Ушастый нянь

За два часа до…

      Офис авиакомпании, кажется, никогда не перестает гудеть. Он похож на улей: то растревоженный периодическими кризисами и внештатными ситуациями, то спокойный и почти дремлющий. Позову нравится здесь все, начиная от обстановки своего кабинета, заканчивая расположением самого здания. Единственное, что напрягает — периодическое отсутствие возможности нормально поесть. Когда-то давно, еще в начале воплощения их плана по обогащению, Катя приходила и приносила ему, а иногда и парням, обеды. После начала собирать с собой. Но вот уже пару лет все они настолько загружены, что по большей части либо перекусывают на ходу, либо вообще не утруждают себя этим. Порой искренне хочется дождаться той эпохи, когда людей будут подзаряжать с помощью солнечных батарей. Хотя в таком случае эта возможность будет у жителей не всех регионов, те же петербуржцы будут не у дел.       — Воля, нам срочно нужно поесть, иначе я стану тем самым философом в бочке, — Дима заглядывает в кабинет друга, капитально охреневая от того, куда могут привести его мысли, когда он голоден.       — Ты про Диогена, что ли? — Паша отрывается от бумаг и устало потирает глаза, которые высохли из-за долгого чтения договора. Рука автоматически тянется к верхнему ящику, где хранится годовой запас капель. — Двенадцать часов всего лишь, ты что-то рано сегодня, отлыниваешь от работы? — он засовывает телефон в карман брюк, подхватывает пальто, проверяя, на месте ли ключи от машины, и поднимается из кресла, своими действиями противореча словам.       — Да с утра проспали, не успел нормально позавтракать, а теперь уже с ума схожу от голода, — бурчит Позов, дожидаясь, пока Добровольский закроет кабинет.       — Куда поедем?       — Может в грузинский у сквера? — Дима уже представляет, как будет поглощать сочные хинкали, хачапури и, наверное, заполирует это все кадой. Да, на десерт у него точно хватит места. Кажется, он даже чувствует ароматы блюд, которые им принесут.       За те пару минут, пока они спускаются вниз, Позов начинает ненавидеть факт того, что у них нет частного лифта для руководства. Он даже успевает прикинуть, во сколько им это обойдется, когда они — наконец! — оказываются на первом этаже. Друзья едва успевают шагнуть в холл, когда перед ними оказывается охранник.       — Дмитрий Темурович, Павел Алексеевич, вы не видели Матвиенко? — и в этот момент Позов понимает, что накрылся его долгожданный обед медным тазом, потому что Вадим — он на лицо не знает всех сотрудников, но спасает бейджик на форме — выглядит таким перепуганным, что, кажется, по меньшей мере вот-вот случится апокалипсис. — Я просто всего третий день работаю, а он не отвечает, а тут женщина.       Воля, как и Поз, на несколько секунд отключается. Парнишка тараторит настолько быстро, что проглатывает некоторые окончания.       — Так, стоп, — спокойно произносит Паша, привлекая внимание охранника. — Вадим, немного отдышитесь и объясните нормально, что произошло? — тот как дрессированный пес делает несколько вдохов и выдохов, и Дима грешным делом думает, что он даже считает секунды, по советам врачей.       — У нас сын потерялся, — выпаливает сотрудник и, кажется, даже уменьшается на пару сантиметров, словно ожидает вынесение приговора за потерю ребенка.       — Чей сын?       — Что значит «потерялся»?       Добровольский с Позовым переглядываются, а последний, все еще стремясь стать философом, пытается понять, не сошел ли он с ума от голода. Ну, если от кислородного голодания начинаются галлюцинации, то от обычного, в теории, тоже можно кукухой поехать. Но только в теории.       — Пришла женщина, она ищет ребенка, который потерялся, — мямлит охранник и немного бледнеет, замечая, что главный юрист начинает выходить из себя, а, если верить слухам, это очень и очень плохо.       — Ты можешь сформулировать нормально: какая женщина, какой сын, а главное, как мог в офисе авиакомпании, — Воля намеренно выделяет интонационно последнее слово, — потеряться ребенок?! Мы что, торговый центр?       — Да не знаю я. Она у нас сидит, увели ее, потому что истерику закатила. А, и она, кажется, знает вас, — он поворачивается к Позову, который теперь уже точно прощается и с хинкали, и с десертом, и с какой-либо возможностью пообедать, разворачивается на пятках и широко шагает в сторону комнаты охраны.       — Кажется, надо поговорить с Серым о том, кого он принимает в штат, — бурчит Дима, открывая нужную дверь, за которой отчетливо слышен твердый женский голос, требующий связать его обладательницу с Позовым. — Ваш покорный слуга при… — женщина оборачивается, а Поз осекается, не ожидая ее увидеть здесь, — был. Мая? Что случилось?       Спустя мгновение она снова повернуться к охраннику, который с абсолютно незаинтересованным видом смотрит на нее в ответ. Тонкая кисть движется в сторону Димы, чтобы указать на него.       — Я же говорила, что он меня знает, — выдает она и возвращает внимание к Позову. — Дим, где Антон?       — А где Антон? — глупо повторяет он, пытаясь состыковать, где именно находится истеричная мать, потерявшая детеныша.       — Он с пятницы на звонки не отвечает, сообщения до него не доходят. Он мне в прошлый четверг написал, что приехал и добрался до дома, я решила дать время, чтобы разобраться в их отношениях с, — она осекается, вовремя вспоминая, что они не одни. — Ты понял, с кем.       — Так, пойдем-ка наверх, тут поговорить нормально не получится, — командует он, подхватывая сумку с ее вещами. Воля, у которого еще нет приступа голода, состыковал все, а потому успел написать Серому сообщение с просьбой встретиться в кабинете как можно скорее. Он не стал озвучивать, что уже больше суток не может связаться с Арсением.       В лифте Паша повторно знакомится с Маей, уже вживую, а не как перед Новым годом по видеосвязи. Оба подмечают, что обстоятельства могли быть и поприятнее, но уж как вышло. Дима в этот момент пытается успокоить свою тревожность и рационально — в первую очередь себе — объяснить, куда могли деться его друзья. Выходные были напряженными, потому что они с Катей поругались на ровном месте, из-за чего он был сам не свой. А понедельник выдался слишком загруженным, он с самого утра не отрывался от бумажек, из-за чего даже не задумывался о том, что не видел Попова.       — Итак, я не разговаривал с Арсом с пятницы, — Дима садится в свое кресло, перед этим предоставив стул Шастун.       — А я, если быть честным, не могу до него дозвониться с вечера субботы, — откровенничает Паша, почесывая затылок.       — Может, стоит позвонить Сергею? Он же живет с ними на одной территории.       Мая, увидев Диму, чуть успокоилась. Трезвый рассудок начал потихоньку брать верх над ненужной в этом моменте паникой. Да и, если так посудить, Антон взрослый парень, который только-только помирился со своим партнером. Вроде у них есть причина не брать трубки.       — Оксана, зайди, — Воля присаживается на угол дубового стола и по интеркому вызывает девушку. — И воды захвати, пожалуйста.       Оксана заходит в кабинет и ощущает, как от напряженной обстановки бегут мурашки по предплечьям. Что-то случилось, это она умеет определять мгновенно. Слишком долго работает с этими людьми. Вопрос лишь в том, что именно случилось: очередной ли кризис, не в настроении ли начальство или просто ретроградный Меркурий влияет на всех вокруг.       — Ты сегодня не видела Попова? — спрашивает Дима, отпивая воду.       — Нет, в пятницу только, они с Антоном были тут, когда я уходила.       — А где Матвиенко? Он не отвечает на сообщения, — подключается Паша.       — Он сегодня с утра ездил проверять новые самолеты, а после уже позвонил и сказал, что будет работать из дома.       — Хорошо, спасибо.       — Оксан, я уеду, — вмешивается Дима, — перенеси встречи на завтра, если что-то экстренное будет — звони.       — Да, Дмитрий Темурович.       — Так, стоп, — он вдруг подрывается с места, заставив Маю вздрогнуть от неожиданности, — Паш, мы же с тобой сами решили дать перерыв Арсу. Ну, помнишь, отдых в понедельник.       — Конечно помню, но это не отменяет того, что они с Антоном не отвечают на звонки, — отзывается Воля, наливая женщине стакан воды.       — А я, блин, забыл про это, — Позов проводит несколько раз ладонью по затылку, разгоняя кровь. Нужно выдохнуть. — Так, в теории, они же могут просто отдыхать и не слышать, так ведь?       