Сломанные

Если бы кто-то спросил, какой ты на вкус, то ты бы послал этого человека нахуй, но подумал, что ты как старый-добрый, но до ужаса горький, американо. Возможно, потому что ты только что его пил, а возможно, потому что ты на семьдесят процентов состоял из из этой горькой жижи вместо воды. Кофе впиталось в кожу вместе с привычкой засиживаться допоздна в совсем крохотной каморке тогда еще чужого офиса. Теперь весь этаж здания принадлежит вам и поганые тусклые лампы заменены на яркие, а на твоем столе стоит еще и локальная, теплого освещения. От очков это тебя, правда, не спасло. Хромаешь за добавкой к огромной навороченной кофемашине — Боннет постарался, конечно, кто же еще — в офисе никого нет, все давно разошлись по домам, чему ты крайне рад, видеть ты никого не хочешь. Льешь себе приятно горький американо. Опять. — Ты с молоком пить умеешь? — Вздрагиваешь. Шаги Сприггса единственные, которые ты не слышишь — Или это принципиальная позиция? Кофе темный, как твоя душа? Хмыкаешь, но улыбку прячешь. То, что вы трахаетесь, ничего не значит, особенно то, что ты станешь доверять ему свои эмоции. — Что ты ту делаешь в… — Заглядываешь в телефон — Почти одиннадцать, какого хера ты все еще тут? — Твоего, — Люциус пошло улыбается и облизывает губы, мурлыкая, пытается прижать тебя к столу и поцеловать в шею. Хватаешь его за руки оставляя на расстоянии шага. — Нет. Никакого секса на рабочем месте. Мы уже говорили об этом, — Люциус никогда не обращается к тебе просто так. Если он хочет с тобой, значит у него очередной приступ хуйни, которую ты никак не можешь разгадать. В какой-то момент Люциус пропал с радаров, не появлялся на работе больше трех месяцев и вернулся совсем на себя не похожий. Вы все стали на себя непохожими. Обломками. Калеками. Ты до сих пор не можешь смотреть на себя. Но Люциус изменился сильнее всех и ты опасаешься, что знаешь по крайней мере одну причину этих изменений. Сходится не все, но слишком многое, чтобы думать, что ты не прав. Ладно, сейчас это не важно, сейчас нужно дать Люцу то, что он просит. — Машину ведешь ты. Стоит вам выйти на улицу, как он прижимает тебя к стене и смазано целует. — Теперь мы… — язык проходится по ласточке на шее, ты еле сдерживаешь стон. Сука. Знает же, насколько это чувствительное место, — …Не на рабочем месте. — Люциус… — рычишь, но не отталкиваешь. Боишься. Ты не хочешь сделать ему больно, не хочешь, чтобы он подумал, что ты отказываешь. — Понял-понял. Ко мне? — К тебе, — вы всегда у него, непонятно даже, зачем спрашивает. Открываться настолько, чтобы дать кому-то увидеть свой дом, ты не готов и наврятли будешь хоть когда-нибудь. Едите в тишине, Люц даже не включает музыку, как делает обычно, только нервно отстукивает ритм по рулю, а ты устало наблюдаешь за ним сквозь ресницы положив голову на стекло. Яркие огни вывесок, фонарей и светофоров отражаются на лице Люциуса. Красный. Зловеще, аккомпанирует твоим ощущения. В квартире свет тоже красный из-за вывески секс-шопа напротив окон. Ты много раз пытался придумать шутку по этому поводу, но каждый раз это оказывалось недостаточно смешным чтобы портить момент во время минета или еще чего-нибудь настолько же приятного. Заходишь в ванну, чтобы помыть руки и замираешь. Огромная, блять, трещина от удара кулаком, расползлась паутиной чуть выше чем твои глаза. На уровне лица Люциуса. Выдыхаешь. Делаешь вид, что ничего такого в этом блять нет (нетнетнет) и идешь в спальню. В конце концов вы просто трахаетесь, ты не его врач, к которому он, очевидно, не ходит. Гаденький голосок в голове напоминает, что ты