Ушастый нянь

      Ноги Шастуна дрожат, но он упрямо поднимается со стула. Это кульминация, в этом моменте всё обнуляется. Он вскарабкался, стирая колени и локти в кровь, дошёл до вершины. Отсюда либо вниз, одному, разбиваясь вдребезги, либо зацепиться, распрямиться и вдохнуть полной грудью. Но уже вдвоём. В эту секунду он кот Шрёдингера: или умрёт, или станет самым счастливым на свете. Третьего не дано. Для квантовой физики и этот феномен уже эксклюзив. И Антон чувствует себя одновременно в двух исключающих друг друга состояниях.       Одновременно живым и мёртвым.       Потому что без Попова это всё: край, заключительный аккорд, темнота.       Он опускается на пятки напротив Арсения, на расстоянии метра. Ему хватило смелости пройти короткий, но такой эффективный курс психотерапии, хватило смелости вернуться, даже не надеясь на позитивный исход, а посмотреть в родные глаза смелости нет. Они были весенним небом, ласковым морем, сиянием за пределами их вселенной. А сейчас в них лишь безжизненные, неподвижные ледяные воды Лабынкыра. Шаст не сомневается в этом ни на минуту, и вглядываться не надо, он знает это наверняка.       Попов резко втягивает воздух через нос, с трудом понимая, что всё это время не дышал. В голове так много мыслей и одновременно какой-то болезненный вакуум. Что это? Мираж над песчаными замками, которые были разрушены безразличным движением ноги? Зачем Антон вернулся? Потому что пожалел, после того, как получил то прощальное сообщение? Арсений отдал ему всё, что выскреб в закромах своей залатанной в своё время души, а Шастун ушёл, забрал с собой его веру, его надежды, его сердце. Зачем вернулся? Попову больше нечего отдавать, он пустой, он изувечен, он с дефектом.       Антон тяжело вздыхает и поднимает руку. Тянется к теплу Арсения, к его свету. Не поднимает взгляд, сидит, вперившись в причудливые разводы на плитке пола между ними.       А Попов, если бы мог, отодвинулся бы, только прохладная поверхность дверцы холодильника не позволяет. Что будет, если он сократит это расстояние? Эта рука обнимет? Или ударит снова? Ему нужна подсказка, знак. Он как человек, который привык жить при помощи современных технологий, сейчас не может найти путь без навигатора.       Минута, две, пять? Сколько прошло времени? Рука Шастуна начинает дрожать.       Арсению нужен грёбаный знак!       Антон поднимает глаза.       И Попов в короткий срок, равный одному толчку сердца, читает в них все ответы на свои невысказанные вопросы.       Хватается за эту руку, рывком притягивает к себе и крепко обнимает.       — Прости меня, прости, — хрипит Арсений на пределе слышимости, — я так виноват перед тобой. — Его голос срывается, он вжимается в теплую шею, ловит губами лихорадочный пульс, рёбра растягиваются как меха аккордеона, когда он вдыхает, впитывает в себя родной запах.       — Нет, нет, Арс, — Шастун слегка отклоняется, чтобы заглянуть в глаза, которые уже от него прячут. — Арс, посмотри на меня. — Попов сдаётся, вскидывает затравленный взгляд, который блестит от непролитых слёз. — Ты ни в чём не виноват, — твёрдо произносит он, стирая большим пальцем с щеки блестящую дорожку. — Это ты меня прости. Я, — жмурится, конвульсивно перебирая воздух потрескавшимися губами, — я наговорил всякой хрени, я так не считаю. — Начинает покрывать бледное, осунувшееся лицо поцелуями. — Я не думал, мозг отказал. Прости меня. Не могу без тебя. Думал, что правда на моей стороне, что я сильный. Но это не так. Без тебя меня просто не существует.       — Но деньги, — Арсений всё же отодвигается, вынуждая Антона разжать объятия и сложить ладони на коленях. — Я купил билет в Воронеж, но вчера понял, что это конец. Когда нашёл их.       — Я отправил их второго, Арс, я был на эмоциях. Я даже не отступные выплатил, я вернул их, потому что отказался от мечты, — Шастун частит, сбиваясь в словах, торопится объяснить, чтобы не позволить сомнениям и ошибочным умозаключениям разрушить этот хрупкий мир. — Мне ничего не нужно без тебя. Ты был моими сладкими грёзами, моим самым заветным желанием, только ты. — Он скользит подушечками пальцев по тонким воспалённым векам, по острым скулам и впалым щекам. По ключицам, что болезненно выпирают над растянутым горлом домашней футболки. — Всегда.       — И моих любимых кудрей больше нет, кот, — с сожалением шепчет Попов, ласково пропуская сквозь пальцы короткие платиновые пряди волос. — Как так?       — Это из той же оперы. Нет тебя, и больше ничего не надо, — смущённо отзывается Антон, ловит ладонь Арсения и уже планирует оставить лёгкий поцелуй на костяшках, чтобы потом прижать к щеке, но вдруг замечает бинты и засохшие кляксы крови. — Что это? — шокированно спрашивает он.       — Это подождёт, — не терпящим возражения тоном говорит Попов. — Сначала расскажи мне всё. С самого начала. Как есть. Как помнишь, как чувствуешь. Мне необходимо знать.       — Расскажу, — кивает Шастун. — Но, пожалуйста, давай сменим место дислокации, — кривится он, растирая колени. — Ноги затекли.       — Да, да, пойдём, — Арсений поднимается и тянет за руки Антона. Тот тормозит, покачнувшись, и хватается ладонью за барную стойку.       — Ты вообще сегодня ночью спал? — обнимая одной рукой за талию, бормочет Попов, уткнувшись носом в плечо под чёрной толстовкой.       — А ты практически не ешь, и не смей отрицать, — «отбивает подачу» Шастун, сжимая в кольце пальцев тонкое запястье.       — Туше, — уголок губ Арсения нервно дёргается, когда он подводит Антона к дивану в гостиной.       Попов пытается разложить механизм и превратить диван в полноценное двуспальное место. Но что-то в устройстве упрямо заедает. Он озадаченно чешет затылок. Антон помнит, до его побега всё работало бесперебойно, видимо, вчера дивану также изрядно досталось.       — Я спал здесь. Всё это время, — Арсений снова пряча взгляд, начинает оправдываться. — Не мог там.       Шастун переплетает их пальцы и тянет мужчину наверх, но не в свою спальню, а выше, на третий этаж. Там, где всегда было спокойно. Там, где не было ни одной ссоры, стены которой не помнят горьких, причиняющих боль слов.       Антон сбрасывает толстовку на банкетку и уже порывается расстегнуть джинсы, но пальцы нерешительно замирают над пуговицей.       — Почему ты вернулся, Шаст? — спрашивает Попов, безошибочно считывая причину заминки.       Где-то в районе груди начинает закручиваться небольшой смерч, заворачивая внутренние органы в нервный узел. Они же всё решили. Кажется, что решили, пришли к общему знаменателю. Он полностью принял, переварил и отпустил момент того, что именно Арсений — любимый мужчина — был тем самым, кого Антон годами проклинал. Не зря же он обнажил душу перед приятной женщиной-психотерапевтом в Воронеже. Или зря? Может ли быть такое, что Арс его хоть и простил, но навсегда закрыл перед Шастом своё сердце? Кто знает, вдруг он, слабовольно чиркнув спичкой, неосторожно спалил мосты в пух и прах?       