Новостройка

      Леорио ещё долго думал о том, что не надо было так говорить. Врачебная деятельность задавливает сострадание к другим, делает циничным и прагматичным. После учёбы и ординатуры он понял, что вернуть былое сострадание сложно. Если раньше он смотрел на людей и мечтал о том, что будет их лечить, то теперь они вызывали лишь чувство обязанности и утомления.       Леорио любил людей. Но не любил себя. Только это был уже другой разговор.

***

      Пайро Курута. Диагноз: злокачественная герминома, расположенная вблизи гипофиза. Потеря массы тела, количество эритроцитов в крови значительно понижено, эпилептиформные приступы, снижение зрения, головные боли.       Пройдясь взглядом, Леорио закрыл анамнез. Понзо назначила цитостатические препараты, видимо, чтобы хоть что-то назначить, хотя толк от них был никакой. Опухоль расположилась глубоко, затронула зрительный центр, как он и ожидал, и разрослась. Поздно пришли. Слишком поздно. Это как прийти с отрубленной рукой и надеяться, что её вылечат медикаментозно. А её даже хирургически не вылечат. Медицина в их городе и так была не аховая — с серьёзными заболеваниями уходили в столицу. Наверное, их и оттуда отфутболили. Он убрал снимок КТ. Пятнадцать лет… Обидно. Только-только начинаешь жить, осознавать себя в мире, открывать глаза. Иронично получается.       Он встал, закрыл кабинет — покурить. Бросал бесчисленное количество раз. И всегда возвращался. Никотин притуплял ощущение от смертей и болезней пациентов. Но не убирал насовсем.

***

      Он стоял перед автоматом, наклонив голову — выбирал номер. Серое небо тускло отбрасывало свет в фойе.       Они встретились взглядами. Курапика, доставший стаканчик, выпрямился. Леорио моргнул, не осознав, что смотрел на него. Курапика отошёл, освобождая ему место, и он подошёл. Вдруг перестал понимать, что хотел, нажал банальное капучино. Курапика хмыкнул. Леорио посмотрел на него, но тот уже отвернулся, направился к окну. Леорио взял стаканчик и неуверенно подошёл. Подоконник холодил локти — погода была типично-осенней, листья раскинулись на земле.       — Извините, что тогда нагрубил. Просто… Сами, наверное, понимаете.       Леорио секунду помедлил.       — Не переживайте. Учитывая, какой контингент лиц я принимаю, вы были ещё вежливы.       Послышался «хмык».       — Ну… поздравляю, наверное?       — Спасибо.       Было тихо. Регистратура пуста. Ушли на обед. У них в отделении было не так много пациентов. К счастью.       — Знаете, то, что я вам сказал, было неправильно. Неэтично, — Леорио понял, что сам говорит. — Я не должен был так резко высказываться. Прошу прощения.       — …учитывая тот контингент, с которым я работаю, вы были ещё вежливы.       Курапика улыбался. Леорио почувствовал, как сердце пропустило удар. О нет.       — Не беспокойтесь, док. Вы всё верно сказали. Я подумываю над тем, чтобы рассмотреть с родителями эвтаназию. Пайро… это мой кузен. Ну, этот. Вы поняли. Он слишком мучается.       Леорио понял только половину слов, но кивнул. Курапика нервничал. Вздохнул, будто вот-вот что-то скажет, но замолчал.       — Не надо заставлять себя говорить, если не хотите, — сказал Леорио. Эвтаназии в их штате не было — надо ехать в Техас. Такое редко, но практиковалось.       Они молчали. Кофе остывал, желания его пить не было.       — Вы когда-нибудь смотрели на то, как страдает ваш близкий человек?       Леорио ответил с запинкой.       — Да.       — Тогда, думаю, вы понимаете, что я чувствую, — пауза. Курапика обхватил руками бумажный стаканчик. — Понимаете же?       — Полагаю…       Память. Холодные руки, которые невозможно согреть. Сухие губы. Потухший взгляд. Кости, натягивающие кожу.       — Извините, я не должен вам… тут расклеиваться. Вы не психолог.       — Нет, всё в порядке. Просто я своё вспомнил… Говорите, если вам нужно.       — Иногда я думаю, что лучше бы он умер.       Эта фраза, сказанная с задержкой, удивила Леорио. Он взглянул на Курапику.       — Когда у него начинаются эти боли, это кошмар. Я не знаю, что делать. Мы встаём посреди ночи, он глотает таблетки, и сидим, пока его не отпустит. Когда он раз за разом выглядит таким опустошённым, я думаю: лучше бы ты умер. Спокойно.       Признание повисает как дамоклов меч. Леорио, всегда избегающий смотреть в глаза своим чувствам, чувствует, как немеет язык. Но Курапика не нуждается в его комментариях.       — Тяжело отпускать любимого человека. Но ещё больнее смотреть, как он страдает.       «Холодные руки. Сухие губы. Кожа шелушится — шагреневая. Худой. Глаза…»       — …ио.       — А?       — Вас же зовут Леорио?       — Да.       Пауза.       — Ладно, неважно. Мы легли на полный стационар. Но, думаю, скоро выпишемся. Можете выдать направление в Техас?       — Это нужно уточнить у вашего лечащего… Понзо. Я спрошу у неё.       Слова вырываются вперёд мыслей. Леорио чувствует себя так, будто его окунули в холодную воду.       — Ладно. Спасибо.       Курапика выкидывает стаканчик в мусорку. Его глаза становятся серыми от цвета неба.       — И спасибо, что послушали.       — Не за что.       Леорио не замечает, как доходит до собственного кабинета после разговора. Он смотрит на анамнез Пайро. Какой хирург сможет вырезать эту опухоль, не затронув жизненно важные структуры мозга? Какой хирург будет смел для этого? Леорио не знает таких. Заграницу… Он закрывает глаза, но снова видит КТ. Должны ли такие молодые люди рано уходить? Должны ли близкие отпускать их, пока они ещё дышат?       И всё равно, находятся истории, которые его трогают. Как бы он ни пытался убедить себя, что растерял сострадание к людям… Это ложь. Чувства, которые он задавил, обрушиваются на него под влиянием триггера. От себя не убежать. Ровно, как и человечность из себя не изжить, пока ты являешься человеком.