Ушастый нянь

      Шастун вылетает из дома и, на секунду замерев, пытается проанализировать, что делать дальше. Вот только слишком много всего, чтобы сделать это. Из охранной выходит мужчина. Антону даже смешно становится, что в первый день был он же. И Шастун столько раз хотел узнать имя, но так и не спросил.       — Антон Андреевич, всё в порядке? Вам такси вызвать? — спрашивает охранник. Крики из дома, видимо, были слышны даже тут, да и вид у мужчины убитый.       — Нет, спасибо. Вы мне только скажите, как вас зовут? А то за столько времени даже не узнал, к своему стыду, — Шаст чувствует, как кончики ушей начинает покалывать, но не от холода.       — Андрей, как отца вашего.       — До свидания, Андрей, — закинув рюкзак на плечо, он кивает сам себе и вылетает за ворота. Круг замкнулся. Он начал здесь, со встречи с Андреем, тут и закончил.       Бежит вниз по улице, едва не падая и утопая в снегу. Сворачивает в первый же проулок. Он не дурак. Арсений пойдёт за ним. Поэтому нужно быть умнее, пока ещё голова нормально функционирует. Не совсем нормально, но функционирует хотя бы. Ещё один перекрёсток, и он снова сворачивает. Останавливается только тогда, когда ощущает фантом безопасности. Кажется, он где-то на соседней улице. В проулке.       Ожидание пятнадцать минут. Не так уж и много, если учитывать, что на дворе ночь. Притоптывая, он осматривается, пытаясь понять, насколько велика вероятность, что Попов решит поехать этой дорогой. Шастун стоит между двумя фонарями, но свет его не касается. Он в темноте. Как в реальности, так и в своих мыслях. Где-то вдалеке слышится шум двигателя. Антон неверующий, но сейчас как никогда надеется на божью помощь. Она ему ой как нужна.       Сколько проходит времени, прежде чем перед ним оказывается белая Тойота, он не знает. Наверное, отведённые пятнадцать минут. Юркает на заднее сиденье, здоровается с водителем и затыкает уши наушниками, даже не потрудившись подключить их к телефону. Просто не хочется общаться ни с кем. Навигатор просит пристегнуться и оповещает, что время в пути займёт сорок минут. Шастун, стараясь не думать ни о чём, фокусируется на изображении их маршрута и жёлтой стрелки. Они поедут не напрямую к МКАДу, а по объездной. И это хорошо, ведь в случае чего, так его будет сложнее найти.       И тут его осеняет.       Локатор…       Он снимает экран с блокировки и заходит в приложение. Геопозиция не динамическая, значит, Арсений не сидит в телефоне. Шаст нажимает «не делиться геопозицией», после чего уже хочет включить авиарежим, но высвечивается звонок от Матвиенко. Антон скидывает. Первый раз, второй, третий. На пятнадцатый сброшенный вызов Шастун замечает, как на него косится водитель. Он всё-таки сбрасывает, но пишет сообщение, даже не прочитав, что написал Сергей, после чего блокирует номер.

      «Со мной всё нормально»

      Ложь. Ложь. Ложь.       Гнусная, гнилая ложь.       Он не в порядке, с ним не всё нормально. Точнее, с ним абсолютно всё ненормально. Но думать об этом не хочется. Единственное, что ему нужно, оказаться дома, забыться, поспать, а после уже размышлять о произошедшем. Сейчас же сил нет. Дома ему будет лучше.       Телефон всё-таки уходит в авиарежим.