тоже. Но ты все равно подмечаешь в мусорке осколки его любимой кружки. И следы от высохших слез на подушке, когда прижимаешь его к кровати. — Я же просил не лезть в кровать в рабочих брюках, — Люц морщиться. Игнорируешь и кусаешь его ключицу. Следов не останется. Метки — табу для вас обоих. Вы не принадлежите друг другу. Целуетесь, лениво кусаясь, Люциус царапает твою спину, задрав черную рубашку. Значит, все пять белых кончились. Ты снова приперся в офис в выходной. Черт. — Как ты хочешь? — со скрытой нежностью гладишь по волосам, он откидывает голову и ты лижешь беззащитное горло. — Оттрахай меня так, чтобы я забыл. Ты не спрашиваешь, о чем он хочет забыть, он не спрашивает, почему ты не раздеваешься. Идилия. — Дай руку. Не эту, правую. Целуешь костяшки, слизываешь застывшую кровь и трешься об ладонь щекой. Люц молчит. Ты тоже. Раздеваешь его догола и долго гладишь кончиками пальцев, пока его плечи не начинают дрожать, а комната не наполняется запахом соли. Или тебе только кажется? Он же не море, чтобы пахнуть так. Проводишь носом по загривку, ложишься рядом и прижимаешь Люциуса к груди. Он сворачивается в клубок и ты уверен, что запах моря тебе не кажется. Ты не специально. Ты вообще планировал, что поласкаешь его и ему станет легче, что он забудется и сможет уснуть без кошмаров, что не будет плакать. Хотя бы не из-за тебя. Но может это и к лучшему, Люц и так пихает все свои чувства в задницу, прячется за улыбкой и когда ему невыносимо больно трахается с тем, кто точно не спросит, что произошло. Он поворачивается и утыкается носом тебе в грудь. Шмурыгает и залезает сверху, на бедра. Глаза все еще на мокром месте, следы слез блестят жемчужинами. Смотрите друг на друга. В его взгляде читается, что он хочет умолять тебя остаться. Прикусываешь губу, чтобы не спрашивать. Ты хочешь, чтобы он плакал только от удовольствия. — Ты трахать меня собираешься? — Нет, — гладишь его мягкие бедра большими пальцами — Пойдем. Научишь меня пить кофе, как твоя душа, — обнимаешь его и вы встаете с кровати. Он отшагивает назад неохотно, словно хочет навечно остаться прижатым к твоей груди. — Не знал, что ты любишь молоко. Фыркаешь и щуришься. — Не обольщайся, ты, как минимум, капучино. На кухне чисто. Как и везде. Слишком чисто для такой творческой натуры, как Люциус. Прежний Люциус. Нынешний гладит даже шейные платки и вытирает пыль, кажется, каждый день. Творческой натурой он быть, конечно, не перестал, но нечто, что потушило веселье и беззаботность в его глазах, коснулось искры веселого хаоса. Теперь хаос в голове злой и уничтожающий душу. Вы ждете, когда поднимется пена в турке с кофе. Люциус нервно притопывает и расчесывает короткими обгрызанными ногтями предплечья. Проводишь пальцами по тыльной стороне его ладони, грубовато сжимаешь запястье, останавливая членовредительство. Но ничего не говоришь. — Теперь… Теперь нужно взбить молоко, — прячет глаза, тебе хочется взять его за подбородок и притянуть к себе для поцелуя, но это не то, что сейчас нужно. Не когда он почти напуган — Это я делаю лучше, чем варю кофе. — Мы бы были хорошей командой за барной стойкой. Я отвечаю за кофе, а ты за молоко. Смеется, и ты не сразу замечаешь, что он сплел ваши пальцы. — Я еще и узоры умею делать. Ухмыляешься, скрывая улыбку. — К черту компанию, нам нужно открыть кофейню. — Ага. С Блэкджеком и шлюхами. — В этом я получше чем в молоке разбираюсь. Люциус окидывает тебя взглядом. — Что насчет бара? Что-нибудь классическое, тебе бы пошло с твоей любовью к костюмам и галстукам. У тебя кинк на асфиксию, что ты себя так ими душишь? Кинк