при нынешнем раскладе? Он ничего не сказал. Он один против системы. Бедный мученик в глазах общественности еще до суда. Шестнадцатилетний сиротка, да еще и башкой повредился, не помнит ничего. Кто его осудит? Мамаши, которых Мин набрал в присяжные? Смешно. По совокупности улик, да еще и не имея доказательств о принадлежности именно к группе гонщиков, других-то подозреваемых нет, Чонину светит интернат до совершеннолетия, а дальше — как бог на душу положит. Тут Мин, скорее всего, пойдет на сделку с судом, и нас ждет сюрприз. Не знаю, что ему назначат. Но это будет явно меньше, чем если ты сейчас придешь и во всем сознаешься. Его теория об амнезии сразу распадется. Ты не сделаешь ему лучше, а гарантировано потопишь, и сам пойдешь на дно. Об этом ты не думал?       — Зачем ты мне это говоришь? — после недолгого молчания прошептал Хёнджин. — Разве не в твоих интересах, чтобы я пришел и сдался?       Чанбин тяжело вздохнул, откинувшись на холодную решетку. Высоко над головой шумели тяжелые кроны деревьев, уже понемногу сбрасывая листву на остывающую землю. Конец сентября. От пылающего лета почти ничего не осталось. Ледяное дыхание зимы медленно, но верно окутывает город.       — Я давно понял, что это вы: ты, Ликси, Инни и тот японский гонщик, Ли, — тихо произнес Чанбин. — Хонджун это тоже понимает. Все, в общем-то, в курсе. Только доказательств нет. Я даже догадываюсь, на кого вы всё это время работали. То, что Чонина подстрелили — это вам просто не повезло. Так бы и дальше грабили.       — Свалить мы собирались, — Хёнджин сплюнул. — Это было бы наше последнее дело. Но не судьба.       — Сваливайте сейчас, что вам мешает?       — Я младшего не брошу, — Хёнджин замотал головой. — Сядет — буду к нему ходить. Не оставлю.       Чанбин улыбнулся. Он разглядывал Хёнджина вполоборота через прутья решетки, и на сердце теплело само собой.       — Глупые мальчишки… так по глупости ломаются судьбы, Джинни. Ты бы лучше поберег себя. Жизнь долгая. Никогда не знаешь, как повернется…

***

      Третьего октября в здании Центрального районного суда Сеула набилось столько народу, что яблоку было негде упасть. В последние две недели все новостные ленты были забиты сообщениями о предстоящем судебном разбирательстве. Неизвестного юного гонщика никто не видел. Но каждый хотел посмотреть своими глазами и составить собственное мнение. Возможно ли, что вчерашний подросток является членом знаменитой банды, или это происки полиции, не сумевшей поймать настоящих преступников?       Минхо продирался сквозь толпу, прокладывая дорогу идущему следом Хёнджину. На самой верхотуре, на галерке уже маячил Феликс, с раннего утра занявший им места и уже порядком задолбавшийся отбиваться от всё пребывающей толпы.       — Ну, где вы ходите, — прошипел он, как только Минхо с Хёнджином, наконец, добрались до своих мест.       — На проспекте пробка, — нервно улыбнулся Хёнджин, присаживаясь рядом. — Ехали по отбойнику.       — Похоже, это всё сюда. Народу тьма, — примостившийся рядышком Минхо кивнул вниз, в общий зал. Народ всё шел и шел без остановки. Люди рассаживались по местам, словно перед премьерой спектакля.       Толпа гудела, как растревоженный улей. От этого назойливого звука становилось не по себе.       — Может, и Крис где-то здесь, среди людей? — задумчиво протянул Минхо. — Навряд ли его обнаружат. Он мог бы прийти.       — У Криса сегодня день рождения, — фыркнул Феликс. — Наверняка прием закатил такой, что дым коромыслом. Ему не до нас. Он уже и не помнит, как Чонина зовут. Будет он еще по судам таскаться. Держи карман шире.       Какое странное совпадение. Минхо сидел, прижимаясь к Хёнджину бедром, и думал о том, как судьба играет нами, постоянно ставя перед выбором. И мы, как в саду расходящихся тропок, должны выбирать не только путь, но и последствия, ибо каждая тропинка изменяет нашу жизнь, и каждый выбор вносит свою лепту.       Внизу засуетились люди, расступаясь перед прибывшим конвоем. Впереди шел худощавый мужчина в черном костюме и белой рубашке. Его черные как смоль волосы были зачесаны назад, лицо не выражало ничего, но глаза горели. Готовый к бою, а главное, к победе, Мин проследовал к своему месту.       — Адвокат, — шепнул Хёнджин, наклонившись к уху Минхо.       Но тот уже и так это понял. За всё время они видели неизвестного, но такого знаменитого защитника только мельком, издалека. И вот теперь могли разглядеть как следует.       Следом за адвокатом конвой из четырех полицейских сопроводил в зал подозреваемого. При появлении Чонина все в зале притихли. Гул умолк, словно одним движением кто-то выключил громкость. В звенящей тишине было слышно, как звякают наручники на запястьях парня.       Хёнджин подался вперед, к перилам, и едва не перегнулся через них. Феликс не выдержал и тоже подвинулся ближе. Они оба не видели Чонина чуть больше месяца. С того дня, как его увезли из больницы. В робе, как и положено заключенному, шел высокий красивый мальчик с чистым бледным лицом. Его юный возраст так сильно бросался в глаза, что у многих невольно навернулись слезы. Когда судят матерых уголовников — это одно, а когда вот таких подростков, вчерашних детей — это совсем другое.       Хёнджин, затаив дыхание, уставился на младшего, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать. Чонин ощутимо похудел. Его красивые густые волосы были коротко острижены под машинку. На бескровном бледном лице залегли тени усталости, заломы боли под глазами и у рта. Но его глаза пылали так же, как у Мина. Эти двое что-то знали и не собирались сдаваться. Полпути уже пройдено. Остался последний рывок. За месяц, что Хёнджин не видел друга, Чонин неуловимо и существенно изменился. От былого милого влюбленного мальчика не осталось и следа. На юном лице горел жесткий осмысленный взгляд. Случившееся не сломило парня, а сделало только сильнее. Взросление приходит, ступая тяжкой поступью бесценного опыта боли и потерь. Так закаляется сердце. Главное — не ожесточить его в долгой борьбе. Это намного труднее, чем нарастить броню и выстоять пред целым морем бед.       — Иди сюда, — Минхо погладил Хёнджина по спине, притянул к себе, усаживая рядом. — Не нервничай.       Тишину и тихий шепот в зале нарушил резкий стук распахнутых массивных дверей и голос охранника, рявкнувшего «Встать. Суд идет» так, что все невольно подорвались с насиженных мест.