Продолжая дискутировать о том, куда могли пропасть два взрослых человека, вся троица спускается вниз, в гараж, чтобы сесть в авто Димы. И только там Позов вспоминает, что именно сегодня приехал в офис компании на общественном транспорте. Приходится вызывать такси. Паша пытается дать логическое объяснение, куда могли деться взрослые, самодостаточные мужчины. Сделав вывод, что куда угодно, он провожает взглядом такси и возвращается в офис, прикидывая, кому позвонить, чтобы пробить телефон Арса.       Как бы не тревожилось материнское сердце, разум Маи упорно твердит, что сын-то уже вырос, пора привыкнуть и смириться: ребенок взрослый и самостоятельный. И да, он может пропасть на пару дней, так как занят или наоборот хочет отдохнуть.       И, если быть честной с самой собой, то и приехала она не столько из-за исчезновения Антона, сколько из-за совести, которая грызла ее все время с отъезда ребенка. Она влезла в его личную жизнь, чтобы повернуть события в положительную — по ее мнению — сторону.       Москва серая и неприветливая в этот день. Серое небо угнетает, пока машина едет в сторону поселка. Мая пытается высмотреть хоть лучик солнца, который бы пробился сквозь пелену, но не получается. На деревьях шапки слежавшегося снега, на обочине грязь. Хочется перебраться туда, где круглогодично солнце и тепло. Бали или Таиланд. Точно, уйдет на пенсию — переберется жить за границу.       Дима крутит обручальное кольцо на безымянном пальце. Мысли в его голове сталкиваются со скоростью адронов в ускорители частиц. Ссоры с Катей, усталость от работы, переживания за друзей, грядущее расширение в офисе, да еще и Арс с Шастом пропали. Порой Позов хочет сбежать на необитаемый остров, чтобы спрятаться там от всего. Но возможности такой не имеется, а ответственность перед всеми слишком велика, чтобы просто так отвернуться от всего и всех.       Мысли о друзьях приводят к тому, что не в стиле Арсения пропадать намеренно, чтобы заставить близких волноваться. Он не исключает варианта того, что что-то произошло, но при этом его шестое чувство молчит. А ему мужчина обычно доверяет.

***

      Матвиенко любит и ненавидит свою работу одновременно. Он не такой трудоголик, как его друзья, и предпочитает работать из дома, чтобы в комфорте, с чашкой кофе или энергетика, чтобы не дергали каждые две минуты. И из-за этого он искренне наслаждается вылазками в компанию или на места по паре раз в неделю.       Сегодняшнее утро было суматошным. Он подскочил в шесть часов, чтобы в семь уже быть на проверке самолета. Почти три часа ушло на контроль регистрационных свидетельств, сертификатов летной годности, страховых полисов и прочих бумажек.       Был и плюс этого выхода в свет: Серый встретил свою знакомую по сексу, поэтому, недолго поговорив, они оба пришли к выводу, что им нужна перезарядка. Именно поэтому он сейчас выруливает на территорию особняка, ощущая тепло чужой ладони на бедре. Пришлось на работу нацепить костюм, что он делает крайне редко, но обстоятельства обязали.       — Серень, ты так и не переехал? — спрашивает Кристина, оборачиваясь на заднее сиденье, чтобы забрать свою сумочку. Она однажды уже посещала его скромную обитель. И, встретившись сегодня, Матвиенко разумно рассудил, что от еще одного хорошего секса ничего плохого не произойдет.       — Я уже говорил тебе, что меня устраивает жизнь здесь, — он не любит эти разговоры. Всегда сложно объяснить пассиям свою преданность Арсению и вид их дружбы. Пару раз подружки даже предполагали, что у них нетрадиционные отношения.       Он вылезает из машины, замечая, что Андрей движется в его сторону. Не утруждает себя открыванием двери для своей дамы. Он не такой джентльмен, как тот же Арс или Паша с Димой. Выберется сама.       — Сергей Борисович, у вас тут гостья, ждет уже полчаса. Я ее к нам завел, а то замерзнет, — он кивает в сторону сторожки, и Матвиенко замечает Алину.       — А она что тут делает, — стонет мужчина, прикрывая глаза ладонью. — Так, Андрей, отведи, пожалуйста, Кристину ко мне, а я пока разберусь.       Он искренне не понимает, что за проклятье на нем — или на ней. Они дважды пытались уединиться. Дважды была шикарная — и дорогая! — прелюдия, но, сука, дважды их обламывали. И Сережа вообще не придает значения знакам или проискам Вселенной, но тут даже атеист уверует.       — Серж, я думала, ты будешь дома, — накрашенные губы изгибаются в соблазнительной улыбке, а тонкие пальцы пробираются под полы пиджака. Он не стал надевать пальто, так как планировал оказаться в постели через две минуты после приезда. Вот только планы у него меняются, как погода в Питере весной.       — Во-первых, какой нафиг «Серж»? — фыркает Матвиенко, убирая чужие руки со своего тела. Вроде как некрасиво, другая же ждет дома. — Во-вторых, ты не думаешь, что мы не в тех отношениях, чтобы приходить без приглашения?       — Ну, Сереж, я подумала, что может в этот раз получится, — улыбка ни разу не дрогнула от его слов.       Алина расстегивает длинную шубу, и Сергею открывается шикарный вид: высокие ботфорты, второй кожей облепившие бесконечные ноги, чулки в сеточку, закрепленные на бедрах резинками, и кружевное белье. Минимум одежды, максимум холода. Ладно, возможно, приоритеты изменились. Но выгнать Кристину ради Алины будет по меньшей мере некрасиво.       — Я приехал с девушкой, — говорит тяжело, буквально мучается, когда произносит это.       — Ну, я слышала, что тебя и на двоих хватает.       Он берет Алину за руку, ведет по чистой дорожке в сторону дома, пытаясь понять, что не так с этой девушкой. Для чего такая настойчивость? Нет, он бы еще понял, если бы они уже однажды спали, но нет же! Она не хочет «вернуться за добавкой», она стремится поставить «галочку» в своем списке целей.       Кристина воспринимает пополнение на удивление спокойно. Единственное, сразу же выстраивает границы, заявляя, что с Алиной контактировать не собирается. Это устраивает всех участников их эротического путешествия. Матвиенко наливает два бокала вина, а себе — вишневый сок. Он не изменяет устоев мироздания, а потому никогда не собирается начинать пить и заводить серьезные отношения. Скорее Арсений вернется к Алене или Дима с Пашей разведутся со своими женами. А два постулата в жизни Матвиенко останутся неизменными: никакого алкоголя и никакого брака.       Легкая музыка настраивает на нужный лад, и уже спустя пятнадцать минут он сидит в кресле, опустив руки на упругую задницу Кристины, которая оседлала его, в то время как Алина снова накидывает шубу, чтобы станцевать стриптиз. Сергей думает о том, что он рад изменениям в их изначальных планах. Если быть честным, еще с утра, продирая глаза в адские шесть часов, он не думал, что у него будет секс. Что уж говорить про тройничок.       Кристина начинает целовать его в шею, а Алина встает спиной к окну. На улице серость, поэтому они включили свет, который очень эффектно отбрасывает блики на подтянутое тело под шубой. Девушка перебрасывает волосы за спину и двигает бедрами. Извивается под мелодию, доносящуюся из колонки. Матвиенко ощущает, как мысли начинают плавиться. И плевать, что он решил устроить в доме траходром в обед понедельника. Хоть что-то должно же скрасить этот ужасный день.       Алина поворачивается к нему спиной и сбрасывает шубу с плеч, после чего, не переставая двигаться, оборачивается, посылая ему хитрый взгляд. Мех скользит по ее спине, открывает шикарный вид на ягодицы в стрингах. Она отворачивается, собираясь отпустить единственный нормальный предмет одежды на ней, но вместо этого застывает, резко вдохнув.       — Да вы что, блять, издеваетесь? Я согласилась на секс втроем, а не на вуайеризм! — вдруг верещит она, накидывая шубу на плечи.       Схватив сумочку, она слишком быстро добирается до двери. Матвиенко дергается, когда Кристина, удивленная таким поворотом, вскакивает с его колен и растерянно смотрит в сторону второй девушки. Он не понимает, что произошло, за окном не видно ничего, кроме парящих снежинок. Не могла же она поехать кукушкой? Кто следит за Алиной, снег, блять?!       — Оставайся тут, я сейчас вернусь.       