Шастун боязливо всматривается в спокойные воды напротив. Там полный штиль и готовность принять любой ответ. Словно Арсений смирился. Словно он сейчас ему — Антону — предоставляет выбор.       — Я вернулся домой, — сипит парень. — Если ты примешь меня обратно.       Попов отбрасывает одеяло вместе с покрывалом и, подтянувшись на руках, укладывается на подушки. Антон, закончив бой с джинсами, отправляет их к толстовке и забирается следом. Сразу поворачивается на бок, чтобы лучше видеть Арсения. Тот поднимает руку, чтобы прикоснуться прохладной ладонью к щеке, и Шастун тянется навстречу, подставляясь под неспешную ласку.       И сдается, когда Попов хрипло говорит:       — Без тебя дома было так холодно.       Необходимость быть сильным высосала все соки. Потребность держать лицо при плохой игре отпала. Антон бесшумно всхлипывает, прячет лицо на груди Попова и ломается. Снова становится слабым и разбитым. Ему нужна сила Арсения. Его тепло, его поддержка, его защита. Он кусает губы, чтобы позорно не разреветься, но слёзы-предатели всё равно текут по лицу, впитываясь в материю футболки Попова.       Арсений не торопит, позволяя Антону выплакать всю боль и разочарование этим миром. Натягивает на них одеяло, гладит по примятым волосам, ещё крепче прижимая к себе. Две недели он был слабым. Пришло время снова стать сильным для любимого человека, да и цельным он ощущает себя только рядом с Шастуном.       Когда истерика Антона утихает, оставляя после себя лишь тихие конвульсивные вдохи, Попов поднимает его лицо, невесомо касаясь подбородка, и шепчет в миллиметре от искусанных губ:       — Я люблю тебя. И больше не смей сомневаться в моей любви. Никогда. А теперь расскажи.       И Шастун рассказывает. Как глупо влюбился, когда повёлся на необычный образ и властный бархатный голос. Не рассмотрел за ширмой весельчака абьюзера и манипулятора. Как уверенно прекратил эти отношения. И как страшно было снова оказаться с Эдом в незнакомой квартире наедине. О том, как было больно, но прекратить этого не мог, просто мысли не возникало оттолкнуть и защищаться. Как было всё равно, и вроде это должно было пугать, но, пока действовал наркотик, не пугало. И потом от осознания беспомощности просто выть хотелось.       Говорил долго, так что практически охрип, но упорно продолжал рассказывать. Как Выграновский отвязал его, бросил рядом с застывшим лицом телефон и ушёл. Как не с первого раза смог набрать Позу и попросил забрать его. Как, судя по всему, потерял сознание и очнулся только тогда, когда Журавль бил его по лицу, предварительно вылив на него стакан воды. Как коллега Димы Журавлёва пытался взять у него показания, но он упрямо молчал. Как Поз с Журавлём сдались и отвезли его к Диме с Леной. Как отказался показаться врачу, потому что было стыдно. И каким позорищем ощущал себя, пока Лена лечила его. Как не разговаривал две недели. Не ел и не спал, всё больше погружаясь в болото неверия, непринятия и депрессии. А ещё ненависти. К Эду, к себе.       — И к мужчине, который заманил меня туда, — заканчивает он наконец рассказ. — Если ты не готов простить мне те слова, я буду ждать, сколько потребуется. Я прошёл в Воронеже курс психотерапии, и теперь точно знаю, каким уродом был, когда обвинил тебя в насилии.       — Я прощаю тебя, Шаст, — проникновенно смотрит в блестящие глаза Арсений, и Антон порывисто сжимает его ладони под одеялом. — Я уже говорил об этом. — Попов шипит, когда пальцы Шастуна тревожат незажившие ранки.       Антон хмурится, что-то упорно ускользает от его понимания, но болезненная гримаса мгновенно меняет вектор направления мыслей.       — Что с руками, Арс?       — Ах, это, — Арсений поднимает ладонь к лицу и поджимает губы. — Выграновский по-хорошему отказался писать заявление об увольнении, — невинно ведёт плечами он. Но вся его беспечность тает, как только он вспоминает ту гамму чувств, что разъедала солнечное сплетение, когда его кулаки встречались с татуированным лицом. — Я хотел убить. Первый раз в жизни понимал, что не собираюсь останавливаться. Пацаны помешали.       Антон с большими глазами смотрит на молниеносно меняющиеся эмоции на лице мужчины напротив. Арс избил Выграновского? Этого не было ни в одном из возможных сценариев, которые он рисовал в своей голове, когда с рюкзаком за плечами покинул этот дом.       — Они ненавидят меня, — горечь слов оседает в спальне подобно вязкому туману.       — Они ненавидят Выграновского и всю ситуацию в целом, — Попов оглаживает крылья бровей на лице Шастуна, спинку носа, уголки губ. — Позов не разговаривал со мной какое-то время, когда узнал, что это я звонил.       Он спотыкается о слова, когда сбивчиво пытается объяснить, почему пошёл на поводу у Эда. Ему самому кажется бредом сейчас ставить на чаши весов авиакомпанию и человеческую жизнь.       — Если бы я знал, родной, если бы хоть на мгновение предположил, что это может причинить кому-либо вред, тебе вред, я бы никогда не позвонил. Ты веришь мне?       Антон кивает, но сразу же сконфуженно отводит глаза.       — Что такое? — хмурится Арсений и настырно ловит взгляд Шастуна. Тот откидывается на спину, и начинает ёрзать, стараясь улечься удобнее.       — Я обманул тебя. За это тоже прости.       — Так, ладно. Давай на берегу разрулим. Я тебе всё прощаю, на будущее, но ты должен объясниться.       — Чёрт, мне так стрёмно сейчас, — пыхтит Антон, перебирая в пальцах кожаный ремешок на смарт часах Попова. — Мне казалось тогда, что я уверен в ответе. А сейчас…       — Хорошо, давай начнём с конца. Когда тогда? И будь уверен, моя любовь не станет меньше после того, как ты расскажешь, — строго проговаривает Арсений, при этом практически укутывает в свой ласковый спокойный взгляд.       — Под ёлкой, — набравшись смелости, выдаёт Антон. — Я сказал, что готов, а на самом деле, — он крутит пальцами в воздухе, точно пытается дорисовать окончание предложения. — Понимаешь, — он снова укладывается на бок, — я так сильно люблю тебя, — на границе слуха шепчет он, — так сильно, что иногда мне больно, вот здесь, — он аккуратно берёт ладонь Попова и прикладывает к животу. — И я так хочу тебя, но пока не могу. Что-то мешает, — он пинает одеяло за то, что противоречит сам себе, но Арсений перехватывает его ногу, крепко прижимая к себе за бёдра.       — Ладно, всё в порядке, кот.       — Нет, не в порядке, Арс. Сколько это будет продолжаться? — скулит Шастун. — Тебе однажды надоест.       Попов прижимает большой палец к губам Антона, после чего нежно оглаживает их.       — Давай свернём глупые разговоры.       — Но, — успевает вставить Шастун.       — Я не желаю тратить время на них, — решительно обрывает его Попов. — Мы с тобой уже проходили это. Всё будет, когда придёт время. А теперь тебе надо поспать, а потом поесть, — будто соглашаясь, живот Антона громко урчит.       — И тебе, — не остаётся в долгу Шастун.       — Давай так, я закажу обед, пока будет ехать доставка, ты отдохнёшь. Договорились? Я схожу за телефоном, — он начинает подниматься, но Антон до побелевших пальцев цепляется за его футболку.       — Нет, нет, не уходи, пожалуйста. Вот, — извернувшись, он достаёт из заднего кармана джинсов, кучей сваленных на банкетке, айфон. — Закажи с моего. Там немного на карте есть, должно хватить.       — Хорошо, — Арсений забирает телефон, прикусывая на языке шутку о том, какой же всё-таки Шаст ребёнок. И он остаётся рядом, снова прижимаясь к тёплому боку Антона. — Но о финансовой стороне вопроса наших отношений мы ещё поговорим. И у меня опять нет няни, — театрально вздыхает он, открывая приложение с ресторанами в области.       — Ты меня увольняешь? — вскидывается Антон, слегка нависая над Поповым.       — Какой же ты глупый, кот, — Арсений откладывает телефон и, обхватив затылок Шастуна прохладными пальцами, наклоняет ближе. — Я тебя повышаю.       — В смысле повышаешь? — щурится Шастун, однако позволяет притянуть ещё ниже.       Но Попов не отвечает, когда сокращает расстояние между их лицами и впечатывается в губы Антона. Добрался, достиг, дорвался. Без зубов, без языка. Просто прижимается губами, до каждой трещинки, до изгиба вспоминая губы Шастуна. Их шершавость, их вкус.       Антону мало, так ничтожно мало. С обречённым всхлипом он врывается в рот Арсения языком, втирается кончиком в нёбо, скользит по острому краю зубов. Они кусаются, царапаются, после чего, наконец, ослабляют напор, просто притираясь губами, успокаивая укусы и царапины. Шаст перекладывается удобнее, упираясь локтями с двух сторон от его головы. Томительная волна наслаждения от затылка, где Попов сладко тянет за короткие пряди, по позвоночнику вниз оглаживает поясницу и ударяет в пах. Они стонут в губы друг друга, когда Шастун начинает потираться твердеющей эрекцией о бедро Арсения. Неугомонные пальцы Антона ныряют под футболку, оглаживая впалый живот, и цепляют резинку трико.       — Нет, кот. Тебе надо отдохнуть, — хрипит Попов, слегка отталкивая его от себя. — Мы наверстаем всё. Позже.       — Обломщик, — пыхтит Шастун, укладываясь на грудь Арсения. — Но ты ведь не уйдёшь? — прикрывая глаза, тихо спрашивает он.       — Я буду здесь. Засыпай.       — Пока не погаснет Солнце?       — И даже потом, — отзывается Попов, крепче обнимая Антона.       Но тот уже не слышит, провалившись в безмятежный сон.

***

      Лучи невоспитанного солнца падают на лицо Шастуна, и тот недовольно жмурится, пытаясь повернуть голову так, чтобы свет не бил в глаза. Еле слышный шорох тяжёлой плотной ткани, и комнату снова окутывает спасительная полутьма.       — Спасибо, мам, — бормочет Антон, зарываясь носом в подушку. Подушечки пальцев скребут шершавую материю наволочки, после чего до побелевших костяшек сжимают её.       В последний раз он видел Арсения во сне, когда снова оказался в той проклятой квартире. В этот раз подсознание подкинуло такое сладкое и желанное сновидение, что захотелось разрыдаться в голос. Ему снилось, что он вернулся домой, снились руки Попова, глаза, что светились нежностью и любовью. Всё было настолько реалистично, что сейчас Шастун малодушно смеживает веки до ярких разводов под глазами, стараясь ухватить сон за хвост. Но тот тает, как и облегчение по поводу того, что они помирились. Мышцы снова выворачивает фантомной болью. Ни в какую Москву он не доехал. Не было раскуроченного особняка, тяжёлого разговора и лёгкости на сердце, когда он понял, что всё позади.       По промокшим насквозь волосам, не касаясь кожи, проходится ладонь. Судя по всему, снова подскочила температура.       — Нет, я, конечно, не против в некоторых моментах побыть «папочкой», но «мама», я считаю, это уже перебор.       — Арс? — Антон так быстро усаживается и раскрывает глаза, что глазницы простреливает боль. На краю кровати, поджав одну ногу под себя, всё в той же — и только сейчас до него доходит, что в его — одежде, такой домашний и уютный, сидит Попов. Голова склонена к плечу, на губах озорная улыбка.       — Не ожидал меня здесь увидеть? — хмыкает Арсений.       — Арс! — больше ничего не надо. Шастун подрывается, практически душит в кольце подрагивающих рук и, не рассчитав силы, валит Попова спиной на кровать, падая сверху. — Арс, — голос першит, дрожит, вибрирует на тёплой шее. Язык невесомо скользит по месту, где пульсирует упругое, спокойное сердцебиение, и, разрушая магию момента, Попов по-девчачьи высоко хихикает. Но не уворачивается, не пытается выбраться из-под Антона, скользит руками по влажной материи футболки, ещё крепче обнимая.       Присутствие Арсения разнеживает и дарит ощущение уюта. Сколько проходит времени — непонятно, потому что он потерялся в ласке тёплых рук и горячем дыхании в макушку. Три подряд уведомления на телефоне заставляют его вывернуться из объятий, перекатиться на другой бок и тапнуть дважды по экрану. Оповещение от телефонного оператора, что автоплатеж не был произведен, так как на карте недостаточно средств. Шастун как можно быстрее опускает телефон экраном вниз, чтобы Арсений ничего не заметил, и, натянув улыбку, поворачивается обратно.       Попов заметил. Это становится понятно мгновенно по мрачному холодку, окутывающему комнату. Антон осознает, что эта тема не может больше замалчиваться, а уже накопившееся у него на душе начинает давить с удвоенной силой.       Оба молчат, собираясь с мыслями, не желая рушить те остатки спокойствия и равновесия, которые и так довольно шаткие. Шаст набирает в грудь побольше воздуха, собираясь начать разговор, но тут же сдувается, тяжело выдыхая. Арсений притягивает его ближе:       — Нам нужно это обсудить, — тихо хрипит он, после чего прочищает горло.       — Нужно, но не хочется, — бубнит Антон, вырисовывая указательным пальцем какие-то руны на бедре мужчины.       — Начнем с неустойки.       — А что с ней не так?       — Я верну тебе деньги, и даже не смей пыхтеть, — Попов слегка тянет короткие волоски на затылке, точно холку у кутёнка, чтобы призвать к послушанию, когда парень уже набирает полную грудь воздуха, чтобы начать отнекиваться. — Они принадлежат тебе. Ты их заработал. Если планы в силе, можно начать интересоваться зданием под издательство. Молчи, «папочка» говорит, — строго осаждает его Арсений, замечая, как Антон хмурит брови, но, когда до того доходит, как Попов только что себя назвал, громко хмыкает и стреляет в него заинтересованным взглядом. — Либо мы вместе, и всё у нас теперь общее, либо, — Арсений хмурится. Во-первых, это уже ультиматум, а Шаст не приемлет их, во-вторых, он и не думал говорить это гнилое слово «расходимся», поэтому окончание предложения на несколько секунд повисает в воздухе.       — Либо нам нужно решить эту проблему как-то иначе, — обреченно заканчивает Антон, даже не обратив внимания на недоультиматум.       И снова тишина. Арсения хватает ровно — он считает — на сорок семь секунд. Что-то гложет Шаста, но тот молчит, не раскрывая душу. Как-то похоже на самого Попова. Два упертых барана, они нашли друг друга.       — Кот, что не так? — ему так страшно что-то испортить сейчас, что Антон не так считает его интонацию и примет вопрос за претензию. — Откуда такая принципиальность?       В ответ молчание. Не потому что не хочет говорить, а потому что слов не находится выразить все, что крутится в голове. Это так тяжело — вслух произнести все мысли. Потому что страшно за реакцию, ему тоже страшно все испортить. Потому что раны только начали заживать после прошлого выплеска их эмоций.       — Что я могу сделать, чтобы помочь тебе перестать испытывать эту неуверенность?       — Не знаю, — Антон упирается лбом в горячую шею Попова и то ли фырчит, то ли рычит от беспомощности.       — Хорошо, вот тебе иное решение нашей проблемы, — Арсений говорит максимально аккуратно. Так, как объяснял бы Кьяре, что она не права, — мы с Мартышкой переезжаем к тебе, точнее, в квартиру к Позовым. Ты устроишься работать в школу или в какое-нибудь издательство. Либо же выберем сумму, которая тебе понравится, поживём на это, пока ты не выпустишь свою книгу. Если тебе станет легче, то мы сделаем так.       — Арс, ты же понимаешь, что это бред, — он вскидывает голову так резко, что едва не ударяется макушкой о подбородок Арсения.       — Ты любишь меня? — Шастун с возмущение смотрит из-под бровей. Попов сомневается? Но моментально сменяет гнев на милость, когда всматривается в глаза напротив. Нет, Арсений уверен в чувствах Антона. — Я люблю тебя, — он не говорит «тоже», это не ответ, это констатация факта. — Но я вот такой. И не думай, пожалуйста, что у тебя нет права. Ты заслуживаешь этот мир. А у меня есть возможность подарить тебе его. — Шастун с трудом разбирает слова, теряясь в ласковом тёплом море, интонация голоса завораживает, гипнотизирует и подчиняет. — Просто будь рядом.       — Ладно, хорошо, прости, ты прав, — Антон щурится, чтобы не ослепить Арсения эмоциями, что горят в глазах.       — Считаю, что эту фразу нужно увековечить. Повторишь, я запишу на диктофон? — Попов хмыкает, когда по ребрам прилетает легкий удар.       — Но нам нужны новые правила, — игнорирует шпильку и, доверившись красноречивым словам, Шаст отпускает себя, но продолжить не успевает.       — И это меня все душным называют! — театрально вскинутая вверх ладонь приземляется с шлепком на высокий лоб.       — Так, будь серьезнее. Давай договоримся, — он бросает на Попова быстрый взгляд, потом снова укладывается ему на плечо, — что бы ни случилось, мы можем кричать, ругаться, даже драться иногда, но уходить не будем.       — А посуду можно бить? — с души Арсения скатывается огромный булыжник. Они так много прошли, и в этот самый момент он уверен — всё у них будет хорошо.       — Арс, — громко цокает Антон, вслепую укладывая руку на колено мужчины и практически мурчит, когда с его пальцами переплетаются пальцы Попова.       — Кьяра мне сказала, что ты болел, — шепчет Арсений в отдающую лунным металликом макушку. Шаст с этой стрижкой и цветом волос совсем другой: взрослый, серьёзный, строгий. Да, он уводит разговор в другое русло, но это тоже тревожит, а значит, обсудить надо. — Как сейчас себя чувствуешь?       — Сейчас в порядке. Я замёрз в то утро, когда бродил по Москве, — Антон поднимает голову и укладывается подбородком на скрещенные на груди Попова ладони. Смотрит в глаза, несмотря на то, что после таких признаний легко может нарваться на порку. Помнит, как Арс вечно ругал его за то, что одевался не по погоде. — Не мог оставаться в закрытом пространстве. Дышать не мог.       — Мы были у тебя тем утром, — Арсений тоже не мог, а сейчас не может надышаться, осознавая, что они перешли рубеж, тот самый, который ещё практически две недели назад казался недостижимым.       — Кто мы? — хмурится Шаст.       — Мы с Серым, но ты уже уехал в аэропорт. Пришлось подтягивать тяжёлую артиллерию. Поз привёз ключи. И Журавля с Волей, — добавляет Попов, вспоминая тот странный и по-дружески тёплый разговор на кухне. — Там мы сложили части головоломки о том, что произошло, — он крепче сжимает бока Антона, чтобы показать: он рядом. Тогда не смог предотвратить и защитить, но сейчас точно рядом. — Ты только не матерись, но Паша нашёл практически всех психологов, с которыми ты работал.       — Я даже не удивлён, — цокает Шастун и, справедливо рассудив, что помял Арсения уже основательно, перекатываясь на бок, но ни на миллиметр не отлипая. — А это вообще законно?       — Это Добровольский, — пожимает плечами Попов. — Проще спрятаться и переждать, если ему что-то взбрело в голову, — на последнем слове он осекается и поджимает губы, расстроенно рассматривая платиновые пряди.       — Не куксись, — подмигивает Антон, разглаживая большим пальцем морщинку на переносице. — Они отрастут через год.       — Целый год, — с придыханием произносит Арсений. Радуется, как ребёнок, которого на каникулы — на целых три месяца — вывезли в деревню на берегу речки, и которому этот срок, что по-факту быстро пролетит, кажется бесконечным. — Ты будешь со мной ещё целый год.       — У нас проблемы, Арс, — Шастун поднимается на ноги в изножьи кровати, решая, что пора бы уже сходить в душ и сменить одежду. — Света не будет, через год средняя температура на поверхности планеты упадёт до минус ста градусов, считай, человечеству пизда, — он стягивает измятую футболку, плавясь под голодным взглядом. Мозг у Попова отказывает напрочь, и он непонимающе поднимается на локти и вскидывает глаза на Антона. — Ну мы же решили, что будем вместе, пока не погаснет Солнце, — в голубых радужках становится так ярко, словно в них отразилось то самое Светило, срок «работы» которого вдруг взяли и обозначили два влюблённых идиота. Арсений снова валится на кровать, взрываясь от громкого заразительного хохота. — Ты не против, я сполоснусь у тебя? — смех моментально сходит на нет, когда, не дожидаясь ответа, Антон поворачивается спиной к Арсу, стягивает боксеры и голым скрывается в дверях гардеробной.       — Сука, — выстанывает Попов и срывается следом.