***

      Адвокат Мин не даром ел свой хлеб. Судебное заседание и беспрецедентное решение по громкому делу гонщиков наделало много шуму, надолго заняв СМИ и многочисленных блогеров-писак. Люди еще долго чесали языками, обсуждая этот феерический процесс, итогом которого стало заключение сделки по суду с Минобороны Южной Кореи. Чонин изъявил желание подписать контракт на пять лет и отбыть сперва в исправительный лагерь для военнослужащих, а спустя два года, по достижении восемнадцати лет, на разделительную линию в погранвойска. Таким образом, Мину удалось убить двух зайцев одним выстрелом. Сохранить юношу для общества, не отдав в лапы тюрьмы и возможного последующего криминального пути, и при этом назначить наказание, а не просто выпустить в неизвестность. Из одной системы в другую — казалось бы, странная сделка, если не знать подоплеки. Чонин — сирота, всю жизнь в казенном доме. Но лучше армия, чем тюрьма. Так думал он сам, и судья был с ним согласен. Доказательства полиции были полностью разбиты Мином в суде. Дело не закрыли. Расследование и поиск подозреваемых продолжился. Однако Чонин уже был вне досягаемости полицейских, поскольку теперь его прибрала к рукам армия, покинуть которую, честно отслужив и отбыв свой срок, парень сможет только спустя пять лет.       Такой неожиданный, но эффектный приговор был встречен овациями в зале. Заседание длилось пять часов. Суд трижды удалялся на перерыв. Присяжные уходили для обсуждений в отдельное помещение, но свой вердикт вынесли достаточно быстро. Практически все проявили к мальчику снисхождение, и решение о том, чтобы дать ему шанс построить иначе свою жизнь, далось легко.       Когда Чонина выводили из зала уже под вечер, после долгих нудных обсуждений с представителем Минобороны по поводу перевода в исправительный лагерь на окраине столицы, он поднял взгляд и посмотрел на верхние ряды, где у самых перил, словно птички на ветке, сгруппировались его друзья. Хёнджин и Феликс, заметив, что Чонин смотрит, сразу замахали ему осторожно, одними ладошками. Минхо маячил позади Хёнджина, придерживая своего парня, чтоб не гнулся через перила и не вылезал за ограждение.       Чонин хотел бы поговорить. А лучше обняться. Но понимал, что в ближайшие годы это уже не будет возможным. Он выиграл битву за жизнь, но остаться с друзьями не мог. Его дорога пролегала теперь совсем иначе, и он ступал на нее, полностью готовый к новой жизни. Армия открывала ему двери к законному образованию и карьере. Быть может, в будущем он смог бы стать простым рабочим и жить тихо. Вернуться на район. Открыть свой маленький бизнес, как Хан или Ким. И купить байк. Не такой крутой, как прежде, но быстрый. Ведь, по сути, не так важно, на чем ты едешь, куда важнее свобода и ветер в волосах. Дорога, убегающая вдаль, сулящая радости и печали. Через пять лет ему будет всего двадцать один. Всё еще впереди. Любовь занозой в сердце останется с ним, но благодарность за то, что Крис помог ему хотя бы адвокатом, грела душу.       Медленно двигаясь к дверям, Чонин смотрел на друзей и улыбался. В последний момент он поднял руку и помахал. Увидимся. Жест прощания и надежды…

