Снег и лоза

      Кориолану кажется, что прошла целая вечность – он успел больше десятка раз неторопливо обойти весь зал лаборатории по периметру, раздумывая над тем, как ему себя вести. Перебирал в уме тех, кто еще остался в живых, когда он покинул зал, придя к выводу, что судьба сыграет с ним очень жестокую шутку, если в итоге ему придётся «работать», допустим, с Риппером, который уже убил миротворца в родном Дистрикте и чуть не придушил его самого в той машине. Вряд ли с ним получится договориться по-хорошему, разве что последовать примеру Люси Грей и напомнить про семью, которую все еще могут убить. Или воспользоваться тем, что за дни без нормальной еды и воды тот явно будет ослаблен и не сможет сразу ему навредить.       По крайней мере, Сноу подошел к небольшому столу с инструментами, которыми Доктор Галл зашивала его рану, нанесенную Боббином в ночь на арене. Ножницы выглядели достаточно острыми, как и скальпель, чтобы попытаться ими защищаться. На миротворцев он уже не надеялся.       «Видите, мистер Сноу, как быстро с нас слетает налет цивилизации – всё ваше воспитание, происхождение оборачиваются пылью, когда встает вопрос выживания» - голос Волумнии сам собой зазвучал в его голове, заставляя усмехнуться и отложить инструменты обратно. Ему точно не хотелось снова защищать свою жизнь больше, чем он делал это сейчас, пытаясь продумать самые худшие варианты.       Пожалуй, самым отвратительным из них была Корал. Если эта рыжая дрянь выжила, она не упустит шанса посмеяться над ним и вряд ли внимет хоть одному разумному аргументу. Взгляд снова остановился на столике и скальпеле… Сможет ли он применить силу? Помогут ли угрозы, когда она останется перед камерами с Фликерманом? Сноу не знал, но полагал, что вряд ли – как бы ни старался Фест Крид, он не смог заставить свою подопечную вести себя хоть сколько-то вменяемо на всех публичных выступлениях, поэтому да, Корал, определенно, была самым худшим вариантом, который понимает только силу, как показала арена.       - Нет, это просто возмутительно! – тяжелые двери отворились, впуская в лабораторию активно жестикулирующего Плиния Харрингтона, что сделал пару шагов и не менее удивленно, чем сам Кориолан, уставился на одноклассника, - А ты что здесь забыл? Твоя Люси сдохла еще три часа назад.       У Сноу был ровно тот же вопрос к темнокожему юноше, что с интересом рассматривал лабораторию, временно позабыв о своем недавнем негодовании. Но, в отличие от одноклассника, Кориолан удержал на лице вежливую улыбку, надеясь, что правильно понял, что это значит.       - Доктор Галл попросила меня подготовить Победителя к интервью, так как, - вы все просто бездари и не справились с тупыми детьми из Дистриктов, - У вас возникли некоторые сложности с Ламиной на первом интервью и в общении до этого. Думаю, нам придется поработать вместе.       Это совершенно не вписывалось в его планы. То, что выжила девчонка, которая до Игр только и делала, что ревела – было, несомненно, удачей, как и то, что публика ее запомнила за убийство Маркуса и хитрый трюк с перекладиной, где, видать, она благополучно и пересидела выпущенных змей – не зря же их забрали. Но то, что с ним был вспыльчивый Харрингтон, явно не блещущий хоть толикой хитрости и тактичности, ведь плачущая женщина любого возраста – это идеальная почва для сотрудничества – осложняло ситуацию. Кориолан хотел добиться от Победителя определенных слов, и соперник ему был не нужен.       - И ты так спокойно об это говоришь? Тебе не кажется это нечестным? – Кориолан в непонимании хмурится, когда Плинтий останавливается неподалеку от него, раздраженно кривясь, - Ты же так печешься о своей репутации, а тут из-за какой-то девчонки из Дистрикта нам могут не выдать дипломы Академии. Она тебе не сказала? – Харрингтон наконец замечает его слегка растерянный взгляд и презрительно фыркает, - Кто вообще дал ей такие полномочия? Я что, виноват, что эта дура не разговаривает нормально, а теперь из-за того, смогу ли я уговорить ее дать интервью, зависит мой диплом, над которым я десять лет головы не поднимал. Бред, скажи же…       Сноу не успевает ни согласиться, ни сказать, что не очень осмотрительно осуждать кого-то в его же собственной лаборатории, ни посочувствовать себе и Плинтию – потому что ничуть не сомневается в услышанном, это вполне в духе Волумнии Галл и директора Хайботтома, который наверняка уже потирает руки, думая, что лишил его премии – когда тяжелые двери вновь распахиваются, заставляя обоих юношей обернуться.       Первое, что бросается в глаза – девчонку шатает. То ли от того, что ее грубо вталкивают в дверной проем, что она с трудом удерживает равновесие. То ли от обезвоживания, голода и чего-то еще, что произошло на арене, пока Кориолан был здесь. Взгляд равнодушно скользит по грязной одежде, содранной коже на руках, чумазому от слез, грязи и, кажется, крови лицу, с прилипшими к щекам волосами, что теперь ближе к цвету той самой грязи, чем к медно-рыжему, что он помнил с Жатвы. Но что-то в ней – такой хрупкой, нескладной, как корявая ветка дерева – настораживает. Даже не то, что ее неумолимо гнет к земле, словно сейчас свалится на четвереньки, что-то другое….       - Иди сюда, - Плинтий не дает ни малейшего шанса сосредоточиться, бесцеремонно и отрывисто, словно собаку, подзывая девушку рукой, - Ты нас понимаешь? – он даже машет пятерней, когда Ламина не двигается с места и даже не моргает, продолжая смотреть на них двоих, словно загнанный зверь, и начинает чаще дышать. Сноу видит, как быстро, коротко и рвано поднимается грудная клетки, а руки с обломанными ногтями начинают сжиматься в кулаки, - Оглохла, что ли? Или тебя по голове ударили?       А вот Харрингтону, кажется, совершенно плевать на состояние его трибутки. Кориолан не успевает придержать его за рукав, когда тот в несколько шагов преодолевает расстояние до девушки и грубо хватает ее за локоть, дергая на себя.       Сиплый, но от этого не менее отчетливый крик заставляет Кориолана поморщиться, как и звук глухого удара об пол, когда Ламина, словно подкошенная, падает на колени, широко распахнув глаза и судорожно пытаясь вдохнуть несмотря на то, что Плинтий не выпускает ее локоть, хоть и секунду мешкает.       - Вставай. Давай, не прикидывайся, - уже не так уверенно повторяет Харрингтон и вновь тянет девчонку за локоть.       В этот раз даже Сноу не успевает заметить что-либо, как новый крик, уже звонкий, сильный, мужской, режет ему слух, заставляя вновь морщиться. Плинтий, схватившись за свое колено, по которому со всей возможной силой ударила трибутка, тоже оказывается на полу:       - Ах ты дрянь! – правда вот приходит в себя и снова встаёт он тоже намного раньше, чем Ламина, с трудом опирающаяся на руки и пытающаяся выровнять дыхание, и в следующее мгновение изящный носок форменных туфель Академии врезается ей в живот, откидывая, как игрушку или бездомного щенка, к стене, с таким же тихим характерным то ли вскриком, то ли коротким скулежом.       Харрингтон, со злостью поправив пиджак, делает шаг по направлению к девчонке, что так и лежит у стены, даже не пробуя поменять положение, сгруппироваться или хотя бы приподняться, когда Кориолан наконец придерживает его за плечо.       - Ты убьешь ее, - совершенно серьезно, стараясь при этом не показать собственной тревоги – он не может лишиться своего шанса на премию только из-за тупости этих двоих – замечает Сноу, не давая однокласснику возможности сделать и шагу.       - Она ударила меня! А если бы она меня убила? Да она же бешеная!       - Она не могла дышать, - как можно холоднее и спокойнее, словно умственно отсталому, поясняет, - Она ранена. Ты за ней должен был следить, а не я, - он кивает на багровый след крови на полу, оставленный Ламиной, и добавляет тише, едва не цедя сквозь зубы, - Если она сдохнет, мы оба лишимся дипломов, - и единственного шанса на нормальное будущее, - И будем до конца своих дней главным позором наших семей. Этого хочешь?       Харрингтон шумно выдыхает, сжимает и разжимает несколько раз кулаки. Больше всего в этот момент он напоминает быка, так что Кориолан опасается, что все-таки не сможет его удержать, потому что взгляд Плинтия, полный ярости, все еще устремлен на неподвижно лежащую у стены девчонку. Лишь спустя несколько томительно долгих секунд он поворачивает голову к Сноу, коротко, словно выплюнув, и с отвращением спрашивая:       - И что ты предлагаешь? Она, - юноша презрительно кивает в сторону своей трибутки, - Не будет разговаривать. Только реветь и умеет. Я пытался из нее что-то вытащить и на знакомстве, и на интервью. Все без толку. Тупая, как бревно, и молчит так же.       «Тем не менее она только что заставила тебя валяться на полу и, судя по всему, выжила в одиночку против шайки Корал и всех остальных, раз даже мальчишка из ее Дистрикта был против нее», - но вслух Сноу, конечно же, произносит совсем другое и не позволяет себе усмешки:       - Я разберусь. Постой за дверью и задержи Доктора Галл или миротворцев, если сможешь, - отведенного часа действительно может быть мало, так что даже лишняя минута будет очень кстати, - Скажем потом, что работали вместе, а ты выходил в уборную.       Кориолан прекрасно знает, что это вранье прямо под камерами, но Харрингтон слишком взбешен, чтобы думать логически. Да и даже в спокойном состоянии у него это плохо получалось, так что, немного помедлив, он все же коротко кивает и направляется к выходу, кинув последний, полный презрения взгляд на Ламину, и явно сдерживаемый от еще одного пинка лишь тем, что между ними стоит Сноу.       В наступившей тишине, после того как звук захлопнувшихся дверей перестает отражаться от стен, отчетливо слышно тяжелое, со свистом и какими-то хрипами, при этом очень обрывистое, с короткими, рваными, непостоянными вдохами, дыхание девчонки, что не изменила положения. Кориолан всерьез опасается, что она потеряла сознание, и оглядывается по сторонам, словно что-то вокруг может подсказать ему, как поступить.       С уходом Плинтия отпадает необходимость в напускной уверенности, и сейчас он понятия не имеет, что делать. Быть запертым в лаборатории с трупом ему совсем не улыбается, а трибутка – уже считай победительница – и впрямь выглядит под стать мертвым товарищам. Сноу нервно облизывает губы, медленно выдыхает, вытирает вновь начинающие потеть ладони и делает шаг по направлению к ней.       Теперь, стоя прямо на Ламиной, он отчетливо видит огромное засохшее пятно крови, которое выделяется даже на некогда насыщенного вишневого цвета жилете вокруг трех рваных отверстий. Тут нет смысла гадать – наверняка, это следы от трезубца Корал. Эта дрянь из Четвертого умудрилась испортить ему все даже после смерти. Темно-рыжие волосы выглядят особенно яркими, несмотря на грязь, на фоне мертвенно бледной кожи с разводами засохших слез, пыли и крови. Если бы не часто поднимающаяся грудная клетка, девчонку вполне можно было бы записать в трупы. Или она уже на пути к этому, что совсем не устраивает Кориолана. Она должна продержаться еще хотя бы часа два – час с ним и немного на интервью, а дальше пусть хоть сразу после выключения камеры загнется.       