у тебя действительно есть, но ты подозреваешь, что это нихрена не здоровая хуйня, как и в целом весь твой мазохизм, который ты старательно скрываешь. Люциус притягивает к губам ваши руки и оставляет поцелуй на твоих костяшках. Смотрит из-под ресниц своими карими глазами, словно говорит что-то на языке, который ты не можешь понять. Отводишь взгляд. — Показывай давай, что ты там шаманишь обычно. Люц хмыкает и выдвигает высокий шкафчик из-под столешницы. Бутылки. Много бутылок. — Не знал, что вы бытовой алкоголик, мистер Сприггс. — Это сиропы, — краснеет от стыда, не от смущения. Добавляет совсем тихо — Бар в другом шкафу. «Шкафу побольше» — думается тебе. Ты мог бы показать ему коктейли, мог бы устроить шоу, вы бы напились и непременно бы потрахались. Но это не то что ему нужно. «А что нужно тебе?» Заткнись, тупой внутренний голос. Тебе нужно прижать его так крепко, чтобы он наконец-то перестал шарахаться, почувствовав себя в безопасности. — Эй, ты в порядке? — Люциус машет рукой перед твоим лицом — Меня конечно называли ведьмой, но в гипноз я еще никого не вводил. Ты пару минут в пустоту пялился. Мотаешь головой, надеясь сбросить мысли. Они, ожидаемо, никуда не сбрасываются. Тебе страшно от того, что ты чувствуешь. Бежишь от себя, от ощущений, но они догоняют и ударяют в голову пулей, которая прошла мимо виска в прошлый раз. — В порядке. Давай уже займемся чертовым кофе. — КОФЕ! — Ты забыл включить под ним газ, успокойся. Люциус обиженно сопит, сложив руки на груди. Непонятно, чего хочется больше, подколоть его снова или потискать за щеки. Включаешь конфорку под туркой и нагло, по-хозяйски, лезешь в холодильник. В холодильнике обнаруживается почти доеденный огромный торт, — панчо с вишней, если верить надписи на этикетке — бутылка молока и взбитые сливки. — Питаешься исключительно сладким? Ты что, бабочка? — Ага. Ночная. Переглядываетесь. Люциус нервно то ли икает, то ли хихикает, и спешно прикрывает рот рукой. Улыбаешься. — Не похож. Молча пялитесь друг на дуга. Господи, что происходит? — А ты не похож на человека, который в этом разбирается. Вы лжете? Ты не знаешь. Отмираете, пряча глаза. Ты снимаешь турку с огня, благо успел и вам не придется оттирать кофе от плиты, ставишь её на плетеную подставку; Люц льет молоко в чашку и отправляет греться в микроволновку. И это… Уютно. Вы иногда сталкиваетесь бедрами и плечами, но это не вызывает раздражения, только незнакомое чувство тепла под ребрами, словно ты выпил стакан виски, но во рту остался вкус карамели. Жужжит капучинатор. Ты в труху нарезаешь шоколад, потому что терки у Люциуса нет. Горький. Пачку до этой ночи не открывали, нахера вообще Люц его купил, если не ест? — Потеснись, мне нужно достать стакан. — А кружки куда дел? — Разбил, — ты не видишь, но готов поспорить, что Люциус закусил губу — Случайно. Сушилку уронил. Одна осталась. И добавляет из вредности: — Моя любимая. Тебе не дам. Молчишь. Тебе не нравится эта шутка. Люциус отбирает у тебя стакан для виски и льет на стенки сироп, пахнущий жженым тростниковым сахаром. На этикетке, правда, значится, ром. Накатывают неприятные воспоминания, но ты представляешь, как запихиваешь свои пальцы, поглубже в задницу Люциуса и тебя отпускает. Это стало привычкой, представлять Люциуса чтобы успокоиться. Вместо чёток его тело, вместо мантр его стоны. «Ты не староват для озабоченности?» Лениво отмахиваешься от внутреннего комментатора. Как будто ты блять не знаешь, сколько тебе лет. Что Люц в тебе нашел вообще? Иллюзию того, что тебе плевать, и секс в котором можно забыться, должно быть. — Осталось