***

      На террасе в квартире Хёнджина они давно не сидели. Начало октября, уже достаточно прохладно. Кутаясь в куртки, с чашками горячего чая вместо баночки пивка, Минхо и Хёнджин сидели на диване, спрятав ноги под пледом.       — Ему там будет плохо, — никак не мог успокоиться Хёнджин. — Но всё же лучше, чем в тюрьме. Я, с одной стороны, рад, что всё так закончилось. А с другой…       — Расследование продолжается, — вздохнул Минхо. — Дело не закрыто. Из Чонина ничего выбить не удалось, но еще не вечер. Полиция свое дело знает. И за нами, скорее всего, придут.       В воздухе пахло грозой. Лучик солнца, мелькнувший среди туч, не мог разогнать надвигающуюся бурю.       — Я знаю, думал уже об этом, — Хёнджин поставил остывшую чашку на столик у дивана и откинулся на мягкую спинку. — Придется уехать. Но прежде я хочу забрать деньги у Криса. Столько, сколько смогу унести.       — Последний налет? — Минхо хмыкнул. — Я в деле. А что потом?       — Разбегаемся…— Хёнджин задумчиво смотрел в темное ночное небо высоко над их головами.       Минхо продвинулся ближе, обнял, прижался всем телом.       — Куда ты собрался бежать, глупый кролик? — поцеловав Хёнджина в ушко, прошептал он. — Тебе от меня не уйти. Даже не думай об этом. Я говорил с Ханом, документы нам сделают на днях. С этим проблем не будет. А потом мы уедем в Японию. Я заберу тебя с собой. И мы всегда будем вместе.       Последний месяц напряженного ожидания и стресса дался Хёнджину нелегко. Он плохо спал и много думал. Минхо был рядом и не оставлял ни на минуту. Всё время поддерживал. Они много разговаривали, но не строили планов, ведь впереди вполне реально маячила тюрьма. А теперь, быть может, у них появился шанс проскочить по краю и выехать на свободную дорогу. Прямо к горизонту.       Хёнджин прикрыл глаза, ощущая теплые губы Минхо на своей шее. Тот целовал и шептал, что они никогда не расстанутся. И это было именно то, что хотелось слышать.