Сергей застегивает ширинку, и вылетает вслед за Алиной, которая стоит у двери, придерживая шубу в районе солнечного сплетения, и копается в телефоне. В десяти метрах от нее, на дорожке, переговариваются Дима и Мая. Разморенный женской лаской, он не сразу соображает, что нужно сделать первым: поздороваться с новоприбывшими или выяснить, что не так.       — Серый, ты должен был работать, — Позов решает все за него, начиная диалог.       — Я поработал уже, теперь перерыв, — в несколько шагов достигая цели, он протягивает руку Мае. — Сергей. Мы уже знакомы, но все же.       — Мая, — женщина пожимает руку, улыбаясь ситуации. От неожиданности она даже забыла о том, что у нее пропал ребенок.       — Тебя не учили отвечать на звонки? — язвит Дима, поглядывая на незнакомку. — У нас форс-мажор, ты нужен. Арсений пропал.       — Пять минут, — игривость мгновенно пропадает. Он поворачивается, уже готовый объявить Алине, что Бог любит троицу, поэтому ей снова нужно уйти, но она оказывается проворнее.       — Я уже вызвала себе такси, — интонации сочатся ядом. — Знаешь что, Матвиенко, я думаю, что тебе нужно ебаться со своим Арсением. Ведь он у тебя блять всегда в приоритете. Ты отшиваешь меня уже в третий раз! — в какой-то момент ее крик превращается практически в визг. — Меня в жизни никто так не унижал. Твой охранник провел со мной больше времени, чем ты, пока я ждала то такси, то тебя! В прошлый раз я сидела у тебя почти час, пока не поняла, что ты не вернешься. Как чертова сучка! И знаешь что, — она хмыкает, а где-то в сумочке слышится звук уведомления, — иди ты нахуй, — чтобы сделать свои слова более весомыми и реальными, она решает подкрепить их действиями и разжимает пальцы, которыми держала полы шубы, так как не успела застегнуться.       Хлопает в ладоши и вскидывает правую руку вбок, в сторону калитки, чтобы показать нужное направление, тем самым раскрывая шубу и демонстрируя неглиже. Дима отворачивается с такой скоростью, что позавидовал бы Флеш, а Мая неодобрительно качает головой.       — Девушка, никакой мужчина не стоит цистита, — с легкой иронией произносит она. — Поверьте моему опыту, зимой лучше надевать как минимум гамаши.       Дима прикрывает улыбку покашливанием, Матвиенко в открытую хохочет, а Алина, судя по ее виду, не совсем понимает, как реагировать. С одной стороны, вроде забота, с другой, выставила себя дурой перед незнакомыми людьми. Поэтому она решает уйти с гордо поднятой головой и остатками достоинства.       И как только она скрывается за калиткой, из-за двери его дома выглядывает Кристина.       — Мая, Серый у нас просто очень любвеобильный, — объясняется Дима, заметив ее интересующийся взгляд.       — Я все понимаю, молодость, — кивает женщина. — Я бы хотела куда-нибудь зайти. Холодно.       — А, да, конечно. Пойдем, пока Матвиенко проводит свою сегодняшнюю девушку, я заварю чай.       Они двигаются в сторону задней двери особняка. Мая причитает, что некрасиво находиться в доме без хозяев, но они давно уже семья. Да и Шастун теперь хозяин здесь, а Мая — его мать. Арсений не будет против, что Дима повел ее не в домик Сергея. А если и будет, то это его проблемы. Не нужно было исчезать.       Когда Матвиенко заходит на кухню, Мая и Поз уже потягивают чай, обсуждая какую-то историю десятилетней давности. Сергей сразу переходит к делу и выслушивает проблему. Шестеренки в голове начинают крутиться по мере рассказа Димы. Странный звонок Арса, когда он заявил, что они в Сочи. Раньше в Москве был бар «Сочи», и грешным делом Серый подумал, что они зависают там. Но потом осознал, что бар переименовали, а Попов уточнил, что они в Краснодарском крае, и все потеряло смысл. По голосу вроде тот не был пьян, но по какой-то абсолютно непонятной причине Матвиенко не воспринял всю ситуацию всерьез. Он посчитал, что это шутка.       Проебался однако.       — Так, дайте мне пять минут. Они на выходных сказали мне, что в Сочи. Я посмотрю списки пассажиров.       — Что они забыли в Сочи? — отстраненно спрашивает Мая.       Да, ее немного встряхнул момент с дамами, но не настолько, чтобы забыть о том, что ее — пусть и взрослый — сын пропал с радаров. Возможно, она гиперопекающая и сверхконтролирующая родительница. Но она искренне считает, что имеет на это право. В конце концов, она почти сутки мучилась в родах!       — Поздравляю, они действительно смотали в Сочи, — произносит Матвиенко, хмуря брови. Вопрос Маи вполне разумный, и он сам пытается найти на него ответ.       Дима отвечает на звонок. Кажется, звонит Паша. По громкой связи Воля объявляет, что в последний раз телефон Арсения был активен в Сочи, а айфон Шаста — на парковке аэропорта.       — Я написал знакомому, который работает в аэропорту Сочи, — оповещает Матвиенко, оторвавшись от телефона. — Он обещал скинуть записи с камер за тот вечер. Посмотрим, может быть, поймем хоть что-то. Может, они летели с кем-то еще.       — Их могли заставить? — спрашивает Мая, заламывая пальцы. Мысль абсурдная, но ее нельзя исключать.       — Навряд ли. Если бы что-то случилось, Арс бы сказал нам. И не издевался бы над Серым, уточняя свою геопозицию.       Дождаться видео оказывается довольно сложным делом. Троица делает вид, что все в норме, но каждый по отдельности внутри переживает маленький ураган. Никто не хочет быть тем, кто начнет разгонять негатив.       Они садятся на диван, поставив на кофейный столик ноутбук. Знакомый прислал Сергею несколько видео с разных камер с комментарием, что их парочка действительно засветилась. Приходится отсмотреть почти полчаса, прежде чем на экране появляются их друзья.       Антон с широкой улыбкой кладет ладони на плечи Арсения и, опираясь на них, подпрыгивает. У них единственных нет совсем никакого багажа. Видимо, поездка была спонтанной и непредвиденной. Иначе ни Сергей, ни Дима не могут объяснить, как Попов согласился на такую авантюру.       — Ну, по крайней мере, им не угрожают, да? — неуверенно произносит женщина, всматриваясь в картинку.       — Я их убью, — шипит Позов. — Чует моя пятая точка, они решили послушать наши советы и отдохнуть. Но даже не подумали о том, чтобы нормально предупредить, ну что за люди.       Продолжая негодовать, он подскакивает и обходит кофейный столик, не желая оставаться на одном месте. Матвиенко тоже встает, но по другой причине. Ему показалось, что он услышал какой-то шум. Мая не обращает на них внимания, полностью сосредоточив свое внимание на видеозаписи.       Из-за фитостены вываливаются пропажи. Арсений совершенно беззастенчиво засунул язык в рот Шастуна и, кажется, вылизывает его гланды. Сережа чуть наклоняет голову и пихает Диму локтем, привлекая внимание. Эх, а ведь он мог бы сейчас так же целоваться с девочками.       Арс стоит спиной к ним, Антон начинает стягивать с него куртку. Они не замечают, что не одни. Дима понимает, что сейчас перед ним разворачивается прелюдия, и уже собирается привлечь их внимание, потому что второй раз за час увидеть, как кто-то готов заняться сексом — перебор! Он бы и от первого акта вуайеризма отказался бы, черт его дернул заглянуть в это окно…       Шастун, словно почувствовав зрителей, открывает глаза. Взгляд фокусируется за долю секунды. Он замирает, что тот кролик перед удавом, после чего опускает взгляд на фигуру, расположившуюся на диване. Все происходит моментально и параллельно: Антон резко натягивает куртку обратно на плечи Арса, отстраняется от него, в то время как Мая оборачивается, так и не побывав зрителем на представлении имени спермотоксикоза.       — Мама? — все так же ошарашенно выдыхает он, проводя ладонью по коротким волосам.       — Картина маслом: возвращение блудного сына, версия два точка ноль, — язвит женщина, при этом облегченно выдыхая.       — Ты почему в Москве?       — Я бы хотела спросить, почему ты был не в Москве, — она интонирует и показывает указательным пальцем на сына. — Сложно было предупредить, что берешь детокс от телефона?       — Хм, неловкое знакомство получается, — бурчит Арсений, понимая, что их поцелуя будущая свекровь не видела. — Давайте переиграем и начнем сначала, — он быстро собирается с мыслями и широко улыбается. — Мая Олеговна, какой приятный сюрприз! Прекрасно, что вы решили приехать в гости.       — По нему сцена плачет, — шепчет Матвиенко на ухо Позу. — Ну серьезно, если мы однажды обанкротимся, образование в Щуке ему поможет куда-нибудь устроиться.       Он говорит это не так тихо, как собирался, а потому по комнате разносятся тихие смешки. Кажется, буря миновала.