***

      Нихрена. Он снова ошибся. Стены давят. Его квартира давно перестала быть пристанищем. Наверное, с того момента, как он переступил порог другого дома. Тогда, тёплым утром с бодрящим ветерком. Или же тогда, когда он впервые увидел его. Грубого, недовольного, с неоновыми глазами, искрящимися яростью и негодованием. Или тогда, когда они вернулись из Питера. Когда он впервые проявил заботу. И накричал, что вполне в его стиле.       Но, если отбросить попытки солгать себе, то это произошло, когда он попросил быть вместе. Когда говорил про Солнце.       Антон как загнанный в клетку раненый зверь: падает на диван, вскакивает с него, подходит к окну и разворачивается, стукаясь затылком о стекло. Несется в ванную, с добрых десять минут держа под тугой струёй ледяной воды ладони. Прикладывает их к щекам, шее, ушам. Ничего не помогает.       Как в бреду двигается в сторону холодильника, чтобы — по большей части по привычке — достать холодную бутылку, но тот пуст и даже не включен в розетку. Неудивительно, ведь в квартире больше трёх месяцев никто не жил. Приходится достать с верхней полки над раковиной стакан и налить из-под крана.       Мысли не дают ему успокоиться. Каждый миг, проведённый в том доме, с тем человеком, подвергается тщательному переосмыслению. Мог ли он заметить какие-то предпосылки? Когда? Когда он мог бы узнать, что причина его травм и кошмаров совсем близко?       «Маленькая леди и джентльмены, наш борт набрал необходимую высоту. Ремни безопасности можно отстегнуть. Расчётное время в пути составит около двадцати пяти минут».       «Эд, ну нахрена ты это озвучил?»       Воспоминания бьют наотмашь плетями, рассекают кожу и оставляют кровоточащие рубцы. Паническая атака тогда случилась не из-за высоты, не из-за самолёта, а из-за голоса. Это был голос Эда. Антону не показалось. Пазлы, как в самых клишированных эдитах, встают в нужные пазухи с громким щелчком. Ну конечно, как он мог быть таким идиотом? Почему не придал этому значения? Это всегда был Выграновский.       Так странно, он на протяжении долгих лет не мог произнести этого имени. Эдуард Выграновский. Теперь же на душе настолько пусто, что он не боится. Так некстати вспоминается вечер, когда они втроём смотрели «Гарри Поттера» в гостиной. «Страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит». Гермиона Грейнджер была абсолютно права. Но теперь Антон не боится его. Тем не менее, теперь имя другого человека даже в собственных мыслях под запретом. Теперь именно он — безличное воспоминание, только лишь местоимение.       Шастун швыряет в стену стакан, вздрагивая от звука разлетевшегося стекла. Ну вот, как подросток теперь, бьёт всё, что под руку попадается.       Ему мало места. Стены надвигаются. Вселенная вдруг перестает иметь смысл, мир теряет свои контуры, а кровь, словно растекающаяся лава, начинает быстро и неудержимо кипеть в венах, захлёстывает разум неимоверной яростью и жгучей болью. Почему именно он? Как так возможно? За что? Почему из тринадцати миллионов человек в Москве Антон пришёл работать именно к нему? Почему полюбил его? Неужели Фортуна настолько его ненавидит? Или это мужичок наверху, когда Шастун только родился, решил поиздеваться, не наделив удачей?       Всё должно было быть не так! Он сейчас должен был спать в чужих объятиях. Всё только начало налаживаться. Антон почувствовал себя нужным, счастливым, на своём месте. И эти ощущения исчезли, рухнули, как карточный домик. Вмиг разгорелись и за считанные минуты истлели, оставив после себя только чернильный пепел да обугленное сердце.       На пол слетают книги с подоконника. Уголки обложек сминаются, форзац одной рвётся от неудачного приземления. Сердце начинает стучать так громко, будто пытается выбраться из груди, чтобы спастись от неведомой угрозы, так и тянется к свободе, к спасению, к искуплению, к нему. Так не должно быть. Не должно было случиться.       Антон не выдержит.       С губ срывается полный разочарования стон. Всё неправильно. Рука взметается к груди и начинает неосознанно похлопывать, в попытках успокоиться. Тяжелое дыхание отражается от всех поверхностей и ударяет в живот, в рёбра, в горло. Испуганный взгляд шарится по маленькой квартире, в попытках зацепиться за что-нибудь. Хоть на чём-то сфокусироваться, но нет. Это битва с собой, с невидимым врагом, который силится утащить его в пучину безумия, в бездну бесконечного ужаса, где нет спасения, нет покоя, нет надежды.       Прижимается к стене, в бессмысленной попытке слиться с ней, вытягивает из кармана джинсов телефон. Выключает авиарежим, морщится от наплыва уведомлений. Зажимает кнопку беззвучного режима и видит тридцать пропущенных. От него. Блокирует номер, и аккаунт во всех соцсетях, даже не задумываясь, не вчитываясь в буквы, которые составляют имя. Прокручивает список контактов, но даже не понимает, для чего. Антон в отчаянии. Он не выдерживает этого всего.       Он не понимает, кому можно набрать. Часы показывают четверть пятого. Второе января. Вот тебе и новый год, новая жизнь, новое счастье. «Не будет у тебя счастья» — знакомым голосом шепчет из глубин сознания мерзость, которая не даёт дышать полной грудью.       Антон сходит с ума, потому что во всполохе салюта в окне видит цвет его глаз. Цвет яйца малиновки. Цвет моря, неба, океанов. Цвет ледников. Ему нужен воздух. И нужен план действий. Потому что пока непонятно, как жить дальше с той пустотой, с тем разочарованием, что раздирает грудину.       Вспышка боли пронзает стопу, отчего Шастун громко ругается. Опускает взгляд и замечает, что на пятке расплывается красное пятно. Кровь капает на пол с оглушающей громкостью. Садится на стул и вытаскивает осколок, впившийся в кожу. Шипит, ругается, но даже не обрабатывает рану. Плевать. Ему нужно выбраться из дома, потому что теперь от запаха крови становится тошно в прямом смысле, а не метафорическом.       Натягивает кроссовки, которые ещё с лета стоят в обувнице. Где он снял ботинки — не помнит. Цепляет куртку и вылетает из подъезда, хлопнув дверью. Запоздало вспоминает, что ключи так и валяются на этажерке в прихожей. Плевать, у соседки есть запасные.       В какой момент включается музыка — он не помнит. На повторе стоит песня, которая выворачивает внутренности наизнанку. Может, то было любовью? Антон спрашивает это у самого себя. Возможно, это их испытание? Ну, как в тех романах, что он читал в подростковом возрасте. Каждая пара должна пройти ряд определённых событий, чтобы в конце остаться вместе. Но их ли это история? Выдержит ли сам Антон такую проверку? Сможет ли прийти в себя?       «Может, то было любовью?» — спрашивает тягучий голос в наушниках. И Шастун не знает. Если настоящая любовь — синоним боли и разочарований, то стоит ли игра свеч?       — Не знаю, — шепчет он, впервые за время своей прогулки поднимая голову.       Во многих окнах горит свет. Там, в квартирах, царит уют, покой и семейная атмосфера. Вдалеке бьют салюты. По тротуарам ходят счастливые парочки, что гуляют ночь напролёт. Наслаждаются друг другом.       А Антон шагает по ледяной Москве, без шапки, в расстёгнутой куртке, под которой только лишь пижамная футболка, в летних кроссовках. Пятка отдаёт ноющей болью при каждом шаге. Видимо, рана не затягивается, потому что что-то хлюпает. Снег, попадающий в кроссовки, неприятно холодит лодыжки, превращается в ледяные капли, от которых вскоре носки оказываются мокрыми насквозь. Ему так холодно, что приходится сжать зубы, которые неприятно стучат друг о друга.       «Щиколотки открыты, кроссовки летние, шапки нет. Руки красные, а ты без перчаток в снежки играешь. Шило в заднице или детство заиграло? Мозги твои где, заболеешь же» — всплывает в голове нравоучительный голос. Наверное, увидь он Антона сейчас, вышел бы из себя. Но не увидит. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Больше нет.       Пока нет.       Он останавливается в тени большого дерева, раскинувшего свои голые ветви как скрюченные пальцы. Приваливается спиной к коре и откидывает голову, ощущая на разгорячённых щеках ледяные снежинки. Небо тёмное, прикрытое вуалью серых облаков. Нет ни звёзд, ни луны. Ничего.       Думать о произошедшем не хочется. Тело подрагивает, но не только от холода. Его Шастун попросту в какой-то момент перестаёт чувствовать. Словно кожа онемела и потеряла чувствительность. Пытается выкроить из сознания что угодно, но воспоминания лезут только те, что связаны с ним.       Ещё два дня назад они были счастливы. Искренне и, казалось тогда, неизменно. Тридцать первого числа он вместе с Катей, Лясей и мамой Арса готовил праздничный стол, когда Позова отлучилась, чтобы проверить детей. И вернулась хохоча спустя пять минут.       — Идите за мной, — девушка поманила их рукой, заинтересовав. Шастун отложил картофелину и вытер руки о полотенце. На его долю выпало подготовить овощи для варки. В их меню было четыре салата, горячее и десерт.       Панорамное окно, которое он всегда так сильно любил, стало своеобразным экраном. Там, по другую сторону, разворачивалась комедия. Шаст на секунду окунулся в детство. В тот возраст, когда верил, что в толстом советском телевизоре, который стоял у них с мамой в зале, сидят люди и играют свои роли. Как в театре, только на более компактной сцене.       Паша, Серый, Дима и Арс ушли на улицу чистить снег ещё час назад. И, судя по до сих пор заметённым тропинкам, так и не приступили к работе. Вместо этого Воля сидит на санках, которые непонятно откуда появились, а Матвиенко с Позом, как два коня в упряжке, перекинули через животы верёвку и бегают по двору. Арс снимает это всё на камеру, сидя на вершине горки на ледянке. Лопат поблизости не видно. Он не был удивлён. Вероятнее всего, они зашли в ангар и вместо лопат увидели санки. Ну, детство и заиграло в одном месте.       Попов спрятал айфон во внутренний карман куртки и, застегнув молнию под шею, схватился за пластик под задницей, после чего подался вперёд корпусом и поехал вниз. Вот только не поднял ноги, из-за чего затормозил на середине спуска. Это заметил и Воля, который слишком резко соскочил с санок. Дима с Серёжей, потеряв вес, полетели носами в сугроб. А Паша быстро взобрался по ступенькам и покатился с горки, подталкивая застрявшего друга.       — Как дети, ей-богу, — фыркнула Ляйсан, отлипая от окна. Но в интонациях не было злости. Только трепет.       — Вы хотя бы не так долго с ними знакомы, — парировала Татьяна. — Я до сих пор с содроганием вспоминаю тот день, когда они оказались на даче у моего свёкра впервые. Они в последний вечер сожгли сенник. Эти поганцы решили покурить за сараем, но не додумались, что это может быть опасно. Тушили всем селом. И представьте, каково было, когда оказалось, что они даже не сигареты курили. Где-то в огороде нашли траву, которая по их глубоким познаниям обязана была быть коноплёй. Ну, эта банда потенциальных наркоманов стащила у деда всё для папирос и напихала вместо табака свежих листьев.       Шастун тогда хохотал, в то время как Ляйсан и Катя стояли с широко раскрытыми глазами, прикидывая, в какое русло они могут направить этот компромат. Он в тот момент понял, что у него появилась семья. Большая, шумная, дружная. Он обрёл её в тот день, когда познакомился с Арсением. И, что самое интересное, они все поняли, что Шаст не просто нянь или друг для Попова. И все спокойно приняли это.       Антон не понимает, что ему делать, как поступить правильно. И что чувствовать он тоже не знает. Мысли швыряет из стороны в сторону как при самом сильном шторме в точке Немо. А после он оказывается за бортом без спасательного жилета. Ведь человек, который его дал, заранее сделал прокол. И теперь Антон барахтается, пытается шевелить телом, чтобы выплыть из-под волн, что затягивают на дно, но не выходит. Шторм слишком силён.       «Ты просил меня о доверии. Я дал тебе слово, что изо всех сил буду стараться. А теперь и ты попробуй довериться мне. Твоя жизнь, как и жизнь Кьяры, бесценна для меня».       «Я никогда в жизни не встречал такого человека, как ты.»       «Просто поверь мне: рядом со мной ты в безопасности».       – Ты забрал мою безопасность, даже когда не знал меня.       Шастун открывает глаза. В них нет ничего: ни привычного блеска счастья, ни искорок каких-либо других эмоций. Он устал. Он просто хочет сбежать. От всего, ото всех, от себя.       И почему бы не сделать это? Что мешает ему исчезнуть, по сути-то дела? А ничего.       Садится на лавочку в одном из дворов и открывает сервис по покупке билетов. Выбирает ближайший рейс и оплачивает. У него есть два часа. А после нужно выезжать в аэропорт. Он должен встать. Должен добраться до дома, чтобы взять вещи.       Но Антон устал. Морально, физически, эмоционально. Он нормально не спал последние два дня, сегодня ещё не ложился. И для того, чтобы встать с ледяной лавочки, приходится около десяти минут собираться с мыслями. От осознания того, куда именно он идёт, становится ещё паршивее. Потому что как находиться в месте, которое полностью заполонил он одной только фразой, невозможно.       «Пока не потухнет Солнце. Останься со мной навсегда, Шаст»       Восемь миллиардов лет схлопнулись в один разговор. Антон смотрит туда, откуда должно показаться Светило, но тучи перекрывают его.       — Солнце, кажется, потухло, Арс, — шепчет Шастун, выкидывая в сторону сигарету.