***

      — Последнее дело? Отлично. Я с вами, — Феликс немного нервничал.       Хёнджин крайне редко приходил к нему на квартиру. А тут, спустя два дня после суда над Чонином, пришел один, чтобы поговорить.       В небольшой гостиной они сидели вдвоем на диване, как в старые добрые времена, когда они много времени проводили вместе. Чонин всегда засыпал раньше, оставляя своих хёнов наедине за долгими ночными разговорами. С тех пор, как в их компании появился Минхо, Феликс почти забыл о том, каково это — сидеть с Хёнджином рядом и полностью владеть его вниманием.       — Да, — Хёнджин улыбнулся, но эта улыбка была полна боли. — Возьмем его офис завтра, ближе к ночи. Разгромим, заберем денег столько, сколько сможем унести, и уедем.       — Я за. — Феликс радостно сцепил пальцы в замок, весь сжался, сдвинув колени. Его сердце прыгало от радости. Ему хотелось бежать за Хёнджином куда угодно, лишь бы тот позвал.       — Ты сможешь купить себе дом, как ты и хотел, — произнес Хёнджин. — Уехать на Филиппины или в Австралию. Тебе ведь нравилась эта идея.       — Да, — Феликс кивнул. — Знаешь, я бы даже в Новую Зеландию махнул. Ты как? Насекомых не боишься? — Он рассмеялся, но, заметив грустное лицо Хёнджина, перестал. — Хотя, наверное огромные пауки не особо приятны, ты прав…       Если бы дело было только в пауках…       — После налета мы с Минхо уедем, — Хёнджин запнулся. Он не хотел говорить куда. Ведь и сам еще толком не знал. — А ты сможешь тоже уехать, куда захочешь. Новая Зеландия — отличный вариант.       Феликс перестал улыбаться. Его милое лицо в миг стало серьезным, жестким.       — Решил кинуть меня? Свалить с этим мудилой, которого едва знаешь, просто потому, что он тебе вставляет?       — Ликси… перестань, — Хёнджин поморщился.       — Не нравится правда? — Феликс усмехнулся. Хёнджин прекрасно видел, что за всей этой грубостью скрывается боль, и его разрывало от того, что он не может избавить друга от этой боли. — Минхо не друг тебе. Вы просто трахаетесь. Из-за этого ты хочешь предать нашу дружбу?       — Я не хочу никого предавать, — Хёнджин мягко повел плечами. — Я ведь говорил, что мы с тобой всегда будем друзьями. Просто здесь наши пути расходятся. У каждого своя жизнь. У Чонина свой путь, ему будет трудно, но он всё сможет вынести сам, без нашей помощи. Он уже сильный и взрослый. У меня свой. Я встретил человека, которому могу доверять, как себе. Минхо — это не про секс, если тебя это так волнует. А про доверие и близость. Он мой. Понимаешь, о чем я?       Феликс понимал. Как никто другой. Он это видел и знал. Хёнджин для него был открытой книгой, которую так приятно читать вновь и вновь. Любимой ламповой историей детства.       — А как же я? — Феликс медленно подался вперед и буквально пополз к Хёнджину. Диван, на котором они сидели, был совсем небольшим. В считанные секунды они оказались так близко, что их дыхание слилось в одно. — Мы ведь не хотели расставаться. Разве ты забыл? Скажи, что это сиюминутное решение. Что это Минхо настоял на том, чтобы ты оставил меня…       — Я тебе не нужен. — Хёнджин обнял друга и позволил обнять себя. Феликс прижался к нему всем телом, спрятал лицо у Хёнджина на груди и вцепился в его мягкую теплую кофту. — Цепляясь за меня, ты не даешь себе выбора, — зашептал Хёнджин. Он гладил Феликса по волосам, словно ребенка. — Отпусти. Тебе сразу станет легче. Просто попробуй.       — Не бросай меня. Я просто хочу быть рядом. Просто позволь…— Другой бы давно дал волю слезам. Но Феликс лишь глухо шептал, давая другу последний шанс одуматься. Не совершать роковой для них обоих ошибки.       — Не нужно, — Хёнджин задыхался. В отличие от достаточно спокойного Ликса, он уже был готов разрыдаться. Эмоции душили его. — Перестань. Сколько можно унижаться и чего-то ждать? Ты достоин того, чтобы кто-то выбрал именно тебя и остался с тобой по своей воле…       Феликс усмехнулся. Хёнджин дрожал. Был нервным и тревожным. Даже расстаться не может спокойно. Вот же тряпка. От него так сладко пахло одеколоном с ароматом дыни. Свежим, но в тоже время приторным. Феликс хотел бы устроить скандал с дракой и руганью. Бить посуду и ломать мебель. А после завалить Хёнджина и помириться с ним, утопая в безумном, волнующем запахе его тела. Но знал, что ничего подобного не случится. Хёнджин не открыл ему Америку. Феликс давно понимал, что всё рассыпается. И у каждого из них троих своя дорога. Но отпускать не собирался. Пусть всё летит к чертям, и их дружба, раз уж на то пошло. Но Хёнджин не уедет в светлое будущее с этим своим придурошным Минхо.       — Мне хотелось бы, чтобы со мной остался ты. По моей воле, — Феликс вздохнул и отодвинулся от Хёнджина. Его близость совсем не помогала здраво мыслить. А сейчас ясная голова была нужна ему как никогда. — Давай лучше обсудим детали завтрашнего дела. А личные вопросы уж как-нибудь разрулим.       Хёнджин кивнул, незаметно смахивая непрошеные слезы. Он ненавидел делать больно тем, кто ему дорог. Феликс его друг, и это не изменится.

***

Ты смеёшься так звонко над тем, что остался один Дождь хлестал по щекам, бил ветер стёкла витрин А я слышал, как внутри тебя бился хрусталь Пожалуйста, перестань, пожалуйста, перестань…