***

      — Ты ничего не забыл, — устало вздыхает Мая, усаживаясь на пуфик возле входной двери. — Ни про Солнце Москвы, ни про Пушкинский музей, ни про Moscow City.       — Лучше бы я забыл, — бубнит под нос Антон, опускаясь перед матерью на корточки, и помогает стянуть зимние ботинки.       Солнечное утро, когда Шаст проводил Арсения на работу, и слова «Я, сынок, в Москве была не один раз, поэтому хочу посетить только три места», переросли практически в суточный марафон по столице. Иногда Антон даже ловил себя на мысли, что его шагомер в телефоне не просто задымился, а слетел к ебеням.       Нет, мама у них в гостях — это очень хорошо. И несмотря ни на что, с Поповым они легко нашли общий язык. Однако Антон еле сдерживается. Он даже толком не может понять, какие эмоции превалируют, но ощущает себя как девушка в период ПМС. Он и рад приезду Маи, и подсознательно злится.       — Сынок, я уже завтра улетаю, — словно прочитав его мысли, женщина невесомо оглаживает щеку Шастуна. — Меньше суток до рейса. Понимаю, что неожиданно свалилась вам на голову.       Антон прижимает ладонь мамы к лицу и обреченно прикрывает глаза. Он точно не сын маминой подруги. Приезжал домой после Нового года — расстроил. Заболел, и снова Мая из-за него не спала несколько дней. Как итог их с Арсением уикенда в Сочи, они снова могут провести пару дней вместе. А он хочет одновременно, чтобы она поскорее уехала, и не хочет этого.       — Мам, ты что?       — Мая Олеговна, здесь вам всегда рады, — Попов появляется из-за фито-стены как Джей Ло, сразу же перетягивая на себя внимание. — Что-то случилось? — обращается он к Шастуну, помогая Мае избавиться от пальто.       — Все хорошо, — отвечает за сына женщина и кивком благодарит Арсения.       Не надо быть ясновидящей: между этими двумя витает напряжение. Вроде все, как в любой паре. Улыбаются друг другу, когда их глаза встречаются. Не придавая значения жестам, касаются. А еще целуются ночью в коридоре, как подростки в период пубертата. Но еле уловимый накал все же присутствует.       Еще накануне вечером, когда две пропажи — целые и невредимые — вернулись домой, она хотела поговорить с ними. Но так и не решила, стоит ли лезть в отношения двух взрослых людей.       — Кот, что случилось? — снова спрашивает Попов, следуя за Антоном на кухню, когда Мая уходит наверх, чтобы переодеться.       Шастун отрицательно машет головой, роясь в холодильнике в поиске бутылки с водой. Где-то на периферии сознания он понимает, что абсолютно не учится на своих ошибках. Он не то что наступает на одни и те же грабли, он носит их с собой и постоянно бросает впереди.       Ему нужно найти слова и объяснить любимому человеку, что с ним что-то не так. Он знает, Арсений всегда готов выслушать, подать патроны и проработать пути отхода. Но нет же! Привычка справляться со всеми проблемами не тот самый популярный в Беларуси овощ, который нельзя выкинуть в окно. Или это про любовь говорилось?       — Мальчики, будем ужинать? — интересуется Мая, спускаясь со второго этажа.       — А ну-ка иди сюда, — шипит Попов, хватая Антона за плечо.       Схватить-то схватил, а куда тащить не придумал: на улицу — холодно. В проеме арки, наблюдая за двумя парнями с настороженным выражением лица, замерла мама Шастуна.       — Не понял, — мямлит Антон, когда Арсений распахивает перед его носом дверь в прачечную и заталкивает его туда.       — Мая Олеговна, мы на пару минут, у нас совещание, — важно сообщает он ошарашенной женщине, захлопывает дверь и прижимает Антона к ней спиной.       Шастун только успевает приоткрыть рот от изумления, чем Попов тут же пользуется. Он кладет руки тому на ягодицы, притягивая еще ближе к своему телу, и, проскальзывая кончиками пальцев за пояс джинсов, царапает кожу.       Каждый поцелуй с Арсением как первый. Доводы разума, бестолковая логика, пустые загоны — все отходит на второй план, прячется в страхе перед более яркими и живыми эмоциями. Окситоцин и дофамин незатейливо переплетаются и разносятся вместе с кровью до самых мелких капилляров. И вот уже Антон тихонько стонет, самозабвенно пытаясь успеть за напором языка Попова. Его руки везде: и в растрепанных после долгого рабочего дня волосах, и на плечах под его собственным худи, и на мышцах спины, что как змеи перекатываются от любого движения.       Арсений устал бороться с тараканами Шастуна, уже нет сил включать свет в комнате, чтобы те разбежались. Вызвать дезинсектора он не способен. Это же любимые тараканы. Поэтому он решает сменить с Антоном тактику: шокировать, дезориентировать, а потом допросить.       Подталкивая Шаста к стиральной машинке, он чувствует через ткань джинсов его возбуждение. Но они здесь не для этого. У них дома гостья. И вообще, сколько должны длиться совещания такого формата?       — Что случилось? — монотонным голосом шепчет Попов в губы Антона, когда тот уже успел расположиться на крышке стиралки.       — Мне страшно, — не думая отвечает Шастун.       Бинго! Арсений срывает джек-пот. Действенный подход: надо взять на вооружение. Понимая, что у них в запасе осталось всего пару минут до того, как Мая решит, что они решили подраться в прачечной, Попов приступает к допросу.       — Ты знаешь, что я люблю тебя и всегда буду на твоей стороне, — Арсений гладит большим пальцем лоб Антона там, где челка уже начинает виться, точно пытается впихнуть в него эту аксиому. — Но ты опять убегаешь, пытаешься скрыть от меня свои чувства. Не поступай так со мной снова.       — Прости, — практически бесшумно кается Шаст, упираясь в лоб Попова своим. — Я же слово тебе дал, что всегда приду за помощью.       — Ты передумал? — Антона, начиная с кончиков пальцев ног, окутывает тепло. Скользит теплыми варежками к центру груди и урчит там ласковой Печенькой. В голосе Арсения нет обиды, злости или непонимания. Там уйма беспокойства, чуточка грусти и щепотка кокетства. — Кот, мы можем отложить.       — Ты с ума сошел? — нервно смеется Шастун, спрыгивая с машинки и впопыхах поправляя одежду на Попове. — Проблема не в этом.       — Ты своими абстрактными описаниями проблемы доводишь до того, что в моем организме кое-что увеличиваешь, — цокает Арсений, но когда бровь Антона провокационно ползет вверх, заставляет умерить пыл, — верхние значения допустимого для моего организма давления.       — Ладно, — сдается Шаст, снова усаживаясь на стиралку и скрещивая руки на груди. Он закрывается, подмечает для себя Попов и кладет прохладные ладони на шею Антона, чтобы показать: он рядом. — Я боюсь быть недостаточно хорошим для тебя. Что у меня не получится доставить тебе удовольствие. Боюсь сделать больно.       Арсений, уткнувшись в плечо Шастуна, давится грудным смехом. Им надо закругляться, иначе Мая ворвется в прачечную с полицией, ну или с ремнем. Но Попову нужны эти несколько минут с Антоном. Ему каждое мгновение, проведенное с Шастом, жизненно необходимо. Он бы с удовольствием втянул его в этот краткий момент веселья, но время не позволяет. А еще странное выражение лица Антона, который, судя по всему, в уме уже ставит ему диагноз, связанный с задержкой умственного развития.       — Кот, все будет хорошо, я обещаю тебе, — нежно шепчет Попов в губы Шаста. — Давай не будем забегать так далеко. Будем двигаться постепенно. Не получится в первый раз, получится во второй. А мы пока, скажем так, нарастим скиллы. — За дверью раздается покашливание «с намеком». Арсений еще раз осматривает одежду на предмет доказательства их непотребного поведения. — А еще: тебе не кажется, что маме пора все объяснить?       — Боюсь, мама воспримет это не так легко, как Кьяра, — Антон кривит губы, пытаясь скрыть снова нарастающую тревожность. — Может, в следующий раз?       — Ага, когда у нас уже дети пойдут, — хмыкает Попов и распахивает дверь.       Мужчины синхронно отшатываются, когда сталкиваются с прищуренными глазами Маи. В руках она держит кухонное полотенце. Справедливо рассудив, что травмы, полученные от текстиля из хлопка, совместимы с жизнью, они несмело выходят на свет.       — За стол. Живо! — голосом главнокомандующего диктует она. — Есть разговор, — Шастун и Арсений послушно усаживаются за барную стойку, на поверхности которой расставлены тарелки с борщом. Руки Антона дрожат. Попов накрывает его трясущиеся пальцы прохладной ладонью, чтобы поделиться собственной уверенностью, но Шаст на эмоциях выдергивает руки и нервно стреляет глазами, стараясь не попасться под строгий взор женщины, которая возится с нарезкой хлеба. — Вы ничего не хотите мне сказать? — не оборачиваясь, спрашивает она.       — У нас ничего не было! — на грани истерики выкрикивает Антон.       — Поверь, если бы и было, — выделяя последнее слово, что впрочем остается Шастом незамеченным, фыркает она, — я бы не хотела знать.       — А, ну, тогда ничего, — волна тревоги на лице Антона разбивается, пенится и растворяется, оставляя после себя штиль облегчения. Он садится прямо и расправляет плечи. — Все окей, — он даже выпячивает большие пальцы вверх, чтобы запротоколировать надежность поспешного ответа.       — Да неужели? — закатывает глаза Мая. — А, может, человека А в детстве уронили, и он ударился головой, раз считает, что человек Б слепой и не замечает, что между человеком А и человеком В отнюдь не рабочие отношения?       — Ты что-то понял? — шепчет Шастун, наклоняясь ближе к Арсению. Точь-в-точь два первоклашки, которые не разобрали бубнеж учителя.       Попов сканирует застывшую с насмешливым выражением лица женщину цепким взглядом. Ему не показалось. Она уже давно все поняла. И очевидно не имеет ничего против. Губы Арсения рвутся в лукавой улыбке, и Мая с легким сердцем копирует ее. Она мало что разобрала из задачки Антона, когда тот был в Воронеже, но ей хватило того, как Попов смотрит на ее сына, чтобы уверенность прочно поселилась в ней: с Арсением он будет счастлив.       — Я думаю, мама пытается донести до тебя, что прекрасно осведомлена о характере нашего взаимодействия.       — Мам, прости меня, — Шастун срывается с места и заключает Маю в объятия, сгибаясь в три погибели. — Что я не такой.       — В каком смысле ты не такой? — женщина отрывает от себя смутившегося Антона и строго смотрит в глаза. — Ты для меня самый, что ни на есть такой, и для меня ровным счетом не имеет никакого значения пол человека, которого ты любишь.       — Правда? — сдавленно переспрашивает Шастун, снова стыдливо пряча лицо на плече матери, но та снова не позволяет ему скрыться.       — Честное пионерское! — ласково улыбается она. — И прекратите уже шастать по ночам в коридоре. Спать мешаете. Спите уже в одной комнате, не маленькие же. А ты правда сияешь рядом с Арсением словно Солнце, милый. И если тебе и сиять, то только вместе с ним.       — Красивые слова, — мечтательно вздыхает Антон, — подслушала у очередного блогера? — подмигивает матери он, краем глаза улавливая, как Попов поднимается на ноги.       — Мая Олеговна, — на грани слышимости обращается к женщине Арсений, — вы мне, пожалуйста, тоже объясните, где вы прочитали это. И почему это не читал ваш сын.       Мая обреченно прикрывает глаза. Она хотела, чтобы все было по-другому. Малодушно мечтала, чтобы тему никто не поднял. А, если бы она всплыла, то только по ее инициативе. Она уже набирает полную грудь воздуха, чтобы начать каяться и предпринимает то, чему бы позавидовали все стратеги и тактики мира: разворачивается на пятках и сбегает в сторону лестницы.       — Меня походу точно роняли в детстве. И не раз, — Антон чешет затылок, в замешательстве переводя взгляд со спины матери на Попова. — Потому что я вообще не вдупляю, что только что произошло.       — Кот, почему ты вернулся? — оставляя реплику Шаста без ответа, спрашивает Арсений.       Смена, а главное, выбор темы настолько обескураживает Шастуна, что он пугается. Пугается льдинок, которые мгновенно сковывают еще пару минут назад теплые, цвета летнего неба глаза. Пугается пальцев, сжатых в кулак. И даже осанки Попова, которая уже не такая строгая, сгорбившаяся, тоже пугается.       — Арс, ты чего?       Арсений резко поворачивается спиной к Антону и быстрым шагом спешит из кухни. У него чувство, словно его предали. Какофония непонимания и противоречивых эмоций до краев наполняет все его существо. Один метр от сбитого с толку Шастуна, два метра, три. И резко застывает, удрученно уронив голову на грудь. Еще одно обещание в этот вечер было нарушено: не уходить. Он разворачивается и ловит в глазах Антона облегчение. Попов протягивает руку, и, несмотря на то, что ситуация для Шаста яснее не стала, тот уверенно цепляет его ладонь длинными пальцами и крепко сжимает.       Арсений тянет Антона в гостиную. Из него точно все силы высосали, оставив только пустую оболочку. Он устало опускается на диван.       — Кот, почему ты вернулся? — снова спрашивает он. Какой-то праздник вопросов без ответов. Но в его голосе больше нет обвинительных нот. Просто вопрос.       — Больше не мог быть без тебя, — Шастун поджимает губы и разводит руками. — Я тогда был уверен, что ты даже говорить со мной не захочешь. Просто хотел побыть рядом. Если ты позволишь.       — Только поэтому? — щурится Попов. Однако здесь детектор лжи не требуется. По глазам Антона все ясно. — Я написал тебе письмо и, судя по всему…       — Настоящее? В конверте? — с недоверием перебивает его Шаст.       — Ты его точно не получил, — уже увереннее заканчивает-таки Арсений. — Написал с незнакомого номера в телеграмм. Ты же всюду внес меня в черный список.       — Ситуация обязывала, — хмыкает Антон, перекатываясь с пяток на носки. Он не сел рядом с Поповым, предпочитая остаться на ногах. — Что было в письме?       — Я попрощался с тобой, — покорно признается Попов.       Брови Шастуна ползут вверх, практически теряясь под колечками короткой челки. Он выжидающе смотрит на Арсения, будто ждет, что тот признается, что это шутка, розыгрыш, недопонимание. Но Попов молчит.       — Попрощался, — с утвердительной интонацией произносит Антон. Смотрит через панорамное окно на застывший в морозном воздухе двор. Медленно вдыхает и долго выдыхает. После чего неспешно подходит к Попову и опускается на корточки у его ног. — Когда?       — В тот день, когда нашел в офисном сейфе деньги, — закатывает глаза, чтобы вспомнить точную дату, но когнитивные функции дают сбой, и цифры скачут в голове, — Накануне твоего приезда.       — В тот день, когда разнес дом?       — Да.       — Арс, я твердо стою за каждое произнесенное слово с того дня, как вернулся, — Шасту опускает ладонь на колено Арсения и укладывается на руку щекой. Пытливо заглядывает в глаза Попова. — Но поправь меня, если я ошибаюсь: ты отказался от нас?       — Нет, нет, — Попов гладит кончиками пальцев лицо Антона. — Мне казалось, что я исполняю твое самое заветное желание. Быть как можно дальше от меня.       — Теперь ты знаешь, что ошибся, — Шастун встает на колени, чтобы оказаться на одном уровне с Арсением.       — И, как никогда, рад этому, — улыбка Попова уставшая. Антону она не нравится. Он притягивает лицо Арсения ближе, чтобы стереть виноватый изгиб поцелуем, но судорожно вздох сбоку заставляет их отскочить друг от друга.       Мая прерывисто дышит, постоянно вытирая слезы, которые бесконечным потоком текут по раскрасневшемуся лицу. Истерика колотит ее так сильно, что она даже не заметила, что стала невольным свидетелем поцелуя сына и его партнера.       — Это я виновата, — еле выдавливает женщина из себя, глотая воздух. — Я прочитала то сообщение, простите меня, — она наконец фиксирует на Попове поплывший взгляд.       — Антон, принеси воды, — просит Арсений и аккуратно усаживает на диван расстроенную женщину. — Мая Олеговна, не стоит так реагировать. Как получилось, так получилось, — мягким голосом начинает ее успокаивать он. — Это никак не повлияло на нас с Антоном. Вот, что самое главное.       — Мам, когда ты прочитала письмо, если телефон всегда был при мне? — спрашивает Шастун, протягивая Мае стакан.       — Мы стояли на перроне, уже началась посадка, — как таблицу умножения декламирует она, словно не раз репетировала свое признание. — Ты убежал за сигаретами. Ну в тот ларек, за зданием вокзала. Телефон оставил мне.       — Ты знаешь пароль? — цокает Антон, опускаясь на ковер у дивана.       — День рождения Эдит Пиаф. Он стоял у тебя еще со школы. Я на автомате ввела, честно. Даже не думала, что ты мог поменять его, — уже более уравновешенно говорит она. — И прочитала. А потом удалила.       — Зачем ты это сделала, мам? — качает головой Шастун.       — Потому что ты бы не поехал. Разозлился бы на Арсения и не поехал бы.       — Я бы поехал!       — Нет!       — Нет, не поехал бы, — сдувается Шастун, пряча взгляд от Попова. — Я знаю, ты бы никогда не воспользовался такой ситуацией, чтобы манипулировать мной, — уже Арсению объясняет он. — Я бы разозлился. Психанул бы на тебя и не вернулся.       — И надолго бы тебя хватило? — подмигивает ему Попов.       — На пару дней точно, — негромко смеется Антон. — Потом вернулся бы, чтобы набить тебе морду за твой графический пулемет.       — Я знаю, — Попов несколько раз медленно кивает. — Теперь точно уверен в этом, — еще тише добавляет он.

***

      Шастун смотрит в бесконечное антрацитовое небо. Сириус еще только просыпается, неподвижно зависнув над горизонтом, мерцает и переливается разными цветами, словно подмигивает ему. Вместе с беззвучным смешком с губ срывается облачко пара. Каждая секунда боли, что причинил ему Выграновский, стоит этого момента. Этого уютного спокойствия. Этой абсолютной уверенности. Этой руки в кожаной перчатке, что скользнула между лопатками и прописалась на плече. Этого хриплого голоса:       — Замерзнешь, Кот, пойдем в дом.       — Помнишь ту ночь, когда ты вернулся из Красноярска и послал меня? — не сводя зачарованного взгляда с россыпи звезд над головой, спрашивает Антон.       — Не послал, а сообщил, что не нуждаюсь в твоих услугах, — с притворным возмущением отвечает Арсений. Но Шаст чувствует усилившуюся хватку на плече: Попов извиняется. Пусть без слов, одним прикосновением. Однако Антону достаточно.       Руки Попова для него — особый вид искусства. Когда-то давно они сделали больно. Потом каждым касанием лечили. Раны Шастуна снова и снова воспалялись и кровоточили, но Арсений был терпелив и настойчив.       — В ту ночь я тоже разглядывал звезды и думал о том, как не хочется расставаться с Кьярой, — Антон все еще не смотрит в глаза Попову. Не стесняется, не боится, просто так легче говорить. — Мы так много горьких слов сказали друг другу. Но знаешь, я только сейчас наверное понял, что еще тогда, практически в самом начале, выбрал тебя. И всегда буду выбирать, — он поворачивается к Арсению лицом и берет его ладони в свои руки. — Мы еще пятнадцать минут назад — по дороге из Шереметьево — решили все-таки подождать. Но я больше не хочу ждать.       — Тогда сделаем это, — подмигивает ему Попов и тянет в сторону ступеней крыльца.       — Вообще-то, я не такой, — в шутку сопротивляется Шастун. — Утром — свидание, вечером — стулья!       Арсений громко хохочет, заставляя охрану высунуть любопытные носы из стационарного пункта.       — Стоило догадаться, что ты еще та недотрога, — качает головой он. — Но давай рассуждать здраво. Нам сейчас надо принять душ, что может затянуться, так как ты не можешь держать руки при себе, когда находишься со мной в одной душевой кабине.       — Это ты про меня сейчас? — прыскает Антон, шлепая Попова по груди.       — Далее, — тоном, которым обычно проводит совещания, продолжает Арсений, — мы поедем в город, простоим в пробке где-нибудь на Кутузовском, налопаемся как тузики на помойке, вернемся домой и снова в душ! Это нерациональная трата горячей воды. Я предлагаю сходить ополоснуться по-отдельности и встретиться примерно через час на кухне, чтобы перекусить.       — На самом деле я пошутил, — округлив глаза, тормозит его Шастун и переступает порог дома. — Но идея с домашним свиданием мне нравится.       — Тогда договорились, — пристроив куртку в шкафу, Попов звонко целует Антона в губы и, насвистывая, скрывается за фито-стеной.       Ровно через шестьдесят минут Антон спускается вниз. Он закончил раньше, чем планировал, и все это время расхаживал по комнате, торопя время. Переусердствовал. Нерационального расхода воды избежать не удалось — пришлось снова идти в душ.       В кухне ярко горит свет. На заднем фоне Элвис Пресли рассуждает о любви. На столе салат и закуски, которые, судя по всему, успел приготовить Арсений, пока Шаст вытаптывал дорожку в ковре своей спальни. Тот оборачивается от окна на задний двор и Антон забывает, как дышать.       Попов в белоснежной сорочке и темно синих обтягивающих брюках. В искусственном свете кажется самым естественным. Одна рука в кармане. Другая висит вдоль тела. Расслаблен как золотой лев перед прыжком.       — Прости, я видимо не так понял, — досадливо поджимает губы Шастун и теребит край домашней футболки. — Не подумал, что надо надеть что-нибудь по-приличнее.       — Ты для меня всегда прекрасно выглядишь, — низким голосом поправляет его Арсений. Он берет со стола темно-зеленый футляр, который Антон сначала не заметил, и подходит ближе. — Это еще один подарок на Новый год. Я сам нарисовал эскиз. К сожалению, мастер не уложился по срокам. Его привезли после праздников. А потом, когда ты вернулся, я забыл о нем.       