***

      Подъезд детства встречает его надписями на стенах, ароматом выпечки из квартиры на первом этаже — там живёт бабушка Настасья, которая в свои 92 находится в полном здравии, — и цветами на лестничной клетке второго. Всё так, как было, когда он уезжал почти с десяток лет назад.       Антон задыхается, пока поднимается на пятый этаж. В самолёте поспать не вышло, он пытался, но ничего не получилось. Мысли в голову лезли, как крысы, почуявшие гниль. Он было жмёт на звонок, но вовремя вспоминает, что тот уже три года не работает. Понадеявшись на то, что мама будет дома, он совсем не задумывался о том, что будет делать, если её нет.       Костяшки обжигает ледяной металл, пока он стучится в квартиру, в которой безопасно и до боли уютно. Спустя несколько секунд раздаются тихие шаги. Поворот верхнего замка, щелчок нижнего, и дверь открывается.       — Привет, мам, — шепчет Шастун женщине, которая что-то говорит кому-то в телефоне. Быстро сбросив звонок, она раскрывает руки, приглашая в объятия.       И Антон ломается. Грудь раздирает от накативших эмоций, которые он пытался сдерживать последние часы. Мая ничего не говорит на то, что сын сдавленно шмыгает, а на плечо капают слёзы. Она просто обнимает его, замёрзшего и разбитого, а сердце сжимается от незнания, что произошло с её ребёнком. По ногам тянет холодный сквозняк. Дверь они так и не закрыли.       Шастун отстраняется только тогда, когда ощущает, как родительница вздрагивает. Коротко шмыгает, украдкой вытирает глаза и опускает голову, чтобы не было видно слипшихся ресниц. Вот только не учитывает, что из-за разницы в росте ему наоборот бы нужно было закинуть голову. Но Мая молчит по этому поводу. Шастун разувается, скидывает куртку, оставаясь всё в той же футболке, в которой сбежал из особняка.       — Так, иди мыть руки, я пока чай налью. Ты голодный? — Антон отрицательно мотает головой и молча шагает в ванную.       Да, игнорировать проблемы неправильно. Но всё, что он сейчас хочет, так это согреться и поспать, потому что голова гудит, а в висках неприятно пульсирует. Даже хуже, чем его похмелье. Поднимает глаза и ужасается собственному отражению в зеркале. Красные белки, склеенные ресницы, уголки глаз словно разъело от соли, тёмные мешки. Сам он до страшного бледный, но щёки горят алым пламенем, как и уши. Губы покусанные, на нижней несколько корочек — он успел зубами содрать тонкую кожицу.       — Мам, есть таблетка от головы? Болит что-то, — хрипит Шастун. И ужасается. Он так давно не видел мать, всё никак не мог выбраться. Те пара дней после Сейшел не сильно считаются, ведь их не хватило. А тут свалился, как снег на голову. И от этого становится ещё паршивее. Эгоист он.       На столе дымится кружка с чаем. Рядом розетка с его любимым клубничным вареньем и креманка с орехами. Шастун грузно опускается на стул, глотает таблетку, даже не потрудившись запить её, и рассматривает маму. За прошедшие годы жизни по разным городам Мая ничуть не изменилась. Разве что появилось чуть больше морщинок в уголках глаз, но смешливость всегда была их семейной чертой.       — Ты надолго, Антош? Или снова на два дня? — аккуратно спрашивает женщина, не представляя, с какой стороны подступиться к сыну. Ведь он как ёжик скрутится в клубок и выставит колючки так, что не подберёшься.       — Не знаю. Бессрочный отпуск. Меня, кажется, уволили. Или я уволился.       Антон не объясняет, а Мая не спрашивает, потому что прекрасно знает, что сын не ответит. Тот сейчас сосредоточенно убирает плёнку с грецкого ореха. Он не любит её. Всегда чистит, чтобы почувствовать вкус самого ядра. И Кьяру так же научил делать, хотя даже и не пытался. Малышка сама впитывала его, как губка. Все действия, жесты, мимику, даже фразочки. Да что уж говорить, если она теперь смеётся, чуть сгибаясь в корпусе и похлопывая кого-то, кто рядом. Эту привычку, кстати, перенял и он. А вот сам Шастун начал постоянно зарываться пальцами в шевелюру. И это чертовски раздражает сейчас.       — Мам, деньги, которые я отправлял на открытие издательства, они у тебя наличкой или на карте лежат? — вдруг спрашивает он, заставляя Маю нахмуриться. Её сердце не на месте. И слепому понятно, что что-то произошло, но вот насколько произошедшее разрушительно — хороший вопрос.       — В спальне у меня.       — Хорошо, — Шастун старательно вспоминает условия договора, который он подписал несколько месяцев назад. Перед глазами всплывают строчки документа. Там было что-то про неустойку в размере «восьмидесяти процентов от заработанного».       Точно, Паша тогда ещё возмущался, что раньше было всего пятьдесят. Ну что ж, подумаешь, просрёт все деньги, что копил на мечту. Тоже проблема. Устроится на другую работу. Может, пойдёт куда-нибудь в издательство.       На душе не то что кошки, там падальщики скребут. Кьяра. Вот кого он точно не хотел терять. И как же глупо, он не подумал о девочке, когда начинал крутить роман с её отцом. Он грёбаный эгоист. Кьяра — первый человек, о котором нужно было думать. Не о своём счастье, а о её. Ведь когда она вернётся в Москву и узнает, что нянь ушёл, ей будет очень больно.       Но пути назад нет. Арсений помог сломать его. Сделал марионеткой в руках человека, который стал сценаристом в жизни Шастуна.       — Антош, ты куда-то вляпался? — спрашивает Мая, накрыв ладошкой руку мужчины. Она переживает, потому что своего ребёнка таким не видела. И то, как он сидит, вжав голову в плечи, ничем не помогает.       — Вляпался, мам, но не куда-то, а в кого-то, — Антон шепчет, потому что голос подводит его. Сам не верит, поэтому чуть мотает головой, выгоняя непрошенные мысли.       Мая чувствует себя Эркюлем Пуаро, пытаясь составить из крупиц информации хоть сколько-то цельную картину. Двадцать минут назад позвонил Позов. Он пытался сделать вид, что всё в порядке, но Шастун не глупа, да и живёт не первый год. Димка хоть и был когда-то близким другом Антона, но не звонил ей просто так. А тут заискивающие вопросы, нервные нотки, шёпотки и шорох на фоне. А потом осторожный вопрос, не разговаривала ли она с сыном. Или, может, он приехал. В панику ей не дал впасть сам Антон, который появился на пороге. Потерянный и поникший.       А ещё тот видеозвонок три дня назад. Мая, может быть, и не Шерлок, но не могла не заметить, с какой любовью сын смотрел на Арсения. И как тот украдкой бросал томные взгляды, прикрытые дымкой алкоголя. Мая подмечала всё.       Когда Антон приезжал в прошлый раз, она познакомилась с Кьярой. Той самой девочкой, которая влюбила в себя её сына. Он относился к ней не как нянь, а как родитель.       Мысли крутятся в голове, пока она пытается всё сопоставить. Руки трясутся, когда она достаёт из сейфа деньги и отдаёт сыну. Что же произошло?       Шастун размашисто чиркает записку и, ведомый эмоциями, сбегает в СДЭК. Тот работает всего пару часов и закрывается через пятнадцать минут. Антон врывается в здание за две минуты окончания рабочего дня. Недовольная девушка принимает небольшую коробочку, в которой лежит его — теперь уже — несбыточная мечта. Но раны кровоточат слишком опасно, на грани с жизнью. А потому он должен убрать из жизни того, кто вонзает ножи в тело.       «Мне этот инструмент счастья не помог построить, может Вы сможете, хотя у Вас эти инструменты девать некуда. Ваша неустойка, Арсений Сергеевич»       По-детски, импульсивно, глупо, обиженно, но как есть.       Шастун возвращается домой и, задвинув шторы, падает на кровать. Ему нехорошо.

***

      Последствия ночной прогулки, ожидания такси на морозе и отсутствия нормальной одежды по сезону приводят к тому, что Антон заболевает. Температура под сорок, кашель и отсутствие каких-либо сил даже встать сейчас, поэтому на три дня он выпадает из жизни. У него агония, боль в лёгких и стыд, что заставляет мать волноваться. Последнее оглушает сильнее, чем перманентный жар.       На днях звонила Кьяра. Он не уверен, когда именно, потому что сутки смешивались. День менялся местами с ночью, потому что шторы задвинуты, а свет в комнате он не включал. Антон пытался улыбаться ей, но маленькая Попова слишком проницательна, чтобы не заметить всё, что нужно и не нужно. Она быстро сообразила, что нянь заболел. Попросила дать трубку Мае, после чего провела десятиминутный инструктаж, как правильно лечить Тошу. Молоко с мёдом и маслом, много чая, вкусностей. И не забывать про объятия. В идеале положить ему под одеяло кота, но раз кота нет, то можно просто долго обнимать. И Антон тогда улыбнулся. Широко и искренне. Но после быстро прикусил губу, потому что больше такого не будет. Как объяснить Кьяре, что они с её отцом разошлись, он не представлял. И разошлись ли они? Ведь размышлять о произошедшем он боялся.       Угнетало ещё и то, что они рассказали ей о том, что вместе, буквально на днях.       — Шаст, как думаешь, может, пора рассказать Мартышке? Ну, знаешь, о нас, — Арсений выкроил секундочку, чтобы зажать Антона в коридоре на втором этаже и покрыть его шею поцелуями.       — Я давно думаю об этом, ждал, пока ты будешь готов. Давай расскажем, надоело уже как подросткам ныкаться, — прошептал Шастун, срываясь на хрип, когда Попов зубами прикусил ключицу.       Он залетел в детскую, приглаживая волосы и поправляя одежду. Пришлось подойти к окну и открыть его, чтобы немного прийти в себя. Ледяной ветер, пробравшийся в комнату, чуть остудил разгорячённую кожу, покрытую красными пятнами.       — Тоша, я пришла, о чём вы хотите поговорить? — тоненький голосок Кьяры заставил его резко захлопнуть окно и нервно обернуться. Девочка явно была недовольна, а её отец на фоне казался таким же напряжённым, как и он сам.       — Дочь, в общем, нам с Антоном надо кое-что тебе рассказать, — Арсений уселся на край кровати, заламывая запястья. На самом деле, по ощущениям Шастун был спокойнее него.       — Я слушаю, что-то случилось? Только давайте быстрее, я очень занята, — она выделила интонацией, чтобы родитель и нянь точно знали, насколько она занята.       — И чем это вы заняты, маленькая леди? — с лёгкой улыбкой спросил он.       — Тош, вообще-то мы с ребятами играем, — она закатила глаза. Шастун задумался о том, что это его привычку она так легко переняла.       — В общем, ребёнок, мы с папой сейчас тебе кое-что расскажем. Это очень важно для нас, — Антон легко толкнул локтем Арсения, чтобы тот начал говорить.       — Ну, как это сказать, — Арс тушевался как школьник, который не подготовился к уроку. — В общем, смотри, Паша встречается с Ляйсан, Дима любит Катю, а мы, ну, как бы это…       — Папуля, если ты хочешь сказать, что вы с Тошей любите друг друга, так я это знаю, — она обхватила ручками его щёки, крепко стиснув, и коснулась своим лбом его. — Я уже давно догадалась. И сама поняла, что если люди целуются, то у них любовь. А вы с Тошей очень много целуетесь.       Она коснулась губами его носа, чмокнула в щёку Антона и отошла.       — Теперь я могу играть? — Кьяра покачнулась с пятки на носок, сложила ладошки в молебном жесте.       — Эм, да, конечно, иди, — ошарашенный Арсений, кажется, растерял весь словарный запас. А у Шастуна в голове остались лишь знания из словаря русского мата.       — Тебе не кажется, что она умнее тебя, нет? Даже она уже поняла, что ты меня любишь. А ты всё пытался это осознать, — хохотнул он, приобнимая Попова, который всё ещё находился в ступоре.