добавить только мускатный орех, а ты закрываешь ящик с ним своей задницей. — Мускатный орех? Я слишком старый для таких поз. — Корица там же, двигайся. Первым делом слизываешь шапочку из сливок, чтобы они не стекли в кофе сделав его еще более сладким. Удивительно, но с горьким шоколадом это не так отвратительно, как ты ожидал. Даже немного вкусно. Набираешь в рот глоток молока с кофе и недолго держишь, чтобы прочувствовать вкус. Приятно, хоть и сладковато, отдает миндалем и корицей. Стоите с кружками около окна. Вид открывается потрясающий, на кирпичную стену в ярко-красном освещении. Квартиры здесь должны быть дешевле некуда, хреновый райончик. Затягиваешься сигаретой и делаешь глоток кофе, Люциус зеркалит твое движение. Ты, обычно, не куришь, но рядом с ним это… Так, хватит. Тебе достаточно дерьма в жизни, чтобы тащить в неё новую одержимость. «Ты больше не тот, кем был раньше» шепчет поганый внутренний голос. Словно этот факт что-то изменит. Словно вы не два идиота, которые ищут утешения друг в друге, потому что все остальные слишком нормальные. — Как тебе кофе? — Люциус снова подносит сигарету к губам. Слизываешь со своих остатки сливок. Ты раньше не особо обращал внимания на вкус Люциуса, но теперь язык зудит от желания понять, насколько он мягкий. У тебя сегодня оральная фиксация. На поцелуях. На вкусе. — А что, хочешь попробовать? — А что, если хочу? — Люциус щурится, тушит сигарету в импровизированной пепельнице, раньше бывшей банкой из-под джема. Улыбается криво, словно это дается ему с трудом, в красном свете выглядит зловеще. Но тебя пугает не это. Люциус выглядит окончательно сломленным, будто сейчас, в очередной раз прячась за флиртом, он топчется на остатках собственного рассудка. Что ещё немного и он вздернется на одном из своих цветастых шейных платков. И ты не выдерживаешь. Отставляешь кружку, кидаешь сигарету в пепельницу и делаешь шаг к Люциусу. Берешь его руку в свою, заглядываешь в глаза, ища в них ответы, но там только боль. Выдыхаешь. И наконец делаешь то, что не должен. — Люц. Что с тобой? — Я… — Только не говори, что ты в порядке. Нихуя ты блять не в порядке. — Неужели я настолько плохо выгляжу, что даже Израэль Хэндc забеспокоился? Взрыкиваешь. Хочешь взять этого идиота за плечи и трясти, трясти, трясти, пока из него не посыпятся слова, пока он не отпустит себя, пока он хотя бы не врежет тебе. Что угодно, лишь бы достать из него всю эту боль. — Ты выглядишь так, как будто внутри тебя труп, Люциус Сприггс. — И теперь ты хочешь узнать, как эффективнее добить остальное? — хохотнул Люц. — Я хочу понять, какого хуя с тобой произошло, что ты так изменился… — «…Что трахаешься со мной», заканчиваешь в голове. — Не делай вид, что ты блять не знаешь! — Люц начинает кричать, словно в нем кто-то дергает тумблер. — А схуяли я должен знать! Я что по твоему, экстрасенс?! Или мысли читать умею?! — в стену колотят соседи. — Если бы ты захотел, то залез бы в мое личное дело! Зная тебя ты мог бы даже в ментовку залезть, чтобы узнать всё! И ты так и сделал, но ты хочешь унизить меня, заставить рассказать все это вслух! — Но я нихуя не знаю! — Ты, старик с комплексами, который не способен взять свои яйца в кулак и рассказать мне про то что он калека вот уже три месяца, потому что ссыться от страха быть покинутым, не смей мне лгать! — Его кружка летит на пол, по ламинату растекаются кофейно-молочные узоры. И все стихает. Он тяжело дышит, его плечи поднимаются и опускаются быстро, в такт бешенному биению твоего сердца. Он… Знал? Как долго? — Убирайся… — шепчет Люциус. — Ты разбил, ты и убирай. Люц