Крышка с тихим щелчком откидывается, и Шастун замирает, прижав кончики пальцев к губам. На бархатном черном ложе браслет из полированного серебра, которое придает ему брутальность и благородство. На нем не просто орнамент — смесь кельтских узлов и мелких геометрических рисунков, — а сложная, продуманная композиция. Витиеватый рисунок практически вплетен в широкое основание украшения. Маленький камушек в самом центре строгого, «мужского» цветка ловит отблеск лампы.       — Бриллиант? — с сомнением уточняет Антон.       — Я помню, что ты не любишь дорогие вычурные презенты, но здесь я не удержался, — неуклюже оправдывается Попов.       Шастун несмело берет браслет в руки. Переворачивает и натыкается глазами на гравировку на обратной стороне.       — Brille avec moi, mon Soleil, — читает он шепотом. — Да, — просто отвечает он, вскинув на Арсения повлажневшие вмиг глаза, — Да, я буду сиять с тобой, — его руки обнажены. Он оставил ворох своих браслетов и колец на полочке в ванной. Он протягивает браслет Попову. Тот надевает украшение на левое запястье Антона и ловко застегивает карабин. — Ты говорил мне о нем. В Сочи. Когда перед отъездом в аэропорт мы сидели на балконе.       — Я был уверен, ты понимаешь о чем я. Я сказал, что вижу нас в будущем. Именно это я описал в своем прощальном письме.       Шастун не дает договорить. Сталкивает их грудные клетки и впивается в губы Арсения жадным поцелуем. В нем все! Начиная с благодарности за подарок, заканчивая всеми мыслями и эмоциями Антона в этот момент. Попову, чаще всего, тоже не нужны слова. Он ощущает любовь Шаста на молекулярном уровне, словно тот транслирует ему свои чувства по одним им известным частотам.       — Ты голодный? — упираясь в лоб Попова своим, шепчет Шастун.       Арсений не отвечает, молча берет за руку и ведет к лестнице. Антон отстает на пару ступеней, когда Попов резко останавливается и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, склоняется над ним.       — Давно мечтал попробовать так, — с этими словами уже Арсений наклоняется к Шастуну.       Это другой поцелуй. Он разительно отличается от того, на кухне, которым Антон хотел выразить свой голод. Легкое, трепетное, едва ощутимое — как крылья бабочки — прикосновение губ. Внутри у Шаста вспыхивает волнение. Не то, что крутило последние дни его внутренности. С мощностью бесконтрольного цунами его накрывает предвкушение.       Попов так и не отпустил его руки. Он отстраняется и поднимается выше. Через пролет второго этажа к своей спальне.       В комнате в темных, но теплых тонах свет потушен.       — Алиса, включи подсветку за изголовьем, — командует Арсений.       — Чем займемся? — любопытствует механический голос.       — Не с тобой, — глядя в глаза Антона, отвечает Попов. — Но ты можешь подглядывать.       Шастун громко хмыкает на реплику Арсения. Тот тянет его ближе кровати, но Антон останавливает его.       — Подожди здесь.       Попов не успевает отреагировать, а Шаст уже скрывается в гардеробной. Его нет пару десятков секунд. Он возвращается, пряча руку за спиной.       — Ты же доверяешь мне, — и даже вопросительной интонации нет. Антон знает это наверняка. Арсений не раздумывая кивает. Шаст поднимает руку, и гибкой змеей из его ладони скользит шелковый черный галстук.       Попов поворачивается спиной, и Антон завязывает ему глаза. Опускает ладони на плечи и гладит руки под белой рубашкой. От запястий к локтям и обратно. Медленно перебирая пальцами хлопковую материю, он снова возвращается к плечам и кладет ладони на грудную клетку Арсения. Губы прихватывают теплую кожу в районе затылка, слегка оттягивают, язык колет от острых мурашек.       Шастун чувствует, как сердце Попова под его руками заводится и набирает скорость. Лишенному зрения, Арсению чудится, что он слышит звук, с которым пуговицы выскальзывают из петель. Рубашка распахивается и кончики пальцев касаются сосков.       Антон уже знает: Попов в сексе, в том, что было доступно им до этого дня, достаточно тихий. Вот и сейчас, тот только глубоко дышит, вцепившись в ткань брюк на бедрах. Шаст разворачивает его и усаживает на край кровати. Давит на грудь, вынуждая откинутся на спину и тут же накрывает левый сосок горячим ртом. И как вознаграждение, с губ Арсения слетает первый низкий стон. Путается в волосах Антона, ныряет за воротник футболки, заставляя спину покрыться гусиной кожей.       Шастун слегка прикусывает сосок, колет его языком, одновременно расстегивая запонки на рукавах рубашки Попова. Тот дергает руками, чтобы скорее избавиться от только мешающей сейчас одежды, но Антон останавливает его.       — Не торопись, позволь мне сегодня поухаживать за тобой.       Шастуну сложно представить, что значит для Арсения — гиперотвественного, упрямого перфекциониста — передать контроль. Даже в работе его сложно сломить и заставить расслабиться. И это для Антона самое наглядное подтверждение любви. Это неопровержимое доказательство. Это клятва на крови.       Слегка подтолкнув Попова ближе к изголовью, Шаст подкладывает ему под голову подушку и усаживается сверху.       Но он ошибся, если считал, что Арсений откажется доминировать. Тот садится прямо и стягивает с Антона футболку. Гладит острые лопатки, пересчитывает позвонки. Шастун не видит выражение его глаз. Руки Попова рассказывают о его чувствах.       Арсений избавляется от сорочки и вслепую находит губы Антона. Он не хочет показаться грубым, но что-то срывает тормоза. Попов врывается в рот Шаста. Четкими мазками языка рисует абстрактные картины на щеках, веках, скулах и подбородке. Утягивает на себя и переворачивается, накрывая его тело своим.       В положении лежа стягивать брюки не очень удобно, но, помогая друг другу, оба филигранно справляются с этой задачей. В движениях мужских тел нет нежности. Они делят один на двоих пьяный поцелуй, пока руки трут, щиплют, хватают и гладят с нажимом. Ноги переплетаются и сбивают простыни.       Арсений все еще считает, что он ведет, пока не оказывается стоящим на четвереньках. Антон скользит ртом от шеи к пояснице, слизывает терпкие капельки пота. Кусает кожу на боках, снова вырывая из Попова такие желанные полувсхлипы, полустоны.       Арсений плавится, растворяется без остатка. Его тело горит, ему кажется, что губы Шаста везде и одновременно: на его собственных губах, на напряженных вставших сосках, на изнывающем члене, с головки которого уже капают первые капли предэякулята и впитываются в темную простынь между его широко расставленных ног.       Он теряется в море знакомых и неизведанных еще эмоций и не замечает, в какой момент Антон широко разводит его ягодицы и осторожно мажет языком по плотному кольцу мышц.       — Нет, — хрипит Попов, приподнимаясь на руках. Он крутит отрицательно головой, пытаясь отстраниться от губ и рук Шаста.       Антон склоняется над ним и еле слышно царапает жарким шепотом ухо:       — Я просил тебя тщательно обдумать, что для тебя приемлемо, а что нет. Я дал тебе время на принятие решения. Я предупреждал тебя, я буду делать все, что ты не озвучишь.       