Третий нужный (18+)

Странное… Очень странное и ни на что не похожее ощущение: ты смущён, тебе неловко — и одновременно так сладко и жарко в груди. Руки подрагивают, когда ты передаёшь плетёнку с кусками аккуратно нарезанного хлеба и её бережно перехватывают не привычные пальцы мужа, а крепкие пальцы… альфы. Они чуть касаются твоих пальцев — и это так неправильно приятно! И ты смотришь на лицо этого альфы, на его улыбку, коротко и искоса смотришь, не прямо — и неожиданно внизу живота что-то встрепыхнётся — и замрёт, сладко томя и чуть потягивая. Кажется, Феликс выдавал себя всем: и этими взглядами, и заволоченным сладостью ароматом, где даже лимонные нотки были словно притравлены патокой, а горечь мимозы напрочь забита радостной свежестью. И тем, как был явственно взволнован, когда впервые осознал: тот человек, который стал причиной всех страданий и волнений последнего времени, человек, который снился ему ночами, чьё имя срывалось иногда у него с губ, когда он задумывался, — этот человек сидит напротив, за его столом, и мягко ему улыбается. Рядом же с ним — другой человек, бесконечно, невозможно дорогой и желанный. И само собой получается делить своё внимание между ними двумя. А главное: почти всё их внимание направлено на него, омегу Феликса Яна: услужить, подать вовремя ложку, нарезать мясо в тарелке, положить кусочек пирога послаще, повкуснее, где больше ягод. И ощущается это всё как нечто правильное. То есть нет, нет! Это ужасно, это ни капли не правильно! Но то, что должно быть именно так, — понятно не только ему, понятно, кажется, всем троим. — Каша сегодня — просто не оторваться! — улыбнулся Чонин, лукаво поглядывая на Феликса и, кажется, посмеиваясь. — Тебе нравится, Чан? — Каша у господина всегда выходит очень вкусной, — тут же отозвался Чан и улыбнулся отчаянно заморгавшему от смущения Феликсу. — Что рис, что пшено. Я такой и не ел никогда. — Ерунда, — пробормотал Феликс и быстро стал глотать прохладный навар из сливы и яблок, который специально к ужину охлаждал в погребе. Навар помог немного остудить разгоравшийся внутри пожар из страха, что ничего не выйдет, и бесстыжего желания — чтобы это не кончалось. Ужин этот. Эти тепло и ласка, которые он читал в глазах обоих людей за одним с ним столом. Это ощущение, что он смог — наконец-то смог! — исправить то, что едва не сломал навсегда. Потом Чонин, щадя его, видимо, отвлёк Чана разговором о хозяйственных делах: они обсуждали, насколько разумным будет сделать пристройку для заготовок к погребу сейчас, до осенних распутиц. Чан сомневался, говоря, что лесу не хватит, а сейчас самый пик, когда все строятся, — стало быть, покупать будет дорого. Можно переждать, купить в осень и строиться в тёплые и сухие дни, пусть и медленнее, зато не так накладно. Однако Чонину хотелось сейчас, чтобы в осень был у Феликса свободный и благоустроенный подвал, не забитый под завязку. — Ты просто не знаешь, как любит мой муж готовить на зиму, — добродушно усмехаясь, говорил он. — И бочки и кадушки забиты, мы потом по соседям и по родным развозим да раздаём. И все с таким удовольствием вплоть до следующего лета едят, пальчики облизывают! — Я пробовал грибы солёные, — тихо отзывался Чан, — самое вкусное, что я в жизни ел, правда… Феликс участия в этом разговоре почти не принимал, лишь иногда с укоризной поглядывал на мужа, который в своих похвалах ему уж слишком иногда зарывался. Иногда он кидал взгляд на Чана, который, казалось, вовсе и не стесняется ничего, не смущается, сидя со своими хозяевами за одним столом, словно так и надо. И от этого что-то внутри Феликсова сердца замирало и таяло: может, раз так… Может, Чан на самом деле теперь будет ближе и… доступнее как-то? Да, да, да! Пусть скажут, что Феликс неискренний, что на самом деле корыстный и жестокий — пусть! Но сейчас, глядя на то, как деловито обсуждают Чан и Чонин общее их хозяйство, как Чонин прислушивается к мнению альфы, а тот всерьёз, хмуря брови, обдумывает, как будет лучше для них, для Чонина и Феликса, — вот именно сейчас Феликс с гулко бьющимся сердцем снова думал о ребёнке. О детях. О том, что для полновесного счастья ему сейчас не хватает их звонких голосов в этом доме, их ясных глазок — пусть таких же умных и добрых, как у Чана. И мысль эта странной, терпкой горечью притравила ему светлое настроение. Чан мог быть рядом — протяни руку и вот он. Смотрит ласково, улыбается мягко, пахнет так, что… Неважно. Ведь Феликс не сможет больше подойти и потре… попро… сказать ему, что хотел бы… А