***

      Шастун крутится в кровати, пытаясь найти какую-нибудь позу, в которой голую кожу не будет так сильно обжигать простынь. Но такого положения нет. Спина буквально болит от того, что постельное бельё словно сшито из наждачки. Воспоминания врезаются в мысли разноцветными всполохами, причиняя боль.       С тихим стоном садится, опираясь на ладони, которые тоже саднят, как будто кожу сняли. Хочется дойти до душа, но сил почти нет. Он провёл в бессознанке трое суток. Мая вызывала «скорую», но Шаст не помнит, когда это было. Всё из-за того же: постоянно так или иначе проваливался в сон. Ему поставили укол, хотели госпитализировать, но он отказался. Дурак, не иначе, но дома, как известно, и стены лечат.       Ноги ватные, поэтому приходится останавливаться каждые пару шагов и хвататься за всё, до чего можно дотянуться. Уж лучше бы он бухал, чем болел. Часы в коридоре показывают начало четвёртого. Мая вернётся уже скоро. Ушла в аптеку за лекарствами. Антон добирается до кухни и сквозь боль жадно глотает воду. Измеряет температуру и морщится от неутешительных 38,1. Так вот почему настолько хреново. Дело не в том, что сердце разбито, а в том, что тело горит. Он-то подумал.       — Я схожу с ума, — хрипит с насмешкой над своими мыслями и закидывается двойной порцией жаропонижающего.       Душ приносит очередную порцию боли, но и облегчение тоже. Антон ощущает каждую капельку, стекающую с лейки, как маленькие градинки. Он не удивится, если после такого всё тело окажется в крошечных синяках. Спускается по стеклянной дверце и обхватывает руками колени, подставляя под воду спину. Проводит пальцами по коротким волосам. Он состриг кудряшки в тот день, когда отправил посылку. Сразу же после этого зашёл в первую парикмахерскую и сказал «убрать это к херам». Стоит ли говорить, что заплатил по расценкам Москвы. Праздники и все дела.       Воздух вне душевой кабинки обжигает холодом. Кожа ощутимо покрывается мурашками, Антон чувствует каждую. И это больно. Прикусывает губу, пока натягивает спортивные штаны, тёплые носки и старую толстовку. Страшно представить, сколько ей лет. Но она самая удобная и уютная. А комфорта в его жизни ой как не хватает.       Мая в квартиру возвращается тихо. Уверена, что сын ещё спит, но слышит возню на кухне. Антон выглядит… чуть лучше, чем вчера, но отвратительно по сравнению с «обычно». По крайней мере, не бредит Арсением, а это уже прогресс.       Попов снился ему каждый раз, стоило провалиться в бессознанку. Каждый раз его преследовали ледяные глаза, которые со временем стали ощущаться как ясное небо в жаркий летний день. И этот потерянный, отстранённый голос, когда он говорил имя дочери. Треснуто, с надломом в интонациях.       Сон стал его верным другом и спасителем. Но не в этот раз. Кажется, таблетки подействовали, потому что жар спадает, но это теперь чревато сложным засыпанием. Шастун крутится, пытается почитать, но быстро откидывает книгу, потому что глаза болят и слезятся. Открывает ненадолго окно, раскрывает шторы, позволяя свету фонарей прочертить ровные линии по потолку и стенам.       Возвращается в кровать и закрывает глаза. Он позволит себе поспать, после чего начнёт размышлять о том, как вытащить себя из той задницы, в которую загнал себя страхами.       Но Арсений же действительно виноват, ведь так? Если бы он не позвонил тогда, не согласился помочь Эду, то Антон бы не оказался в той квартире. И не было бы последующих лет страданий, страхов и травм. Ведь он тогда согласился не только из-за денег. Нет, безусловно, решающим фактором стало именно это. Но голос Арсения тогда показался Антону безопасным. И именно поэтому он не был готов к тому, что произошло.       — Сынок, ты как? — спрашивает Мая, просунувшись в комнату. У неё в руках чашка чая с имбирём, мёдом и лимоном и тарелка с домашним печеньем.       — Как будто меня сбил поезд, — хмыкает он, чуть приподнявшись на локтях, после чего отрывисто добавляет, чтобы было более понятно: — Товарный. На полной скорости.       — Ну, в прошлый раз ты падал из самолёта без парашюта. Видимо, потихоньку лечишься, — по-доброму улыбается женщина, передавая сыну кружку.       — Мам, можешь совет дать? — спрашивает он, наконец решившись. Сложно донести до матери проблему, когда пытаешься сформулировать её завуалированно, ещё и с температурой.       — Ну, если буду знать, в чём дело, то наверное смогу, — хмыкает Мая после затянувшегося молчания.       — Представим ситуацию, в которой человек А сделал что-то плохое человеку Б. А человек В ничего не сделал, чтобы это предотвратить. И когда человек Б узнал об этом, он наговорил кучу гадостей человеку В, но теперь жалеет, — Шастун к концу и сам путается в том, кто есть кто в этом условии задачи со звёздочкой.       — А в чём, собственно, вопрос? — женщина открывает дверь, выходя из комнаты, пока Шаст обдумывает ответ. В ванной шумит вода, после чего она возвращается с влажным полотенцем, которое сразу опускается на его горячий лоб. — Я так понимаю, вы поругались с Арсением?       — Мам, это всё гипотетическая ситуация, у нас с Арсением всё нормально, — хрипит Шастун, отпивая несколько глотков чая. — И вопрос был в том, можно ли простить человека В, который косвенно был причиной того, что человеку Б было больно.       — Ну, исходя из имеющихся данных, — задумчиво тянет Мая, на что получает недовольный взгляд сына. — В общем, ребёнок, рассуждать о том, кого можно прощать, а кого нет — не мне. Но тут нужно учитывать много моментов. Например, ты уверен, что этот человек В знал о планах человека А? Или насколько велико это «плохое». Или тот факт, раскаивается ли человек В.       — Я не знаю. Но по ощущениям, я облажался, когда не стал слушать, — он осекается, так и не договорив. В принципе, Мая не дура, и так поняла, что это не теоретическая ситуация, но подтверждать её предположения не хочется.       — Я думаю, решение о том, стоит ли прощать, только за тобой. Но помни о презумпции невиновности, а то порой бывают ситуации, когда ты уверен, что делаешь всё правильно, а по итогу лажаешь так, что ничем уже это не исправить.       — Мам, ну что за выражения, — наигранно возмущается Антон, впервые искренне смеясь.       — У меня был лучший учитель. Да чтобы тебя в твои пятнадцать понимать, мне пришлось словарь покупать.       — Какой? — брови Шастуна сходятся на переносице. Он откусывает печенье, запивая его остатками чая.       — Русского мата, какой же ещё. Надеюсь, мой совет тебе поможет, — прерывает она сына, когда тот пытается возразить. — А теперь давай, засыпай. И выздоравливай уже давай, а то мне надоело, что ты болеешь.