***

      Арсений полностью одет. На нём тёмная парка, снуд и пара перчаток из овчиной кожи. Зимние кроссовки недовольно перебирают по полу. За пару часов он успел предпринять не одну попытку отговорить Шастуна от глупой идеи. Сначала в ванной, где Антон наиграно отбивался от домогательств, упорно настаивая, что они в душе, чтобы мыться, словно не он до этого дефилировал обнажённым перед ненасытным взглядом Попова; потом за импровизированным обедом из — к немому восторгу Шаста — сочной пиццы на толстом тесте, всё как он любит. Арсений сам, забыв о том, что это не еда, а «бездонный колодец холестерина, трансжиров и быстрых углеводов», с удовольствием заточил целых три куска. То ли Антон возбудил в нём — помимо прочего — зверский аппетит, то ли Попов наконец понял, что периодический читмил не нанесёт его идеальной фигуре ощутимого вреда. Но эта Пеперони, без преувеличения, приправленная бесконечными ленивыми поцелуями, была самой вкусной в жизни Шастуна.       — Мне нельзя за руль, — козырь из рукава достаётся аккурат в тот момент, когда ладонь так же полностью одетого Антона — по его собственным меркам, конечно, — ложится на ручку входной двери. — Я ещё не отошёл после вчерашнего.       — Арс, — оборачиваясь, Шастун натурально рычит, но этот рёв не производит на Арсения должного эффекта. Производит, конечно, но не тот, на который рассчитывал Антон. Нижняя губа Попова, и так пострадавшая в конкурсе «Самое развратное поедание пиццы», снова оказывается в плену острых зубов. — Макар живёт в соседнем посёлке, в трёх минутах езды от нашего. Я знаю, что у него сегодня выходной, и он не в городе, думаю, он не откажет мне, — Шастун даже вскидывает указательный палец вверх, чтобы купировать новые отговорки. И Арсений ловит себя на мысли — на что же ещё способны эти блядски длинные пальцы? Ему становится жарко.       — У меня есть идея, — загорается Попов. Раз уж избежать глобального шопинга ему не удастся, ведь именно по его вине им даже чай не из чего пить, то они могут совместить приятное с полезным. Приятное для Антона, Арсений даже не сомневается. — Покатай меня, большая черепаха, — смешно тянет он, проскальзывая мимо Шастуна, мимоходом целуя щетинистый подбородок, и с заговорщицким видом вываливается наружу.       Сверкающая угольными крыльями, Toyota Highlander уже у ворот. Её выгнал для них Андрей, который, как оказалось, никуда не пропал, просто отпрашивался с утра. На ней Попов курсирует по маршруту дом-офис-дом, когда чаще всего его возит Илья. Если в город выбираются Кьяра с Антоном, то они пользуются этим авто, так же под надёжной защитой Макара. Если Арсений сам за рулём, то предпочитает более грациозную Kia K5. Но с глазами нашкодившего кота, который ещё и доволен своей проказой, Попов ведёт Шастуна дальше по участку к неприметной пристройке к дому.       Антон смотрит на лениво поднимающиеся рольставни гаража, а Арсений на него, чтобы не упустить ни реакции, ни мимики на заинтересованном лице. Его цель не строптивое хвастовство. Он хочет доставить своему парню удовольствие. И разве можно сделать это проще, чем дать мальчишке поиграться в свои машинки.       — Ахереть! — по слогам произносит Шастун. — Чего ещё я о тебе не знаю?       — Нравится? — Попов любовно скользит пальцами по алому капоту Lamborghini Urus. Цвет авто яркий, вызывающий, провокационный. Один в один Арсений Попов.       — Я думал, у тебя только две машины, — Антон давит в себе желание визжать и прыгать, хлопая в ладоши, чувствует себя счастливчиком, в голову которого угодил футбольный мяч прямо из-под бутсы Криштиану Роналду.       — Её пригнали после нового года, я делал заказ ещё в августе, — улыбка, что согревала всё это время Шастуна, вдруг сходит на нет. — Я сам ещё не видел, Серый принимал. Неинтересно было, — Антон подходит ближе и обвивает запястья Арсения прохладными пальцами, плавно оглаживает кожу. Сейчас как никогда этот контакт, не через плотные перчатки, кажется правильным. Наклоняется ниже, оставляя на виске затяжной поцелуй. Они не в состоянии забыть: это было. И звонок, и квартира, и две недели вдали порознь. Они сделали друг другу больно. И отголоски неправильных слов и действий ещё какое-то время будут беспокоить их. Но они здесь, вместе, в полутьме гаража. И только они сами способны излечить друг друга окончательно. — Сядешь за руль? — и вот оно — то самое солнце, которое освещает Шаста, греет, иногда даже пытается спалить дотла, снова загорается в небесных радужках. Антон, не улавливая суть вопроса, наклоняет голову ещё ниже, чтобы на этот раз прикоснуться к губам.       Сзади слышится деликатное покашливание.       — Арсений Сергеевич, мне загнать тойоту?       — Да, Андрей, спасибо, — Попов когда-нибудь и Шастуна доведёт до гипертонического криза — настолько его реакция на появление охранника спокойная. Он не вздрагивает, не отшатывается, просто смотрит на мужчину из-за плеча Антона. После чего начинает обходит автомобиль, чтобы занять пассажирское кресло.       — Я не понял, Арс, — необъятная растерянность в голосе Шастуна вызывает у Андрея сдавленный смешок.       — Не переживайте, Антон Андреевич, у этой машины расширенная страховка, — рапортует тот, распахивая перед Шастом водительскую дверь.       — Вот успокоил, так успокоил, — потеряно бубнит Антон. — Давай ключи, — сдаваясь, говорит он и, пристегнувшись, протягивая руку. Попов с заведённым, будто у подростка перед просмотром нашумевшего блокбастера, сердцем наклоняется к ладони Шастуна и громко чмокает ладонь.       — Тормоз.       — Сам ты тормоз, — кривится Антон и опускает солнцезащитный козырёк, в надежде, что связка там.       — На тормоз жми, — уже во всю веселится Арсений, переводя рычаг селектора в положение Р. — А потом сюда, — указывает на кнопку на панели управления.       