Арсений конвульсивно вдыхает через нос. Спертый воздух спальни обжигает горло. Тело начинает ритмично пульсировать, когда больше ничего не добавляя, Антон снова опаляет его ягодицы горячим дыханием.       Попов не понимает, как долго язык Шастуна продолжает мучить его. Он потерялся в пространстве и времени. Бессвязно хрипит в подушку, когда Антон обхватывает его ствол плотным кольцом из пальцев. Толкается в него, больше не в силах терпеть тянущую, но такую приятную боль в пояснице.       Неожиданно и рот Шаста и его руки покидают пылающую кожу, заставляя почувствовать пустоту. В полной тишине пронзительно громко звучит хлопок открывающейся смазки. Но Арсений едва слышит его. В висках стучит неконтролируемый аритмичный пульс. Член ноет, требуя разрядки. Его как безвольную куклу переворачивают, усаживая спиной к изголовью кровати.       Антон, усевшись сверху, двумя руками распутывает узел на затылке Попова. Галстук падает на грудь последнего, и Шаст бездумным движением отшвыривает его на пол.       Поначалу свет кажется Арсению слишком ярким. Он находит успокоение и комфорт в глазах напротив. Те лучатся, искрят сильнее искусственного освещения в спальне. Антон смотрит так пристально, так внимательно, словно знает некую сокровенную тайну и готов поделиться ею с Поповым. Поднимает руки и берет в ладони лицо Арсения.       — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю.       — И я люблю, кот, — Попов хмурится, пытаясь уловить настроение Шаста. Но ему достаточно сложно настроиться.       Сердце бьется заполошной птицей. И пропускает удар, когда Антон, слегка наклонившись назад и помогая себе рукой, начинает насаживаться на его член. Судорожный вздох срывается с пересушенных и искусанных губ Арсения. Он старается удержать влюбленный взгляд Шаста, но глаза против воли закатываются, а пальцы мертвой хваткой цепляются за бока Антона. Они синхронно стонут, когда, поддавшись крепкой эрекции Попова, плотные мышцы Шаста — сантиметр за сантиметром — принимают его до конца, до основания.       — Я может быть не все страхи победил, — ласково шепчет Антон, оглаживая желваки Арсения большими пальцами, — но я больше не позволю своему прошлому диктовать нам наше будущее.       И начинает двигаться. Все так же удерживая поплывший взгляд Попова. Считывает каждую микроэмоцию в выражении лица. Заломленные брови, морщинку на переносице, крепко сжатые челюсти. Волосы растрепаны, а по виску течет струйка пота. Губы иссушены, слиплись. Не прекращая медленно подниматься и опускаться, Шастун увлажняет их своим языком.       В какой-то момент Антон сдувается как воздушный шарик, замедляется и утыкается носом в плечо Арсения.       — Я устал, — горестно бубнит он и тяжело вздыхает. — Ты же знаешь, я спорт люблю только с экрана телевизора.       — Я понял тебя, Кот, — хмыкает в ответ Попов, резво опрокидывая Шастуна на спину и опирается на локти и колени, нависая сверху. Но неожиданно замирает в нерешительности. — Антон, я не знаю…       — Не сдерживайся, — улыбается в ответ Шаст и гладит мокрую спину под ладонями, — Я растянул себя на четыре пальца.       — Ни за что не поверю, что после такого долгого перерыва тебе не больно, — корит его Арсений.       Он слегка меняет положение тела, задевая членом узел нервных окончаний внутри Антона. Тот дергается, негромко всхлипывает и прикусывает губу, чтобы не рассмеяться: эмоция ужаса на лице Попова из-за знакомства с его простатой сделали этот день.       Арсений начинает отстраняться.       — Только попробуй, — шипит Шастун, впиваясь пятками в икры Попова. — Если ты сейчас остановишься…       Он не успевает договорить, Арсений мягко, но настойчиво врезается в него. Антон выгибается в пояснице, чтобы стать ближе, чтобы приклеиться, чтобы наконец облегчить болезненный зуд в его собственном члене. Попов практически выходит из него, оставляя в пульсирующем кольце мышц только кончик и снова врывается. Один толчок, один неконтролируемый стон. Теперь Шастун задыхается, испытывая дефицит кислорода. Голова, откинутая назад, кружится. Между ягодиц горит пламя, а пальцы на ногах поджимаются в сладостной судороге.       Грудные клетки прижаты друг другу, и кажется, что пульс у обоих синхронизировался. И Арсений уже не улавливает, где его сердце, а где сердце Антона. Словно оно теперь у них одно на двоих, словно они теперь одно целое. Он продолжает крепко цепляться за осоловелый взгляд Шаста. Но мышцы выкручивает, дыхание спирает. И он прикрывает глаза, когда все чувства и эмоции сосредотачиваются внизу живота и его разбивает мощный оргазм. Он продолжает хаотично двигаться, пока в легких не заканчивается кислород.       В голове шумит, когда он скатывается с Антона. На ощупь находит его руку и переплетает пальцы в замок. Сглотнуть не получаются. Такое ощущение, что из него выдернули петлю и он взорвался на мириады конфетти и серпантина. И это сверкающее, переливающееся месиво искрит теперь перед глазами. Он не удивится, если вокруг его головы крутятся нарисованные звездочки, как в мультике.       Постепенно дыхание приходит в норму, сердце успокаивается, возвращаясь к размеренному ритму. Все это время Шастун молча продолжает лежать рядом. Вдруг Попов напрягается и виновато поджимает губы.       — Ты не кончил, — хрипит он, поворачивая голову к Антону.       Шастун громко хмыкает, поднимая их руки со все еще переплетенными пальцами, и тыльной стороной ладони кладет руку Арсения себе на живот. Попов приподнимается на локтях: рассматривая небольшую лужицу спермы на коже Антона. Потом наклоняется и слизывает ее.       — Как с тобой можно не кончить? — ласково произносит Шаст, зарываясь пальцами в волосы Арсения. — Ты же такой невероятный.       — Мне уже можно называть тебя деткой? — серьезным тоном спрашивает Попов, снова укладываясь рядом.       — Что? Нет! — смеется Шастун, отпихивая от себя Арсения. — Иди в душ уже.       Он ничего не загадывал на Новый год. На тот момент у него уже было все, о чем он мечтал. Однако только сейчас он понимает, как много ему не хватало для полного счастья. И дело не в том, что он в конце концов кончил под любимым мужчиной, не в том, что они перешли этот Рубикон. Арсений дал ему намного больше, чем работу, крышу над головой и знакомство с волшебной девочкой. Попов добровольно вложил в его руки то, о чем не могла мечтать ни одна женщина на земле. Свое сердце.       После Выграновского Антон закрыл свою душу, запечатал под неприступные замки, окружил высоким забором. Но Арсений мастерски разбил его оборону в пух и прах.       Шастун переворачивается на живот и сладко тянется, окончательно пачкая темные простыни. Укладывает голову на плечо Попова и закрывает глаза. Он закончил сложный путь, достиг пункта назначения. Он дома.       — Детка, ты спишь? — врывается в его полудрему бархатистый голос.       — Еще раз, и ты спишь на полу, — бубнит он в шею Арсения.       — Ладно, ладно я понял. Ну что, идем в душ, детка? — успевает спросить Попов, и его лицо встречается с подушкой.