***

      Железная дверь кажется знакомой, когда Антон приближается к ней, боковым взглядом замечая нужный ему номер квартиры. Вокруг темно, длинный коридор освещает лишь две люминесцентные лампы, яркости которых не хватает, чтобы осветить всё вокруг. Шастун вытирает чуть вспотевшие ладони и оттягивает футболку, чтобы хоть немного прийти в себя. Шестнадцатый этаж и неработающий лифт — отвратительное сочетание. Он пропотел так, как будто пробежал кросс. Неделя не задалась с понедельника, когда он проснулся и понял, что заболел. Благо, к пятнице все симптомы, кроме заложенного носа, пропали, но с самого утра всё идёт не так. Сначала он проспал, после пролил на себя энергетик, которым хотел взбодриться. Взбодрился. Да так, что пришлось нестись обратно домой, чтобы переодеться — благо хоть зашёл в магазинчик на углу. Автобус, который шёл слишком долго, заглох, отчего пришлось шагать пешком почти километр. И в обычный день было бы не так страшно. Но он, чёрт возьми, опаздывает на первую встречу с ученицей уже практически на десять минут.       Звук дверного звонка кажется слишком громким и чуждым. Антон вздрагивает, когда слышит шаги в квартире. Щёлкает замок, после чего дверь приоткрывается.       — Эд? — вырывается вместо приветствия. Шастун растерян и решительно не понимает, что происходит. Может, он перепутал номера домов? — Ты что тут делаешь?       — Привет, проходи, я всё объясню, — голос Выграновского уверенный и безапелляционный. Антон не делает ни шага. Тяжёлое, запыхавшееся дыхание не помогает восстановить размеренный стук сердца. Заметив заминку, Эд делает шаг назад, словно даёт ему расширить личные границы. — Антон, ты весь мокрый. Продует же на сквозняке.       Он кивает, указывая подбородком на рубашку, что чуть прилипает к телу. Шастун продолжает стоять, как истукан, не в силах ни сказать что-либо, ни развернуться, чтобы уйти. Они с Выграновским пытались какое-то время строить что-то вроде отношений. Но после это постоянное «я» начало угнетать и подавлять. Не было «мы», не было желаний Антона, были лишь требования Эда.       — Да ладно тебе, Шаст. Дай мне пару минут, чтобы объясниться. Неужели всё, что было между нами, не может стать причиной, чтобы ты зашёл, — его слова тихие, размеренные.       Антон не слышит напора в них, как это было обычно. И, наверное, это заставляет его сделать шаг, чтобы переступить порог злополучной квартиры.       — Может выпьем что-нибудь, чтобы расслабиться? Хочешь шампанского или вина? — его вопрос как будто бы невинный, но почему-то интуиция начинает верещать, заставляя кровь гулко шуметь в ушах.       — Дай мне стакан воды, и я уйду. Можешь даже ничего не объяснять, — голос словно хруст гравия. Каждое слово царапает горло.       — Как всегда деловой и занятой, — хмыкают в ответ, но стакан с водой в его руках всё-таки оказывается. Трясущейся рукой Антон принимает его и выпивает залпом до дна. Немного морщится, когда ощущает, что привкус неприятный, но списывает на то, что после лекарств его рецепторы немного сошли с ума.       — Можешь умыться, если хочешь, — Выграновский легко пожимает плечом, забирая пустой стакан. Указывает на приоткрытую дверь и направляется в сторону кухни.       Антон разрывается. С одной стороны, он знает, что ему нужно уйти, но с другой… Хочется раз и навсегда поставить точку в том, что было между ними. Объяснить Эду, что ничего у них не получится. И это решение даёт уверенность, толкает к тому, что он заходит на кухню.       — Что это за квартира? И зачем нужны были эти игры с подставным мужиком? — он почему-то не рискует отойти далеко от дверного проёма, останавливается в полушаге от него. Мелькает мысль, что ему нужно сходить к кардиологу, потому что Шастун всё ещё тяжело дышит.       — Квартира съёмная, чтобы ты не знал адрес, — признаётся Выграновский таким безразличным тоном, что сразу становится понятно: ему плевать на то, что он солгал. — А эти, как ты назвал их, игры, нужны были, потому что ты избегаешь меня уже месяц. Я хотел поговорить с тобой. Я соскучился по тебе.       И вот снова. Я, я, я. Так и хочется ответить в рифму и без цензуры. Но Шастун проглатывает это желание, прикусывая губу. Выграновский просто нарцисс и эгоцентрик, и как Антон не заметил этого сразу — непонятно. Наверное, потому что к его оценке личности можно добавить ещё и «манипулятор».       — Эд, давай разойдёмся на берегу. Вот сейчас просто стоп. Я уже несколько раз объяснял тебе, почему всё закончилось. И искренне считал, что чёрный список везде, где только можно, включая банки, даст тебе понимание того, что всё кончено. Мы вместе больше не будем, — голос подводит. В горле пересыхает, словно он засунул в рот ложку корицы и попытался её проглотить.       — Это тебе так кажется, милый, — спокойствие Эда начинает выводить из себя. Антон делает глубокий вдох. На лбу появляется испарина. Что происходит с его организмом?       — Меня откровенно заебало твоё неумение слышать, поэтому пока, — он разворачивается, чтобы уйти, но грубая хватка на предплечье заставляет остановиться. — Что ты делаешь?       — Ты сядешь и выслушаешь меня, — голос у Выграновского хриплый, а интонация непререкаемая. Он всё ещё остаётся самим собой.       И почему-то Антон действительно садится на диван в комнате. Эмоции притупляются, а по ощущениям ему потихоньку становится плевать на всё. На свои чувства, на свою злость, уверенность и знание, что будет через пять минут.       В горле сухо, руки бьёт мелкая дрожь, а по спине противно стекает ледяная капля пота. В ушах шумит, а мысли утекают на второй план. Всё становится нереальным.       Пухлые губы Эда шевелятся, он маячит по комнате, вытаптывая дорожку на паркетном покрытии пола. Но Шастун не слышит ничего из этого. Внезапный прилив возбуждения сбивает с толку похлеще всего, что происходит.       Хлёсткая пощёчина на секунду приводит в себя, но ненадолго. Губа, лопнувшая от соприкосновения с массивной печаткой, кровоточит. Антон мельком слизывает каплю, ощущая во рту примерно… ничего. Он не ощущает вкуса. Его как безвольную тряпку поднимают. Парень перед ним чуть ниже него. Шастун осматривает чужое тело, замечая, что вместо чёрной футболки вдруг оказывается белая рубашка и пиджак. Вместо кольца на большом и среднем пальцах — печатка на безымянном.       Взгляд поднимается чуть выше. Нет пухлых губ, только тонкая линия. Антон ошалело осматривает ярко-голубые глаза, что сейчас пылают ненавистью и гневом.       — Тебя здесь быть не должно, — шепчет Шастун. Что-то не так. Сердце начинает шарашить с невероятной силой, но так неестественно.       — Какой ты красивый, — шершавые подушечки пальцев мерзкими щупальцами оглаживают застывшее лицо, — покорный, согласный на всё, — Антон хочет отвернуться, но не может. Арсений почему-то говорит голосом Эда. Прокуренным и отвратительно грубым. — Расстегни мою рубашку.       Дрожащая рука Шастуна без промедления взметается к груди, начиная вытаскивать мелкие пуговки из петель. На шею опускается широкая ладонь. Прикосновение знакомое, но такое далёкое. Как будто его мозг смешивает воспоминания, реальность и сон.       — Раз уж ты у нас такой до одури правильный, раз своими прикосновениями я тебя оскверняю и пачкаю, то я сделаю это, — шёпот обжигает ушную раковину, пуская по телу мурашки. Но не от наслаждения, а от страха, который скользкими щупальцами проникает под кожу. — Я возьму тебя так грубо, как ты этого заслуживаешь за то, сколько раз ты трахал мой мозг. За каждый, блять, раз, когда ты игнорировал мой звонок. Так, чтобы ты навсегда запомнил: со мной так нельзя. Чтобы ты выучил урок: ты игрушка, у которой всегда будет кукловод.       И с каждым словом хватка на горле усиливается. Настолько, что становится больно, а воздух перестаёт поступать в лёгкие. И, что самое странное, Антон не пытается сопротивляться. Он просто стоит и слушает, не в силах дать отпор.       — Раздевайся, — приказывают, но Шастун не понимает, кто говорит это. Как будто он в Зазеркалье.       И он действительно раздевается. Медленно стягивает с себя вещь за вещью, ненавидя себя и свою покорность.       Чей-то голос начинает пробиваться сквозь затуманенные мысли. Почему-то кажется, что он сам говорит с собой. Или это кто-то другой. Но Шастун не пытается услышать, не пытается понять, что ему говорят. Ему плевать.       Он ничего не чувствует.       Он ничего не делает.       И это, видимо, раздражает Арса. Или Эда, который был вместо него только что.       Когда они успели поменяться местами? И где был Попов, пока Шастун пытался уйти из этой квартиры?       Всё те же руки раздевают его до трусов. В шею впиваются зубы, оставляя багровые следы. Это не просто укусы, это засосы, но такие, чтобы причинить боль. Не наслаждение. Арсений агрессивно давит на плечо, явно надеясь, что его немой приказ поймут, но нет. Это приводит мужчину в бешенство. Оказавшись за спиной, он неприятно бьёт носком по сухожилию, отчего Шастун буквально падает на колени, больно ударяясь.       — Рот открой, — прилетает сверху. Антон поднимает голову, пытаясь высмотреть что-то в острых чертах лица. Почему-то этот Арсений какой-то не такой. И как будто всё происходящее Шастун уже переживал, но с другим человеком. — Я сказал, открой рот!       Это не просьба, это приказ, который Попов добивает тем, что больно сжимает челюсть, буквально заставляя его открыть рот.       Антон зажмуривается.       «Это всё неправда»       Собственный голос врывается в разум без предупреждения. Как будто часть Антона, запертая в невидимой клетке, пытается достучаться до него.       Горло болит. На глазах слёзы, а воздуха всё ещё не хватает. Шастун пытается причинить боль сам себе, чтобы отвлечься, но ногти хоть и царапают голые бёдра, но не приносят ничего.       В какой-то момент он оказывается на кровати. Когда это произошло? Он шёл с закрытыми глазами?       «Я сплю. Это всё сон»       Теперь собственный голос звучит не только в голове, но и везде. Как будто незримый наблюдатель установил динамики по всей комнате, откуда и доносятся фразы.       Он поднимает взгляд наверх, замечая, что потолок зеркальный, из-за чего можно рассмотреть дорожку красных пятен, протягивающуюся от горла до пупка. Следы. Следы, оставленные зверем.       Так странно, но в отражении не Арсений, а Эд. И это в очередной раз сбивает и путает. Что, блять, происходит?       «Я сплю дома, в Воронеже. Это всё сон, основанный на воспоминаниях. Я сплю»       Его переворачивают на живот. Всё так же, как тряпичную куклу. Шастун ощущает прикосновения, но помимо тех, что так ярко ощущаются на лодыжках, которые привязывают к двум столбикам в основании кровати, есть и другие. Словно фантомные руки царапают грудь, пытаясь разодрать её.       — Ты будешь послушной сучкой, не правда ли? — Антон прикрывает глаза, сосредотачиваясь на голосе, что беспрерывно кричит о том, что всё это сон.       И только в тот момент, когда ягодицы должна — он уверен в этом, потому что проживал этот момент в реальности — пронзить резкая боль, Шастун с громким вздохом подскакивает на кровати, хватаясь за грудь.       — Блядство, — шёпот выходит слишком громким в тишине ночи.       Он действительно дома. Он в Воронеже. В безопасности.       Сердце клокочет где-то под кадыком, спина и грудь влажные от пота, а на грудине припухшие полосы. Он пытался проснуться. Часть мозга понимала, что спит, а потому приняла решение разбудить себя посредством боли. Вот только боль была частью сна.       И вместе с этим приходит ошеломляющее осознание, которое Антон пытался отвергнуть, о котором так долго пытался не думать. Арс не виноват. Это сделал Выграновский. И никто больше.       Утро не приходит болезненно долго. Шастун с момента пробуждения так и не смог снова уснуть. Крутился, вертелся, но каждый раз, когда закрывал глаза, видел взгляд Арсения, когда он собрался уходить.       Когда Антон обвинил его во всех грехах!       — Да блять, ну почему я такой идиот, а, — скулит он, несколько раз ударяясь затылком об подушку. — Ну почему нельзя было просто поговорить и выслушать.       Резко поднявшись, берёт телефон и заходит в галерею. Сотни фотографий Кьяры, Печеньки, Кнопы. Новый год, подготовка к нему, поездка в Питер. И на многих есть Арс. У Шастуна давно появилась привычка снимать Попова втихую. Пока тот готовит кофе, тренируется в зале, плавает в бассейне или сидит в кабинете, зарывшись по уши в бумаги. На каждом фото Арсений разный: задумчивый, уставший, злой, негодующий, весёлый, влюблённый.       И сейчас, листая снимки, Антон искренне не понимает, как его старые травмы смогли так легко взять верх над разумом и чувствами. Ведь у них всё только-только наладилось, он получил признание в любви от Арса. Воспоминания о том, что он сказал тогда, дают смачную такую оплеуху.       «А я всё думаю, чё ты такой ласковый, нежный, в любви признаёшься резко».       Хочется заскулить от безысходности. Ну что с ним не так, а?       Сердце колошматится как бешеное, когда он убирает контакт Попова из чёрного списка. Палец зависает над иконкой вызова, но он сворачивает приложение и открывает поисковик. Для того, чтобы наладить отношения с Арсением, нужно сначала наладить отношения со своим чёртовым мозгом, который постоянно подкидывает ему подляны.       Ему нужен психолог.       Так уж получилось, что за несколько лет после произошедшего, он столько денег спустил на мозгоправов и никто не смог помочь. Первая практически в открытую стебала его за то, что он был с мужчиной; вторая брала двойную плату за молчание о его ориентации, третий начал затирать о полиции. Может, конечно, это сам Шаст так воспринимал их, но в тот момент ему нужна была какая-то таблетка, которая смогла бы устранить боль. Но если с физической легко справлялись болеутоляющие, то от моральной ему пилюли так и не прописали.       Но теперь он готов исцелиться. У него есть как минимум два человека, ради которых стоит хотя бы попытаться.