нервно хихикает и икает. — Неужели совсем не задел? Пожимаешь плечами. — Аккуратно, на осколки не наступи, это у меня в два раза меньше шанс пораниться. (!) — Иззи… — Что Иззи? Я не знаю где у тебя веник. Если хочешь помощи, то показывай. Люциус делает шаг вперед и обнимает тебя утыкаясь носом в шею. Слышишь всхлип и чувствуешь, как его трясет. Руки замирают над его спиной. Ты не умеешь успокаивать, даже когда хотел не получалось. Слишком грубый, слишком ядовитый, едкий… Опускаешь руки на спину и гладишь. Дышишь на счет, вспоминая, как успокаивал Эда от панических атак, может и тут сработает. Через несколько минут этой позы, тебе становится слишком трудно стоять и ты похлопываешь Люца по плечу. — Давай-ка переместимся на диван и там ты мне всё расскажешь. Люциус больше не притворяется. Его лицо отражает весь тот ужас, что он засовывал в себя. Сейчас он сидит прижав ноги к груди и обнимая их руками, словно стараясь стать меньше, с его ростом это могло бы смотреться забавно, если бы не казалось таким печальным и пугающим. Садишься с ним рядом и нерешительно обнимаешь за плечо поставив стакан с водой на пол, второй рукой сжимаешь чужую ладонь. — Эд столкнул меня с лестницы, — он смотрит в никуда, но сжимает твою ладонь в ответ, неосознанно ища поддержки — Я хотел успокоить его, после того как Стид исчез, но он даже слушать меня не стал, просто взял и столкнул. Помню, как думал «за что?» пока падал. А потом начались ступеньки и на четвертом ударе меня отключило. Он стискивает твою руку так сильно, что кажется вот-вот сломает какую-нибудь кость. — Очнулся в каком-то подвале уже накачанный чем-то. Мне говорили, что невозможно так ярко помнить, что было с тобой под таким коктейлем, но я помню. Помню, как не мог пошевелиться, как мышцы не слушались и яркий свет от которого было больно глазам. Как они вкалывали что-то еще. Потом ничего не помню. Он сглатывает и переводит дух. — А потом была больница и суды. Я так заебался лечить «букет», что они мне оставили, но еще больше заебался доказывать, что их нужно посадить, что они заслужили хотя-бы этого. — А Эд? — глухо спрашиваешь ты. — Условный срок, с-суки. Состояние аффекта. Устало трешь переносицу двумя пальцами. Подонки. Если бы ты был тем, кем раньше, то возможно нашёл бы их и убил. Каждого, кто тронул Люциуса. Но теперь ты не станешь гробить свою жизнь. Не теперь, когда знаешь, что это не поможет, когда понимаешь, что лучше для Люциуса, что ты будешь рядом. Крепко сжимаешь его в объятиях. Люц кладет голову тебе на плечо и вы сидите так, пока он не перестает дышать так, словно злиться на самом деле скрывая истеричные слезы. Хлопаешь его по плечу. — Пойдем в кровать, я, к сожалению, уже не донесу тебя, принцесса. — Как-будто, когда-то мог, — встаёт, потягивается. — Мог, конечно! — Знаешь что? — он хитро улыбается — А я и сейчас могу. — Не. Смей. Он хватает тебя на руки под колени и подмышки. — Ну и кто теперь принцесса? — выглядит довольным, даже улыбается. Искренне. — Опусти меня на землю! Маленький сучёныш! Немедленно опусти! — ты вовсе не злишься. Тебе нравится эта игра, нравится, что Люциусу легче. Он доносит тебя до спальни, бросает на кровать и падает сверху. Делаешь вид, что тебе тяжело, хрипишь, пытаясь оттолкнуть. Вы хихикаете, как подростки. Твоё хихиканье, правда, звучит как хрипы умирающего курильщика. Он стягивает с тебя рубашку, но когда тянется к брюкам ты останавливаешь его руку. Обнимаешь Люца со спины, он сворачивается в клубок. Засыпаешь, уткнувшись носом в его загривок, а он прижимаясь лопатками к твоей груди. В эту ночь ты остаешься.