Только вот он понятия не имеет, как этого добиться. Лишь нервно сглатывает, прежде чем присесть перед ней на корточки, чтобы рассмотреть лицо поближе. На удивление, оно искажено гримасой боли, но девчонка не стонет, лишь коротко выдыхает через зубы, а трепещущие ресницы закрытых глаз доказывают, что она еще в сознании. По крайней мере, ему хочется в это верить.       - Ламина, - тихо, не до конца определившись со странным чувством, похожим то ли на уважение, то ли на сочувствие, но от этого не менее уверенно и настойчиво, окликает ее Кориолан, - Ламина, я знаю, что ты меня слышишь, - он видел, как она напряглась, как пропустила один вдох, как замерли ее ресницы от реакции на собственное имя, хотя девчонка с поразительным упрямством продолжает не двигаться, - Я не причиню тебе вреда, - ответом ему служит все то же молчание и закрытые глаза.       Чёрт бы побрал этих дикарей из Дистрикта. Сноу хочется от досады ударить, как минимум, стену рядом, потому что, вопреки собственным ожиданиям, разбираться с беспомощными женщинами любого возраста совсем не входит в список его талантов. И, оказывается, недостаточно мягкого и доброго голоса. Он не может проиграть из-за упрямства малолетней – сколько ей там? Пятнадцать? Она не сильно младше Люси Грей, насколько ему помнится с тех пор, как он оценивал потенциальных соперников – девчонки из Дистрикта, когда премия почти у него в кармане, вопреки всем стараниям директора Хайботтома.       - Ламина, - Кориолан тяжело вздыхает, но не решается к ней прикоснуться или встряхнуть, чтобы не быть как Харрингтон, - Я хочу помочь тебе, - это очередная ложь, но звучит весьма искренне, потому что мысленно он старается представить на этом месте Тигрисс или мадам Бабушку, когда те тоже были с ним в ссоре и играли в молчанку, - Ты ранена, я обработаю твою рану. И ты выживешь. Я же вижу, что ты хочешь жить. Ты выживешь, я тебе обещаю, только открой глаза. Здесь есть лекарства, тебя привезли сюда, чтобы вылечить после арены, - когда начинаешь врать, дальше уже не так сложно, так что получается более складно, - Плинтий не должен был быть здесь. Никто не имеет права трогать победителя. Его накажут, - естественно, такого правила нет и Харрингтону ничего не будет, но откуда это знать девчонке из Седьмого? – Только для этого ты сама должны выжить.       И, кажется, это действует. Худые плечи едва заметно вздрагивают, как от коротко удара, при слове «жить», и Сноу готов поклясться, что она всерьез его слушает, судя по более размеренному дыханию, по едва заметно дернувшимся пальцам руки, как будто девчонка хотела сжать кулак, но передумала. Кориолан уже вновь делает вдох, чтобы продолжить ее уговаривать, тратя бесценное время, когда Ламина вдруг медленно открывает глаза и смотрит прямо на него.       На мгновение кажется, что твердый пол под ногами накренился. Всё его красноречие вмиг улетучивается, когда он встречается взглядом с этими полными слёз, боли, одиночества, недоверия, отчаяния и какого-то немого вопроса глазами. Кориолан понимает, что должен сказать хоть что-нибудь. Желательно, красивое, чтобы она поверила, чтобы сотрудничала с ним. Но не может. Чувствует только, что в горле предательски пересохло.       - Я… - учителя риторики били бы его палками за эту паузу и нервное облизывание губ, как и то, что он даже не может моргнуть, - Я помогу тебе. Правда, - пожалуй, первая, сказанная за сегодня, когда Сноу протягивает ей руку без какой-либо надежды и вздрагивает от того, как осторожно, робко, ища подвох каждую секунду, Ламина вкладывает в нее свою.