где-то в глубине души внутренний омега сладко щурился и тихо спрашивал, уже не в первый раз: «Только ли дети, Феликс Ян? Только ли для детей нужен тебе теперь этот альфа?» — и нагло облизывался, вытягивался и одаривал горячей, томной, стыдной волной по низу живота и в грудь. Так было и сейчас, и Феликс сник, перестав вслушиваться в разговор двух мужчин напротив. В горле его опять заклубилось горечью, а в глазах засолонело и защипало. — Что случилось, Ликси? — услышал он рядом взволнованный голос Чонина и вздрогнул от неожиданности. Муж положил ему руки на плечи, а потом нежно обнял и склонился к самому ушку: — Не думай много, — шепнул он, и Феликс поражённо вздрогнул: неужели он так очевиден? Или муж научился и мысли его читать? Но Чонин лишь мягко усмехнулся и снова прошептал: — Ты получишь всё, что хочешь, любимый. Немного подожди, ладно? Феликс сжал его руки своими и неожиданно наткнулся на пристальный и тревожный взгляд Чана, замер, понимая, что, кажется, попался: ноздри альфы трепетали — он явно расчувствовал в запахе омеги и тревогу, и печаль, и… желание. Ему и слова были не нужны, чтобы всё понять. И вдруг Феликс увидел, как Чан чуть оскалился и у него едва заметно на пару мгновений показались клыки под верхней губой… Феликс заморгал, не понимая, почудилось ли ему или на самом деле он увидел этот признак альфьего возбуждения, но Чан уже тепло улыбался, снова сомкнув губы, и лишь остатки огня, что блеснул в его взоре, говорили о том, что Феликс не ошибся и всё увидел правильно. И от этого у него трепыхнулось и сладко и гулко забилось сердце. Он испуганно приложил руку к груди, и её тут же накрыл рукой Чонин. — Ты устал Ликси, — тихо, но уверенно сказал он. — Пойдём, я уложу тебя. Посуду я помою сам сегодня. Он повелительно потянул его вверх, а когда Феликс встал, взял за руку и повёл за собой. Феликс успел лишь взгляд кинуть на Чана, и тот едва заметно кивнул ему, словно отпуская, словно… разрешая… А в спальне, едва прикрыв дверь, Чонин прижал его к стене и набросился на его губы, целуя крепко, даже чуть грубовато. — Раздевайся, — хрипло и глухо приказал он, а сам продолжил выцеловывать лицо и шею мужа, прижимая его к стене и мешая. Феликс, которого тут же захватило волной предвкушения и удовольствия от такого мужа — сильного и властного — кое-как стянул с себя рубаху, и Чонин стал целовать ему грудь. Хрипло поуркивая, он прищипывал Феликсу соски и вылизывал ключицы, а потом подхватил на руки и понёс к постели, повалил на неё, встал над ним, замершим и покорным, и быстро стянул с себя рубаху. Не отводя взгляда от его обнажённого тела, Феликс, извиваясь, торопливо снял штаны с исподним и снова вытянулся под хищным взглядом Чонина, а потом высоко и нежно вскрикнул, когда тот опустился ртом на его член — сразу, бестрепетно, без поцелуев. Он сосал Феликсу страстно, стискивал его бёдра и урчал от удовольствия, рождая по всему телу изгибающегося от наслаждения под ним омеги судороги звёздчатого возбуждения. — Ах, Нини, ах! — высоко выстонал Феликс. — Погоди… ах! Пог… Ах! — Он чувствовал, что сейчас кончит, что его смазка заливает под ним постель, он страстно желал Чонина в себе — и умоляюще простонал снова: — Нет, нет же… Погоди, не… та-а-а… Чонин оторвался от него, поднял ему ноги вбок и вошёл в него резко, почти грубо. Придерживая его ноги у плеча и откинув голову назад, он с глухими постанываниями стал долбиться быстрыми настырными толчками в разгорячённое и влажно хлюпающее нутро. А когда он повернул Феликса чуть набок, уложил его ноги и налёг, входя глубоко, с жадным хриплым вскриком, тот тут же задышал рвано и через несколько мгновений этой отчаянной долбёжки выгнулся и кончил, стискивая в пальцах покрывало и закатывая глаза. Он дёргался долго, чувствуя, как выплёскивается из него наслаждение, как продолжает трахать его Чонин сквозь это топящее ощущение финала. А потом распластался на покрывале, перевалившись на живот, и тихо сладко замурчал, когда Чонин улёгся на него, обнял, прикрыл собой и стал толкаться лениво, всё медленнее… Через несколько минут он и вовсе вышел из мокрого омежьего нутра, перекатился набок, снова прижал Феликса к себе и прошептал ему на ухо: — Засыпай, мой хороший… Пока не могу отдать, но я сделаю всё для тебя, слышишь? Ты получишь всё, что хочешь. Я буду тебя часто-часто… буду тебя… Чшш… спи, а я пока сделаю так… Феликс заснул, не дослушав этот сладкий шёпот, и не почувствовал, как муж укрыл его одеялом, поднялся и, одевшись, быстро выскользнул из комнаты.