Сердце зверя, заключённого под капотом, пробуждается и начинает неистово биться. Шастун готов сорваться с места и разорвать пространство.       Арсений осознает свою ошибку, как только Антон выруливает не на трассу, а на вторую дорогу, которая соединяет напрямую город и их поселок. Зачастую на работу добираться удобнее по основному шоссе, поэтому про этот путь забывают.       Первые пару километров они едут спокойно, Шаст пытается приноровиться к машине, к её габаритам, маневренности, разгону и всем тем приколюхам, о которых раньше только грезил. Тянет руку, чтобы добавить громкости к песне, и немного покачивает головой, вальяжно положив на руль левую руку.       Попов откровенно зависает, рассматривая массивные кольца, венки жилок, длинные пальцы правой руки, что отбивают ритм песни на рычаге коробки передач. И сразу же в воспоминаниях всплывает их охота за Авророй. Он заметил тогда, как Антон рассматривал его и бросал украдкой взгляды на его руки. Арсений хенд фетишистом не был никогда, но сейчас, кажется, готов примкнуть к их рядам, если таковые, конечно, имеются. Из размышлений его выдергивает легкий мандраж, который появляется, потому что Шастун резво разгоняет авто.       — Ты же сказал, что водишь не очень, потому что практики нет, — Арсений перепроверяет оба ремня безопасности и вцепляется пальцами в ручку. Голос позорно поднимается на несколько тонов, потому что машина за считанные мгновения набирает скорость за сотню.       Антон на это только счастливо смеется, но ничего не отвечает. Слева подплывает белый Мерседес, из которого выглядывает парнишка лет двадцати. Он что-то показывает Шастуну — Арсений не видит, что именно, потому что пытается одновременно следить за стрелкой спидометра, что смотрит ровно вверх, за тем, не съезжает ли его водитель на обочину и за обстановкой в целом. Антон кивает ему и тянет рычаг назад, переключая режим на «спорт».       — Шаст, — предупреждающе рычит Попов, которого плавно начинает вжимать в сиденье, — сбавь скорость.       — Арс, доверься мне, пожалуйста, дорога без снега, машин других нет, — Арсению сложно выполнить просьбу, когда Антон вырывается вперед, вжимая педаль газа в пол, и все еще счастливо улыбается. Это, конечно, греет душу, но скорость, в противовес, леденит жилы.       — Твою дивизию, кот, я больше не дам тебе садиться за руль, — уже кричит Попов, зажмуриваясь, потому что Антон вылетает на левую полосу, чтобы обогнать мерседес, когда к ним приближается встречка, но парень вполне себе умело ныряет перед соперником.       — Все под контролем, возможно, я немного преуменьшил свой опыт вождения, — он сбавляет скорость, стоит им проехать поворот на трассу. — Мы победили! — энтузиазма в голосе столько, что можно затопить им всю Атлантиду.       — А я поседел, — практически шепчет Арсений, замечая, что вторая машина уже свернула. — Это что, блять, было?!       — Тебе не понравилось? — Антона только сейчас начинает отпускать захлестнувший адреналин. Пять минут назад, когда автомобили только поравнялись, он пропал. Любовь к скорости перекрыла крики разума и Арсения, отчего он начинает понимать, что поступил безрассудно. Во-первых, он отвечает сейчас не только за свою жизнь, но и за безопасность Арса. Во-вторых, какой бы расчищенной ни была дорога, где-то по пути могла быть гололедица, и они бы улетели в кювет.       По мере того, как Антон прогоняет в голове каждый пункт, находит все новые и новые причины того, почему он идиот, его лицо теряет яркость, следы счастья, и приобретает чуть сероватый оттенок. Он неосознанно сбрасывает скорость до черепашьих 20 км в час, пока не чувствует на пальцах, до побелевших костяшек вцепившихся в руль, тепло другой руки.       — Шаст, на обочину, — слышится серьезный голос. — Ты чего? Паничка?       Антон сворачивает вправо, останавливается и упирается лбом в руль на долгую минуту, после чего поворачивается и наполовину обезумевшим взглядом смотрит на Арсения, на ощупь включая аварийку, и хватает его за руку, бегло высматривая повреждения, которые успел себе надумать.       — Арс, прости, я, — он немного заикается, делает глубокий вдох и, задержав воздух в легких, выдыхает, несколько раз похлопав по ключицам. Это не паническая атака, это просто осознание того, что он придурок. — Я сорвался.       — В смысле? Ты где так гонять научился? Был стритрейсером в подростковом возрасте? — Арсений все понимает, ему не нужен ответ на вопрос, который он задал за минуту до остановки. Побаловался — испугался, что не подумал. Но вот остальное его очень даже интересует.       — Мы с Журавлем лет с 14 тащились по гонкам. В Воронеже тогда появились первые типа интернет-клубы, где можно было стать тем самым крутым парнем Формулы-1, там были педали, руль. Если коротко — мы очень много денег там оставили. А потом, когда я перебрался учиться в Москву, получилось, что получилось.       — А конкретнее?       — Познакомился с парнишкой, который занимался гонками на заброшенном аэродроме в области. Ну и после первого же посещения понял, что хочу попробовать. В общем, у меня мозг отключается за рулем, как только на горизонте начинает маячить небольшой риск и хотя бы немного азарта. Я погонял пару месяцев, пока не похолодало, а потом понял, что могу сыграть в ящик, когда ехал на аэродром и увидел лихача, который прямо перед нашей машиной потерял управление и размотался.       — Так ты у меня, значит, адреналинозависимый, — лукаво тянет Арсений, надеясь выдавить из Шаста хотя бы маленькую улыбку. И не ошибается: тот хмыкает, приподнимая уголок губы.       — Ну да, должен же быть у меня хотя бы какой-то минус, — он чуть оттягивает ремень и двигается ближе, целуя Попова в щеку. — Прости, что не предупредил и не сдержался, дальше едем как нормальные люди, обещаю.       — Все хорошо, просто, пожалуйста, в следующий раз, когда решишь пародировать Шумахера, предупреди меня, я все-таки планирую оставаться в статусе дилфа как можно дольше, а седина мне не друг в этом вопросе, — он ласково проводит ладонью по платиновой макушке, с трепетом улавливая ответную реакцию в виде по-детски закатанных глаз и фырканья. Ну, а чего он хотел, сам же предложил пацану поиграть с машинкой.       Дальше дорога проходит без происшествий, Арсений понимает, что Антон пришел в себя, когда тот отказывается повернуть обратно и поехать домой. Его адреналин тоже сходит на нет, поэтому осознание, куда именно его везут, возвращается. Он даже пытается воспользоваться способом Кьяры с щенячьим взглядом, что абсолютно бесполезно, если учитывать, что объект воздействия не отрывается от дороги.       — Ну Шаст, — снова канючит он, когда автомобиль паркуется на подземной парковке. — Ну какой смысл иметь кучу денег, если не можешь заказать всё домой, — он успел за оставшийся путь пробовать давить на жалость и то, что его сердце получило достаточную для его возраста перегрузку из-за несанкционированной гонки, что похмелье не отпускает, что он не отдыхал все время разлуки, но Шастун остается непреклонным.       — Арс, не будь ребёнком. Какой пример ты подашь Кьяре? Разве мы не пытаемся учить её, что нужно чинить то, что ломаешь? Телек ты хрен починишь, тарелки и всё остальное не склеишь, а про фитостену я вообще молчу. Поэтому будем проводить воспитательные работы, — его счастливая улыбка — с самой маленькой капелькой садизма — освещает салон похлеще солнца.       — Да ну тебя. Не хочу я никуда идти. У меня для этого есть дизайнер. Я ей позвоню, через пару дней всё будет идеально.       — Губу обратно закатай. Каждую чашечку сам выберешь, — хмыкает Антон, отстёгиваясь. — Список я тебе скинул ещё дома. Будем разделяться или вместе пойдём?       — Вместе, порознь мне уже надоело.       Шастун коротко целует его, после чего выпрыгивает из машины со смехом. Арсений улыбается. И не важно, что голова гудит всё ещё, а тело неприятно ноет после вчерашних выкрутасов. Ну, тут сам дурак. Вроде не пятнадцать, а повёл себя как сопливый подросток. Да и Антон прав: нужно уметь исправлять свои ошибки.       Список покупок огромный. Он даже не знает, с чего начать. В отличие от него, Шастун, кажется, всё продумал, а потому уверенной походкой идёт в магазин техники. Да, кажется, сначала у них пытка телевизорами. Арсений просматривает стеллажи с плазмами, закатывая глаза на дотошность любимого. Тот вчитывается в каждую этикетку, знакомится со всеми характеристиками. Попов же бегло пробегается по ценникам и тычет пальцем в самый дорогой.       — Берём этот, — скучающе оповещает он, замечая, что к ним направляется консультант.       Шастун отрывается от своей миссии «изучи всё, что можешь» и округляет глаза.       — Мы не будем покупать телевизор за два миллиона! — орёт он шёпотом. И Антону хочется рассмеяться на этот необходимый ему навык.       — Добрый день. Вижу, вы уже определились, — парнишка сияет, замечая, что клиент остановился на самой дорогой модели. — Прекрасный выбор. У этого телевизора диагональ экрана 110 дюймов. При покупке в подарок идёт колонка и…       — Мы не будем брать этот телевизор, — безапелляционно заявляет Шастун, не отрывая взгляда от Арсения. Консультант замолкает, растерянно переводит взгляд с одного мужчины на другого.       — Тогда возьмём этот, — всё так же флегматично, Арсений показывает на соседний.       — Если ты будешь себя так вести, я оставлю тебя одного, а домой не пущу, пока не купишь всё, что надо, — горячий шёпот обжигает ушную раковину, пуская мурашки по позвоночнику. Сколько времени он не касался Антона? Слишком долго. — Зачем тебе настолько огромный телевизор, если есть кинозал?       — Хорошо, ты прав, — перспектива остаться без Шастуна не радует. — Нам нужна плазма. Диагональ где-то около восьмидесяти дюймов.       Антон удовлетворённо улыбается, отступая к кофемашинам. Тут он поможет Арсению. Навряд ли он помнит, какая была модель. А кофе Арсу нравился. Значит, можно не париться и не выбирать что-то другое. Он обговаривает это с ещё одним консультантом, после чего возвращается к телевизорам, но Арсения там не замечает.       Спустя пять минут блужданий пропажа обнаруживается напротив мелкой кухонной техники. Попов поворачивается к нему со слишком знакомым огоньком в глазах. Именно такую искру он видел во взгляде Кьяры, когда та оказывалась в магазине игрушек.       Сразу же вспоминаются домашние шкафчики, забитые приблудами. Он-то, глупый, думал, что это всё покупал дизайнер или девочки, но, кажется, сильно ошибся. Это Арс — латентный кухонный шопоголик. Кажется, у них сегодня секрет за секрет. Сразу же становится интересно, сколько еще он не знает про своего партнера.       — Кот, нам нужен су-вид, — это «нам» бальзамом на душу. Сердечные раны не затянулись полностью, но то, что Арсений всё ещё считает, что его дом — дом Антона, не может не помогать забыть о произошедшем.       — У нас есть вакууматор, Арс, они взаимозаменяемые, — с лёгкой улыбкой произносит он, пряча кулак в карман толстовки. Он не может погладить его по щеке на людях.       — А сифон для газирования? — спрашивает Попов. Он выглядит как наркоман, выпрашивающий дозу. Антон закусывает губу, пытаясь не рассмеяться. Этот шопинг будет интереснее, чем он представлял.       — И зачем он нужен?       — Не знаю, но выглядит и звучит круто. Давай хотя бы вафельницу купим, я старую разнёс. Её нужно заменить, да? — Шастун не выдерживает и смеётся, счастливо кивая.       — Ладно, вафельницу можно.