***

      Слова психотерапевта о том, что нужно простить себя, чтобы было легче, Антон слышал не впервые. И только сейчас, выйдя из кабинета прекрасной женщины, он вдруг понял, о чём это было.       Тогда он не понимал, с какого перепуга ему прощать себя, ведь винил он Эда. И на протяжении многих месяцев пытался отпустить ситуацию. Бывали дни, когда становилось легче. Он жил, наслаждался и кайфовал. А бывали дни, когда становилось хреново настолько, что хоть в петлю лезь. И тогда, в те моменты, он начинал проклинать себя. За то, что не послал Выграновского раньше; что не заметил предпосылок до того, как они стали катастрофическими; что не занимался спортом и не смог дать отпор; что не смог почувствовать подставы, когда мог бы; что не ушёл тогда сразу.       А теперь, вышагивая по заснеженному Воронежу, он вдруг понимает, что он не виноват. Вина насильника всегда исключительно на самом насильнике. Не на тех, кто был рядом, не на жертве. Только на насильнике.       Виноват только Выграновский.       Стало ли ему легче? В какой-то степени да.       Исправило ли это то, что натворил Антон? Нихрена.       — Мам, ты меня в детстве случайно не роняла? — спрашивает Шастун, медленно потягивая чай. Ну почему такой вкусный только у неё получается? Ведь и рецепт вплоть до граммовок брал, а всё равно не то.       — Если честно, — он настолько резко вскидывает голову, что в шее что-то щёлкает. — Да не смотри ты на меня так, ну свалился ты как-то с кровати, ну с кем не бывает. Зато какой вырос, а.       Мая откровенно издевается над ним. Она прекрасно видела, в каком состоянии был сын в первые пять дней после приезда. И дело было не только в болезни. Хватило двух моментов, которые она заметила сразу: отсутствие шуток и искорки в глазах. И ей, как матери, было физически больно из-за того, что она не знала, как может помочь своему ребёнку. И не важно, что детине под тридцать, в её глазах он всё ещё маленький мальчик.       Как только спала температура, он начал пропадать где-то днями. Уходил с утра, возвращался через три-четыре часа. И с каждым разом ему как будто становилось легче. И теперь, спустя десять дней после его приезда, её Антошка наконец стал похож сам на себя. И она искренне надеется, что её легко срывающиеся шутки помогают ещё больше.       — Нет, я серьёзно. Порой кажется, что у меня не всё в порядке с головой. У меня не всегда получается быть разумным и спокойным. Я действую под гнётом эмоций. А потом жалею. И ведь правильно говорят, что порой слова ранят сильнее, чем действия.       — Милый, — Мая опускается рядом с ним на диванчик и накрывает его руку своей ладошкой. Пальцы у сына длинные, узловатые, а её в сравнении совсем коротышки. И когда он так вырос? — Послушай, в большинстве случаев всё можно решить. В нашей жизни неисправима только смерть. И ещё пара моментов, конечно, но самое страшное — смерть. Ты ведь никого не убил?       — Чувства считаются? — Антон становится чуть угрюмее и, как обычно, чтобы защититься, отвечает вопросом на вопрос.       — Ох, ну, с чувствами всё легче. Они как полыхающий костёр. Порой нужно подкинуть дров, чтобы он горел ярче. А порой — притушить, чтобы не обжёг. Так что, если чувства настоящие, то их можно разжечь, даже если остались сплошные угли.       — Я люблю тебя, мам, — он приобнимает её одной рукой и чмокает в макушку, потому что даже сидя значительно выше. — Откуда ты у меня такая умная?       — Подписалась на нескольких философов, — прыскает она, совершенно по-девичьи хихикая.       — Боже, мам, ты порой совсем как ребёнок.       — И что? Может, в душе мне восемнадцать, — атмосфера на кухне становится приятнее, а установившаяся из-за Антона дистанция наконец исчезает. — Хотя нет, если бы мне было восемнадцать, я бы гоняла по клубам и цепляла бы красивых мужчин.       — Ну, мам, — страдальчески тянет Шастун, откидывая назад голову, — мне нельзя этого слышать. Фу, абсолютно нет.       — Можешь написать на меня жалобу и оставить у секретаря, — как само собой разумеющееся заявляет Мая.       — Но у тебя нет секретаря.       — Ой, значит не жалуйся, тебе никто не поможет, — взрыв хохота, кажется, слышен даже на улице. Они сидят вдвоём, наслаждаясь чаем и любовью, витающей вокруг. - Я, кстати, спросить хотела, ты чего это, под меня косить вздумал?       — Мам, ты хуже Кьяры, — Шастун проводит ладонью по коротким обесцвеченным волосам. — Ну да, ты ж красотка у меня, решил соответствовать.       — Ага, как же. А мне казалось, это девочки каре делают, когда с мальчиками расстаются, — подтрунивает она, но тут же переводит тему, замечая, что сын краснеет. — К бабушке поедем на дачу? Она давно ждёт.       — Да, на пару дней можно. Но потом я вернусь в Москву. Нужно расхлёбывать кашу, которую я заварил.