***

Ты в белой рубашке и точно знаешь, что в шкафу две чёрные. Вы снова одни. В офисе темно, окна в пол дают рассмотреть почти опустившееся за горизонт солнце. Он ждал тебя? — В этот раз поведу я. Идете рядом. На лестнице ты берешь его за руку. Курите вдвоем у входа на парковке. Люциус, потому что «нет, блять, ты не будешь курить в моей машине», а ты просто за компанию. И, может быть, потому что то, что ты собираешься сделать, заставляет твои колени трястись. Вы снова едете молча, но в этот раз молчание не заставляет сходить с ума. Люциуса, во всяком случае. У тебя в висках стучит всю дорогу. Двадцать лет назад ты купил квартиру на десятом этаже, потому что она была дешевле всего, за что сейчас платишь. Лифт чинят уже второй раз только за этот месяц. Ебаная гордость, нужно было переезжать, как только ты превратился в доктора Хауса. Недолго роешься в карманах потертой черной кожанки в поисках связки многочисленных ключей. Открываешь все три замка и пальцем поддеваешь цепочку, чтобы окончательно открыть дверь. — Ты, конечно, сокровище, но нихераж себе у тебя система безопасности — комментирует Люциус. — Ага. И фейс контроль. Предъявите лицо для осмотра на предмет пидорства. — Так вот для чего у тебя зеркало так близко к двери. Каждый день проверяешь, не уменьшился ли его уровень. Фыркаешь. — Разувайся давай, тапочки… Тапочек нет. Так иди. Люциус хмыкает. — Куда идти-то? Машешь в сторону кухни, а сам скрываешься в спальне, чтобы переодеться. Предстаешь перед Люциусом уже в домашних штанах и растянутой футболке размера на два больше твоего. В этот раз ты не стал прятать ногу, но и акцентировать внимание тоже не стал. Пусть смотрит, а ты посмотришь, что он скажет. Или сделает. «Уйдет например» Прочь, тупой голос. Он уже не ушел. Люциус прерывает затянувшееся молчание и взаимное рассматривание цыканьем. — Что, даже чаю не предложишь? — Нахуй чай, я его после Боннета не перевариваю. — Я тоже, — Люц смотрит на тебя с… Нежностью? — А кофе сделаешь? — Только не надейся, что он будет сладким. — В этом доме из сладкого только ты? Игнорируешь выпад, но турку достаешь. Такой, вареный вручную, нравится тебе больше, чем из кофемашины. У тебя есть, маленькая такая, на одну чашку, но стоит без дела. — Ты когда нибудь пробовал кофе с апельсином? — угрожающе чистишь апельсин. — Так молоко же свернется. — Кто сказал, что там будет молоко? — Нееет, пощади… Люциус складывает руки в молебном жесте. — На колени. Он сползает на пол, становясь на колени, ойкая, но продолжая шутку: — Умоляю, господин, мои рецепторы не вынесут этой горечи. Но ты, конечно же, был неумолим и вручил ему кружку с «отравой». Отпив глоток. Второй. Опустошив задумчиво половину чашки, Люц сообщил. — Это не так плохо, как я ожидал. — Тебе понравилось. — Я этого не говорил! Ухмыляешься. Спорить ты с ним не будешь, вы оба знаете, что ты прав. В груди разливается тепло. С Люциусом комфортно, словно вы дружите лет сто. Комфортнее, чем было с Эдом. От воспоминаний о нем на твоём лице что-то отражается. — Из? Ты в порядке? — Люц звучит обеспокоенно, видимо, твою рожу совсем перекосило. Мотаешь головой, отгоняя ощущение липкого страха. — Нормально. Чтобы сделать хоть что-то предлагаешь. — Пойдем в зал. Хотя ты наверно уже засунул туда свой любопытный нос. Люц расплывается в улыбке. — Конечно. Кстати не знал, что ты играешь. Хмуришься, а потом вспоминаешь, что там у тебя стоят гитары. Две. Акустическая и электро. — Нет, давно уже нет. — Почему? Тебе же нравится музыка, у тебя вся стена плакатами групп завешана. — Это было давно и неправда. Тоскливо. Ты действительно любишь играть. И петь. Только давно уже этого не делаешь. Молчите. Люциус мнется, кусает губы, но всё же просит. — Сыграешь мне? — Я уже и не вспомню как. Люциус тычет тебя пальцем. — Ну сыграй. А я тебя нарисую. Тебя когда-нибудь рисовали? Улыбаешься. Наверняка выходит криво. Это старая шутка. — Нет. — Давай, самое время вспомнить утерянные навыки, я тоже давненько не притрагивался к карандашу. Так что поднимай свою прекрасную задницу и пошли. Встаешь опираясь на стол. Потерянная нога откровенно болит. От волнения, видимо. Или от воспоминаний. В зале у тебя мемориал прошлому. На стенах висят плакаты, которым лет тридцать, если не больше, ты таскал их по съемным квартирам бережно храня и мечта о совей собственной и когда она у тебя появилась, то ты на радостях увесил ими всю