***

      Шастун выходит из автомобиля и устало вздыхает, пока Арсений идёт к охране, чтобы те пропустили газельку, когда та прибудет. Оказалось, что поход по магазинам с Поповым — пытка не для самого Попова, а для него. Они три раза «развелись», пока выбирали тарелки; немного поругались, перебирая столики для гостиной. А ещё Арсений буквально за шкирку вытащил Антона из отдела с цветами. И клятвенно пообещал, что решит проблему с фитостеной.       На придомовые тропинки зазывающе падает свет через огромное панорамное окно. Прикрыв входную дверь и сбросив пуховик, Шастун глубоко тянет носом: пахнет едой. А это значит, что в доме уже обосновался Сергей. Затянувшийся шопинг и усталость, которые так и зовут в душ, а потом сразу в постель, отходят на второй план, когда он замечает незваного, но определённо желанного гостя на диване в гостинной, склонившегося над макбуком.       — Привет, — осторожно тянет Антон, опираясь локтями на спинку сзади Матвиенко.       — И тебе привет, лягушка-путешественница, — не отрывая взгляда от странной таблицы с фамилиями и паспортными данными, отзывается Матвиенко. Столбики, как мандала самого унылого стерссоголика, пестрят яркими мазками. — Уже вернулись?       — Да, — Шастун ловит себя на мысли, что должен извиниться перед Серым. За своё детское недостойное поведение, за то, что оставил Попова и предал отношение друга к себе. Но малодушно молчит, не зная, как подобрать момент. — Работаешь?       — Ага.       — А почему возле имён разноцветные квадратики? — указывает Антон на соответствующий столбик.       — Ну смотри, — Матвиенко усаживается полубоком и разворачивает ноут на коленях. — Это список пассажиров, которые в данный момент проходят регистрацию. Цвета — это их особенности, скажем так. — Розовые, — он скользит кончиком указательного пальца по дисплею, — дамы на поздних сроках беременности. Чаще всего авиакомпании ограничивают поездки на этот период, кто знает, вдруг роды начнутся. Поэтому будущие мамы должны предъявить справку от врача с разрешением полёта, а борт-экипаж, соответственно, быть готовым к экстренным случаям.       — У вас, надеюсь, не было ещё таких случаев? — хмыкает Шастун. Представить себя на месте беременной женщины, у которой в воздухе отошли воды, он, конечно, не может, а вот шок стюардов, вполне.       — Был один! А Попов не говорил тебе что ли? — Антон снисходительно улыбается, готовый к занимательному рассказу. Оказывается, Сергей та ещё сплетница. — Это был рейс Владивосток-Москва.       — Это же восемь часов, — хмурясь, перебивает его Шастун.       — Девять двадцать семь, — вскидывая указательный палец вверх, назидательным тоном поправляет Матвиенко. — Короче, у одной мадам начались схватки. Она экипажу даже не сказала, в надежде, что борт успеет приземлиться.       — Успел?       — Не-а.       — А как же она рожала, без акушера, без, ну я не знаю, стерильных условий? — Антон чешет затылок, в надежде, что у истории хэппи энд.       — А вот здесь начинается самое интересное, — негромко смеётся Серый. — Из Владика, с медицинской конференции, возвращались в столицу гинекологи. И теперь представь лицо стюардессы, которая по бортовому телефону обращается с вопросом, есть ли на борту врач, и в воздух поднимаются около двадцати рук? — уже в голос смеётся Сергей. — У роженицы, считай, условия были «Всё включено»! Так что у нашей авиакомпании теперь есть самый привилегированный пассажир. Арс, кстати, подарил ему и его родителям пожизненный проездной на перелёты Clarus Airlines!       — Круто! — блаженно вздыхает Антон. — Хорошо, а чёрные?       — А эти пассажиры, соответственно, в чёрном списке, и работник стойки регистрации, имеет полное право отказать им в посадке на рейс. Ну это те, кто пьяный буянил уже в воздухе, курил в самолёте или отказался пристегнуться.       — А голубые?       — А это, Тох, такие, как ты? — Матвиенко даже бровью не ведёт, когда поясняет значение следующего цвета.       — И чем же, такие как я, не угодили генеральному директору? — хмыкает Шастун. — Могут забраться на колени к пилоту? — замирает и закусывает нижнюю губу.       Он только что употребил два слова «я» и «пилот» практически в одном предложении, ещё и в двусмысленном контексте. Антон смиренно ждёт, когда снова вернётся боль. Секунда, пять, десять. Но гнилые мысли только обтекают его, не задерживаясь на подкорке мозга. И он глубоко вдыхает, когда до него доходит, что в груди уже не печёт и не разъедает кислотой при упоминании Эда. Эта боль больше не прячется глубоко внутри, как забытая карточка в дальнем ящике пыльной библиотеки, готовая однажды быть обнаружена и вытянута на поверхность. Эта боль, словно покидая измученное тело, перебралась на периферию. Зудит где-то на кончиках пальцев ног и рук, и ему остаётся сделать лишь один шаг, один прыжок веры, чтобы стряхнуть её, как липкую мерзкую грязь.       — А это, Шаст, те, кто в данный момент находятся в розыске, — в фокусе немигающего взгляда появляется Арсений, оставляя на щеке Антона лёгкий поцелуй. Прогорклые нотки табака моментально активируют обонятельные рецепторы Шаста. Он хмурится, колет недовольным взглядом ярко голубые радужки. — Прости, — виновато шепчет Попов. — Я пойду посмотрю, что там Сергей приготовил, — снова целует Антона в уголок губ, чтобы это всё не выглядело, как побег от неудобного разговора.       — Серёж, — до Шастуна наконец доходит, как Арсений охарактеризовал особенность голубого цвета. — Почему такие, как я?       — Мне пришлось объявить тебя в розыск, — Матвиенко закрывает мак и поднимается на ноги. — Мы должны были знать, что с тобой всё в порядке. Только после этого Арс снова начал дышать.       Это тот самый момент. Тянуть больше нельзя. Антон нервно мажет языком по пересохшим губам. Несколько месяцев назад, когда Попов уволил его после первого поцелуя, Шастун обвинил его в том, что тот не подумал о Кьяре, о том, как она отреагирует на это. А сам он разве думал о последствиях, которые повлекут за собой горькие слова и инфантильные поступки?       — Серёж, прости меня. Я такой дурак.       — А-а-а, — доносится из кухни, куда с проверкой ушёл Арсений.       — В Африке реки вот такой ширины, — пропевает Сергей, потому что строчка идеально ложится на яркой интонацией окрашенное восклицание Попова. Он смотрит чётко в глаза Антона, слегка склонив голову. Будто на ребёнка, разбившего вазу, который сам пришёл каяться.       — Антон, — зовёт Попов, причём делая ударение на обе гласные. — Ты мог бы подойти?       Шастун разворачивается и идёт через столовую. Ну что там могло произойти? Наверное, что-то разбилось. Ан-нет, на их кухне после вчерашнего больше нечему биться.       — Сюр, — взрываются голоса Паши, Ляси и Димы. — Приз, — нестройным кислым тоном заканчивают они, фиксируя выражение лица Антона. Они определенно репетировали, но главный зритель не то чтобы нашёл недочёты в спонтанном перформансе, он, судя по всему, вообще не рад очутиться в этом любительском театре.       — Та-да-да-дам, — ставит жирную точку, которая больше смахивает на кляксу, Катя. И это не задорное «всё», как в старой позитивной песне «Всё! Что в жизни есть у меня! Всё! В чём радость каждого дня!», это, скорее, «всё» от рисованного в конце каждого выпуска «Ералаша» половинчатого мальчишки с асимметрично раскинутыми руками. Кина не будет!