***

      Антон едва ли не колобком выкатывается с дачи. Бабуля всегда любила пытаться откормить его, как свинью на убой. И она искренне не понимала, как он не может съесть литры супа, килограммы второго и тонны сладкого. Действительно, в её понимании, Антошка ещё сверху должен был запивать всё это чаем.       Мая с поединков сына и матери смеётся уже добрых двадцать лет. С того момента, когда Антон научился-таки говорить «нет» любимой бабуле. Сначала это был просто возмущённый лепет маленького мальчика, после негласный бунт подростка, а потом уже категоричный отказ взрослого мужчины. А когда Шастун-младший стал появляться в отчем доме несколько раз в год, всё стало сложнее. Потому что женщина грустила из-за каждого отказа внука съесть добавку, а Антон ненавидел расстраивать бабушку.       Битва была ожесточённой каждый раз.       И каждый раз Антон был проигравшим.       — Когда у тебя поезд? — Мая забирает у сына кофту и нервно складывает её так, чтобы можно было запихнуть в рюкзак.       — В пять. Приезжаю в начале шестого утра. У тебя есть какой-нибудь талисман на удачу? Или какой-нибудь эликсир?       — Максимум, что могу — обматерить тебя, как перед экзаменами. Тогда помогло, — её невинная улыбка чуть развязывает узел нервов в животе.       Шастун прекрасно понимает, что слишком засиделся. Он откладывает неизбежное, а время течёт и в его случае играет совершенно не на руку. И теперь помимо вопросов о том, может ли Арсений простить его за то, что он сказал и как ушёл от него, появился новый: а не поздно ли он очухался? Может, Попов уже успел прийти в себя и начал отпускать его? Ведь звонков больше не было, сообщений тоже.       Так может, он потерял Арсения?       Может быть, не только смерть неисправима?       Мерный стук колёс и шум дороги теперь не успокаивает, а только напрягает. В купе он, на удивление, один. И это тоже не помогает верёвке самобичевания затягиваться вокруг шеи. Руки начинает бить мелкая дрожь, а сердце клокочет под кадыком. Он снова облажался.       Если сначала он был уверен в том, что Арсений виноват не меньше Эда, даже в какой-то момент возненавидел его, то сейчас глаза словно открылись, как у кутёнка.       Антон осознал это не сразу. Понадобилось пять походов к психологу. Где-то на третьем сеансе он понял, что был идиотом, выплеснув боль и страхи в лицо Арсению. Весь следующий разговор с врачом был посвящён тому, что нужно простить себя и признать, что сделать что-то он не мог.       Отпустил ли он прошлое? Не совсем. Но он старается. Он делает первые, робкие шаги, а это уже много в его ситуации.       Шастун крутит в руках телефон, как спинер, и пытается решить, стоит ли писать, чтобы предупредить о том, что он приедет. Страх того, что Арсений может его послать, угнетает. Но при этом силы придают слова матери и уверенность в том, что он всё ещё любит Попова. И если уж тот встанет в позу — не может же упёртый баран за такой короткий промежуток исправиться, — то Шастун до победного будет пытаться исправить свою ошибку.       Может, стоит ему позвонить Диме? Всё-таки он с Журавлём знает всё от начала и до конца. Он был с ним, когда Шастун не хотел есть, спать и жить в целом. Это они тогда забрали его из злополучной квартиры. И Шаст всё равно закинул его в чёрный список. Ну какой идиот, а. Слов просто нет. А ведь Шастун благодарен ему и будет благодарным до конца дней. Если бы не Поз, Антон бы и не жил сейчас.       Его список запрещённых контактов опустошается, когда он делает первые шаги, чтобы перестать быть таким придурком. Ладно, перед друзьями извиняться будет чуть позже. Сначала Арсений.       Сон сражает его за два часа до приезда. Антон даже не укладывается. Так и дремлет сидя, прислонившись головой к стене. Из-за дребезжания поезда голова бьётся о обивку, а сам он просыпается раз десять за этот промежуток времени. Из-за всего этого из поезда Шастун выходит как развалина: голова трещит, шея болит из-за неудобного положения, а тело ватное. Наверное, это его карма за нерешительность.       Он мог бы полететь на самолёте, но что-то остановило. Во-первых, поездом дешевле, во-вторых, хоть какой-то запас времени. А по итогу это время теперь играет против него. Мало того, что состояние разбитое, так и по итогу не придумал, что и как говорить.       Такси довозит его до знакомого дома. Антон останавливается перед калиткой, покручивая кольца на пальцах. Если он думал, что переживает, когда пришёл сюда впервые, то он ошибался. Вот сейчас его по-настоящему колотит. И дело совсем не в том, что вместо летнего ветерка его пробирает ледяная вьюга.       Ключа у него нет, а потому приходится нажать на кнопку домофона. Всё та же приятная трель создаёт дежавю. Да, он уже это проходил.       Калитка открывается, являя ему незнакомого охранника.       — Вы кто? — обоюдный вопрос вырывается одновременно. Мужчина напротив хмурит брови, осматривая его с ног до головы, задерживается почему-то на лямке рюкзака, которую Шастун сжимает до боли в пальцах.       — Антон. Я нянь Кьяры, а кто вы? Я вас не видел раньше тут, — стоять на морозе неприятно, щёки пощипывает, а губы, кажется, обветрились до корочек, потому что Шастун постоянно их облизывает.       — Что-то я за неделю работы не видел вас тут ни разу.       — Я в отпуске был. Пропустите? Мне с Арсом… Арсением Сергеевичем поговорить нужно.       — Заходите, но дальше пункта вас не пропущу. Поймите меня правильно, но меня не предупреждали о вашем приезде. Сейчас Сергея Борисовича оповещу.       Антон решительно не понимает, почему появился новый охранник, почему его не пропускают? Неужели, Арсений действительно поставил крест на нём и на их отношениях? Это знак, что всё закончено? Стоит ли ему уйти до того, как Попов вышвырнет его с территории? Или что-то произошло. А вдруг после его ухода в компании что-то случилось…       До прихода Матвиенко он успевает накрутить себя так сильно, что начинает подташнивать от нервов. Он даже не замечает, что к нему обращаются, пока кто-то не встряхивает его, чтобы привести в чувства.       Интересно, сколько он простоял так в прострации, если за это время успел прийти Серый.       — У вас тут всё нормально? — выпаливает он, даже не поздоровавшись.       — Смотря что ты понимаешь под «нормально». Пошли уже, холодно, — Матвиенко кивает на охранника. Ясно, разговор будет без лишних ушей. — Что ж у вас все разборки либо поздно ночью, либо рано утром. Вы блин так сильно не любите спать? — бурчит он, направляясь мимо особняка к своему шале.       — Серёж, почему мы не идём в дом? — Шастун старается изо всех сил, чтобы интонация голоса не была жалкой. Ему надо туда, в трехэтажный дом, в ласковые сильные руки Арса.       Матвиенко замирает на пару мгновений. Ещё не рассвело, и в сумерках двора, лохматый, в куртке прямо на пижаму и с руками, спрятанными в карманы, он напоминает нахохлившегося воробья.       — Считай, что тебя служба безопасности тормознула, — прыскает он, слегка подталкивая зазевавшегося Антона в спину. — Пошли, поговорим сначала.       Шастун разувается и устраивает рюкзак в углу прихожей. Проходит на кухню, где Матвиенко, включив подсветку над гарнитуром, ставит чайник. Шаст усаживается на выдвинутый хозяином стул.       — Серый, давай сразу. Он не хочет меня видеть, да? — Антон решает не мешкать и сорвать пластырь здесь и сейчас.       Матвиенко ныряет в холодильник и достает оттуда сырную нарезку. Аккуратно раскладывает слайсы с дырочками на хлеб для тостов, сворачивает бутеры холостяка треугольником и отправляет в тостер. После чего достаёт коробочку с чаем.       — Зелёного нет, сделаю чёрный с травами?       — Будем делать вид, что всё нормально? Окей. Нет, спасибо, я не хочу чай. Ты объяснишь мне, почему не пускаешь в дом, где Арсений, а главное — что с ним? — ядом в его голосе можно убить по меньшей мере дюжину человек.       Матвиенко не отвечает. Коротко поджимает губы, не отрываясь от своего дела. Ведь сейчас на самом деле важно заварить грёбаный чай и сделать завтрак! Проходит минут пять, прежде чем он сдаётся.       — Блять, Серый, что за игры в молчанку? — Шастун вскипает, чуть повышает голос, чтобы добиться хоть какого-то ответа.       Он устал. Он зол. Ему страшно.       — Зато ты у нас не молчишь! Говоришь, как есть. Не думая! — в тон ему отвечает Сергей. — Сядь!       Антон застывает и до белых пятен под веками жмурится. Заслужил, каждое колкое слово заслужил.       Шастун валится обратно, пряча взгляд. Он не только Попова обидел и оскорбил. Он предал доверие парней, которые стали ему друзьями. Матвиенко загорается и мигом остывает. Ставит перед Антоном тарелку с запечёнными бутербродами и чашку чая.       — Арс чем питается? — хмурится Шастун, рассматривая импровизированный завтрак. Желудок готов сожрать сам себя, но тошнота, оглаживающая горло изнутри, подавляет аппетит.       — Кофе.       — В смысле, кофе?       — За две недели я не видел, чтобы он ел, Шаст. Повар в отпуске же. Девчонки приезжали периодически, готовили, но он игнорировал их визиты, — Сергей горестно вздыхает. Они все устали за это время. Антон с Арсением наворотили дел. Но в данный момент Матвиенко не видит причины что-то скрывать и утаивать, а Попов никогда не признается парню в том, как он чувствовал себя, пока Шастуна не было рядом. — Слушай, — Сергей отпивает кофе, который сделал для себя, и, опустив чашку на блюдце, начинает её вращать, словно не может сосредоточится. — Я сразу скажу: я всё знаю. Мы все знаем теперь. Я, — Матвиенко тяжело вздыхает и снова подносит чашку к губам, поднимая взгляд. — Мне пиздец жаль, Тох. Но разве Арс виноват? Ты так смело обвинил его в насилии. Сука! Обвинил и ушёл, — он зарывается пальцами в волосы и слегка тянет их, чтобы остудить голову. — А он босиком, в домашней одежде выбежал за тобой на улицу. После того, как пришёл в себя после удара, — не щадит, добивает Сергей, когда видит расширившиеся глаза Антона.       — После какого удара? — Шастун облизывает тотчас пересохшие губы. — После того, как я его толкнул? Он потерял сознание? — Антон закрывает лицо руками. Что он за мразь? Как можно так поступить с любимым человеком?       — Мы искали тебя. Арс бесконечно звонил. И знаешь, Шаст, я бы вот всё понял. Понял бы, почему ты сказал, что это Попов виноват. Но деньги… Если ты так хотел попрощаться, то какого хера вернулся?       — Что? Какие деньги? Ты о чём? — спрашивает Антон, вскинув голову.       — Те, что ты ему прислал девятого. В коробке с запиской.       — Что за бред! Я их отправил ещё второго, в тот день, когда улетел в Воронеж. Я не соображал толком, не помню, как добрался из аэропорта до квартиры. И, если честно, уже совсем забыл о них.       Какого. Черта?!       — Арс взял билет до Воронежа, вчера утром должен был улететь, — продолжает свой рассказ Сергей. — Но на регистрацию не явился.       — Почему? — горло махом пересыхает. Шастун ощущает словно гортань изъела разрушительная эрозия. Он цепляет дрожащими пальцами кружку и залпом выпивает остывший чай.       — Нашёл в сейфе у себя в кабинете твои деньги. Их приняла Оксана, мы с парнями спрятали. Надеялись, что улетит в Воронеж, и вы там всё решите, — Матвиенко впивается изучающим взглядом в мужчину напротив, чтобы считать каждую эмоцию, каждую мимическую морщинку на его лице. Он должен защитить Арса от Антона, чтобы тот больше не посмел причинить боли. Однако помочь Попову сейчас может только Шастун. Вот такой блядский оксюморон.       — Арсений пил?       — Только вчера, но основательно, — кивает Сергей. — И новость дня: теперь наш граф курит. Пойдём.       Игнорируя непонимающий взгляд, Серый складывает бутерброды в бумажный пакет и достаёт из шкафа большой стеклянный стакан.       — Я найду, что поесть, — пытается сопротивляться Антон, однако завтрак принимает, не желая обижать Матвиенко. — Кашу сварю, крупы есть, мы с Татьяной Сергеевной перед Новым Годом ревизию делали.       — Ага, — под нос бурчит Серый, обуваясь, — кашу он сварит из топора.       Шок. Вот как можно описать то, что Шастун испытывает, когда Сергей ну прям с гаденьким выражением лица открывает дверь в дом. Фитостена разбита, этажерка для обуви перевёрнута, отчего дорогие ботинки и кроссовки раскиданы по всей прихожей.       — Ты пока не разувайся, клининг будет к восьми. Уборщицу я также вызвал из отпуска, доплатишь ей из своего кармана, — спокойно произносит Сергей, скидывая куртку.       — Что блять здесь произошло. Ограбили? С Арсом всё нормально?       — Отсыпается твой Арс. Говорю же, получил вчера твои деньги, напился и разнёс всё к чертям.       Антон слышит его как из-под толщи воды. Проходит вперёд, переступая через разбитый горшок с драценой, которую они с Кьярой купили около месяца назад. Гостиная и кухня выглядят ещё хуже. Стулья перевёрнуты, от стеклянного кофейного столика остался только каркас, а осколки разлетелись вокруг. Кофемашина валяется около барной стойки, на стене вмятина, словно в неё что-то швырнули. Пол усеян осколками посуды. Шастун поворачивается, замечая, что плазма покрыта трещинами. Видимо, под руку разъярённому Арсению попался барный стул, который сейчас валяется под телевизором. Ель на полу, гирлянды разорваны.       Матвиенко оставляет Шастуна один на один с демонами Арсения после того, как тот извиняется. Его миссия выполнена. Антон любит его друга-идиота, и чувства его взаимны. Двор окутан тишиной, до рассвета еще час. Сергей решает принять душ до приезда клининговой службы.       Шастун проходит на кухню. Под подошвами ботинок, как гравий, хрустит битое стекло. Только сейчас он осознаёт, что сердце Попова тоже разбито. Даже представить сложно, как тот отреагирует на «триумфальное» возвращение.       До кладовой Арсений не добрался. Порывшись в контейнере с медикаментами, Антон находи пару таблеток нурофена, наполняет стакан водой, уже не удивляясь, зачем Матвиенко приволок его сюда, и, разувшись перед нижней ступенькой, начинает подниматься наверх.       Ему не надо проверять, он на подсознательном уровне знает, где найдёт Попова. Бесшумно отворяет дверь, стараясь не расплескать воду, и проходит вглубь комнаты. Арсений, как в кокон завёрнутый в одеяло, спит на животе, обняв двумя руками подушку. В спальне темно, но света из коридора достаточно, чтобы рассмотреть щетину и осунувшееся лицо. Шастун, морщась от кислого запаха перегара, опускает стакан и таблетки на прикроватную тумбочку и открывает балконную дверь на микропроветривание.       Антон не удивится, если, проснувшись, Попов вышвырнет его из своего дома. У него есть лишь сейчас. Он тихонько укладывается на бок, лицом к Арсению, и дрожащими пальцами убирает отросшую чёлку со лба мужчины. Он так виноват. Простит ли Попов?       Внизу погром, испорченные вещи, разгромленная мебель и техника. Но здесь Шастун позволяет себе поверить, что ещё не всё потеряно, и он сможет починить сломанного Арсения.       Снизу доносятся хлопок двери и голос Сергея, судя по всему, отдающего распоряжения клинингу и уборщице. И как бы не хотелось остаться с Поповым, Антон в последний раз оглаживает кончики тёмных волос и поднимается на ноги.       Трое рабочих, уборщица и Шастун с Матвиенко, который не смог остаться в стороне при уборке дома, справляются за неполные три часа. Руки в перчатках равнодушно погружают покорёженные вещи, обломки ёлки и пакеты с мусором в кузов ГАЗели, что подогнали прямо к ступеням крыльца.       Уцелевшая мебель расставлена по местам, полы вычищены, и Антон остаётся один. Находит небольшой сотейник, чтобы вскипятить воду на чай, который чудом уцелел, и устраивается за барной стойкой. Ещё в поезде он примерно представлял как проведёт этот день. Хотелось бы в постели с Арсением, но вероятность того, что они будут несколько часов выяснять отношения, или ему молча укажут на дверь, была выше. Однако он никак не мог предположить, что с головой нырнёт — и плавать уметь не надо — в сайты онлайн-магазинов посуды и кухонных приблуд. Один плюс — навороченной техники стало меньше.       Попова будят голоса на первом этаже. Неинтересно. А вот две яркие таблетки обезбола и стакан воды незначительно поднимают настроение и улучшают самочувствие. Прохладная жидкость смачивает пересохшее горло, частично избавляя от тошнотворного привкуса на языке, и он снова откидывается на подушку.       Торопиться некуда. Он достиг финиша. Больше бежать смысла нет. Он поставил на кон всё, что у него было, и проиграл. Мысли обтекают его по периферии сознания, не цепляются за подкорку пульсирующего мозга. Просто плывут мимо. В приглушённых звуках чудится голос Антона, и Арсений накрывается с головой, чтобы прогнать такую желанную призрачную иллюзию. Снова проваливается в забытьё и резко открывает глаза, вслушиваясь в плотную тишину. Душ смывает с уставшего, бьющегося в мерзком похмелье тела усталость и сонливость. Он чистит зубы щёткой, что одиноко стоит в стаканчике на раковине. Он понимает чья она, но развивать мысли в этом направлении нет ни сил, ни желания. Натягивает на себя чистое бельё, спортивные штаны и футболку. Тоже не его. Но они здесь, под рукой, а идти в свою спальню за вещами резона не видит.       Солнце нагло заглядывает через панорамные окна, освещая пустую гостиную. Мебели стало меньше, скорее всего, об этом позаботился Серый. Потом, всё потом. И поблагодарит, и подумает, как жить дальше. Сейчас его влечёт только стеклянная бутылочка минералки, что терпеливо дожидается в холодильнике. Кофе бы выпить, но кофемашина, подчиняясь тяжёлой руке, вчера покинула их, ушла в мир иной. Плевать. На всё плевать.       Сгорбленная спина под чёрной толстовкой кажется такой органичной в замкнутом пространстве кухни, что мысли о том, что её здесь не должно быть, даже не посещают Попова. Вид мужчины за барной стойкой, едва ли не единственное, что выбивается из воспалённого мозга, отравленного жёстким отходняком.       — Доброе утро, кот, — хрипит Арсений и невесомо скользит ладонью между лопаток мгновенно напрягшегося тела. — Который час?       Распахивает дверцу холодильника и ищет воспалёнными покрасневшими глазами заветную бутылку.       Осторожный, еле слышный ответ: «Почти одиннадцать» словно будит Попова. Откручивая крышку, он — как от выстрела — резко вздрагивает и заливает ледяной жидкостью грудь. Не глядя, отставляет минералку на столешницу, но промазывает, и с громким хлопком та летит на пол. Не разбивается и медленно вращается, разбрызгивая капли воды.       Ноги не держат. Скользя спиной по холодильнику, Арсений скатывается на пол.       — Антон?