стену. На стеллаже стоят книги, старый магнитофон, какие-то деревянные фигурки, которые ты делал и несколько макетов кораблей. Люциус смотрит на фигурки зачарованно. — Ты всё это сам сделал? Хмуришься. — Как ты узнал? — У тебя на нижней полке ящик с инструментами. Фыркаешь. — Гениальный детектив. Дик Маллен отдыхает. — Понятия не имею кто это, но готов поспорить, что он тот еще засранец. Так, ладно, у тебя есть бумага и что-нибудь пишущее? — Есть ежедневник и ручка. Пойдет? — Пойдет, лучше, чем ничего. Тебе достать гитару? Она довольно высоко, тебе придется вставать на стул, чтобы достать. — Пошел к черту, Сприггс! Приносишь из спальни свой блокнот, всё равно там только рабочие заметки, так что не страшно, если Люциус будет листать, и ручку. Вот засранец, всё-таки снял гитару. Устраиваетесь на диване. Люциус откровенно пялится, пока ты настраиваешь свою красавицу. Ты думал, что забыл, как играть, что ничего не получится, но руки сами встают в нужную позицию. На пробу играешь несколько аккордов. Не идеально, но нормально. Перебираешь струны вспоминая мелодию. — Это песня. Спой. — Нет. — Пожалуйста, Из. Поджимаешь губы, но всю таки решаешься. -… Is the devil so bad if he cries in his sleep while the earth turns? And his kids learn to say, «Fuck you,» they don't love you Does the devil get scared if she dies in her dreams while the earth burns? She cries 'cause she's nothin' like you, is she like you? What you want from a devil like me, devil like me? You see, the devil don't mean to be evil He just regrettably forgets to exceed expectation Holes riddled in your head, little bit of lead Shake it out and line a silhouette Miss me when you, you wish weren't kind of glad… Когда ты заканчиваешь, то понимаешь, что Люциус, кажется, даже не дышал, пока ты пел. Он смотрит странно, словно… Словно это самое прекрасное, что он слышал в своей жизни. Он отмирает и начинает дышать. Тебе кажется, что ты слышишь, как стучит его сердце. — Из, это… Он не ходит слов, но ты понимаешь. — Спой что-нибудь еще. — Потом. — Почему ты перестал заниматься музыкой? — Не хочу об этом говорить. Неприятные воспоминания. — Это как-то связано с Тичем? Отвечаешь не сразу. — Да. — Что еще в твоей жизни связано с ним? Ёжишься. — Практически всё. — Нога тоже? Молчишь. Люциус не торопит, пока ты вспоминаешь. Ощущения, звуки, запахи, события. — Я любил его. До безумия. Он и был моей жизнью. Я всегда был рядом. — Вы встречались? — Нет, но трахались иногда. Когда Эд не мог найти кого-то еще. Люциус подсаживается ближе и заключает тебя в объятия. Вжимаешься в него, прячась от боли воспоминаний. — Я терпел. Всё терпел. Может, я был не лучшим другом и любовником, но я был верным. Как псина. Мне казалось, что он любил меня тоже, просто по-своему. У него биполярное расстройство и я оправдывал его депрессиями и маниями. А потом пришёл Боннет и я стал не нужен. Но без Эда я не мог дышать. Он был моей зависимостью. Я думал, что он вернётся, когда Боннет исчезнет. И он вернулся. Сначала чтобы отрезать мне палец. Я стерпел, снова списал всё на болезнь. Он не контролировал себя. А потом он пришёл пьяный и прострелили мне колено. Сломал ногу ниже. Её было не собрать. Я подал заявление, но Боннет как-то его отмазал, уж не знаю как, но я слишком заебался, чтобы идти дальше. Люциус не говорит ничего, только обнимает, позволяя вжиматься в себя, прятаться от этого поганого мира, от судьбы, которая сломала тебя. Ты чувствовал себя разодранным на куски, но сейчас, когда Люциус зарылся носом в твои волосы и гладит по спине, ты ощущаешь, как одиночество отступает. Шрамы останутся навсегда, но раны наконец-то перестали кровоточить. — Пойдем в спальню? — Что, собираешься трахнуть меня? Люциус дает тебе щелбан и поднимает на руки. — О, я собираюсь сделать нечто гораздо более страшное. — Что, напоишь меня чаем и заставишь смотреть «Звуки музыки»? — Ху-же. И Люциус делает нечто гораздо, гораздо худшее. Он раздевает тебя, матерясь снимает протез, (специально ему не помогаешь), укладывает тебя на кровать и принимается массировать ногу. Сначала здоровую, а затем и то, что осталось от второй. И от того, как он это делает, у тебя шевелится что-то в гуди и щиплет в носу. Слишком бережно. После, Люц раздевается сам, ложится рядом. Обнимает. И гладит по спина кончиками пальцев так ласково, что слезы всё-таки выступают на глазах. — Засыпай, Из. Я никуда не уйду.