Лжец

— Безумие. — Ну, что-то вроде. Но ведь приятно, правда? Рин неопределённо мычит, выигрывая время перед тем, как раскрыть рот и ляпнуть что-нибудь компрометирующее. Да, Шидо прав — приятно, да ещё как, особенно когда он делает неряшливое, волнообразное движение бёдрами, и Итоши прошибает потом. Они оба одеты, раздевание кажется абсолютной бессмыслицей, вопиющей растратой энергии, которую можно перенаправить в куда более приятное русло. Хотя истинная причина кроется в опьянении. Не совсем алкогольном, но и Рин никогда не чувствовал себя по-настоящему хорошим мальчиком. Рюсей предлагает, Итоши соглашается — это работает именно так. У них нет правил. Их отношения не вписываются ни в одну существующую (или существовавшую) модель. Они немного трахаются, немного любят, много ненавидят и глушат одиночество в колодцах душ друг друга, чтобы не сойти с ума. Лёгкий стимул не повредит, правда? Шидо целует над кадыком, глупо хихикает, заставляя Рина насторожится. Стоило бы привыкнуть к маленьким странностям в его поведении, вот только Итоши забывает. Не в его стиле запоминать ненужные мелочи. Рюсей, кстати, не обижается — ему плевать тоже. Внушительный вес Шидо, придавивший к кровати, удушает, и Рин шевелится под ним. Его член навязчиво требует прикосновения; мозг Итоши мигрировал вниз ещё полчаса назад, найдя новое призвание в тесноте джинс. И мысли спутанные, вязкие, как слюна во рту, липнущие к черепу и отрывающиеся со звуком засохшей жвачки. Он почти озвучивает единственное, что позволяет его артикуляция — быстрее. К сожалению, губы и язык капитулировали на стадии лихорадочных поцелуев в прихожей, и Рин издаёт что-то среднее между стоном и рычанием. — Не ворчи, — шёпот Шидо громче, чем орущая во дворе автомобильная сигнализация, — Я понял. Сейчас... Я тоже перебрал. Лжец. Итоши уносит куда сильнее, чем Рюсея, хотя таблетка делится по-честному, на двоих, до последней крошки. Или не так? Или передают с языка на язык, обмениваясь, пока она не растает бесследно у кого-нибудь во рту? Рин плохо помнит, но почему-то это кажется невероятно важным. Судьбоносным, в каком-то смысле. — Мы целовались? — Итоши приоткрывает один глаз, про себя благодаря Шидо за выключенный свет. Его силуэт размытый, чёрный, лишь глаза сверкают отраженным фонарным светом, проникающим сквозь задернутые шторы. Рин не помнит, трогал ли он их с утра. И есть ли у него вообще шторы? — Да ты совсем готов, — Итоши видит кривую ухмылку на лице Рюсея, точнее, его воображение дорисовывает её на пустом холсте, подстёгнутое препаратом и сумасшедшей дозой серотонина, высвобожденного из плена рецепторов, — В следующий раз дам тебе поменьше. Ну да, конечно. Пальцы у Шидо влажные, сотрясаемые дрожью. Рин не пытается облегчить ему возню с застёжкой и пуговицей — неуклюже извивается, приподнимая таз, тормозит его своим жадным нетерпением. Ощущения обостряются в тысячу раз, и ещё в тысячу, и ещё, ещё, ещё, словно Рюсей за считанные секунды успевает перевоплотиться в многорукого Шиву. Голова идёт кругом. К горлу вяло подкатывает тошнота, в висках стучит горячая кровь, яйца готовы взорваться от скопившегося напряжения, губы покалывает от сорванного дыхания Шидо на них. — Больше никогда, — голос Рина хриплый и парадоксально довольный, — никогда не приму эту дрянь. Усмешка Рюсея для Итоши окрашена алым. — Лжец.