***

Он точно знал, что делает. Искать Чана он не стал — ни к чему. Феликс стонал слишком громко, тёк слишком откровенно, так что Чонин был уверен: воздух сейчас просто отравлен сладким и призывным омежьим запахом, а значит, помешанный на нём альфа не может быть далеко. Может, как раньше, дрочит под окном, а может, охваченный стыдом и сомнениями, лежит, зарывшись головой в свою подушку, втайне ожидая, когда он, Чонин, насытившись мужем, придёт к нему.

***

Да, так было в прошлый раз, когда Чонин после бурной любви с Феликсом вышел на двор за водой и услышал хриплое, глухое скуление во флигельке. Он ринулся туда и нашёл Чана сжавшимся на своей постели. Альфа сотрясался от какой-то дикой внутренней дрожи и не мог сдержать скулёж, словно брошенный пёс, потерявшийся и пытающий понять, за что хозяева с ним так поступили. Чонин молча присел рядом с ним, а потом, когда Чан замер, затих, он опустил руку ему на голову и осторожно забрал в горсть влажные жестковатые волосы. — Когда ты поймёшь, что наш, просто скажи, — тихо прошептал он вздрогнувшему под его рукой альфе. — Когда поймёшь, что больше не можешь один, просто приходи. Он ждёт тебя. — А ты? — не поворачиваясь, глухо, с тоской прорычал Чан. — Ты — ждёшь? — А я здесь, — отозвался, легко вздохнув, Чонин. — Разве ты не видишь этого? — И он стиснул его волосы крепче. — Я давно здесь, Чани. С утробным низким рычанием Чан развернулся и напал на него: повалил на спину, оседлал ему бёдра и накрыл рукой его горло, склонился к его губам, чуть улыбающимся и призывно приоткрытым, и отчаянно вышептал: — Скажи, что хочешь этого, бета… Умоляю: скажи, что примешь меня! Меня, раба, убогого альфу, который пускает слюни на твоего мужа, а тебя… — Он со свистом вдохнул и впился в губы Чонина. Тот выгнулся в его медвежьих объятиях, обнял его за плечи и стал отвечать ему: сладко посасывать горячие, пахнущие отчего-то тёплыми сухарями губы, вылизывать покорно приоткрытый ему навстречу рот и легко прикусывать язык. Чан рвано дышал, тискал его, гладил ему бока, а потом лёг на него, подсунул руки под его половинки, сжал и стал с упоением мять их. Чонин тут же закинул ноги ему на бёдра, стараясь теснее прижаться к нему. Ему сносило голову от ощущения того, как его хочет этот альфа, как страждуще стонет он в этот поцелуй, как обнимает, как наконец-то полностью, покорно даётся в руки. Он отлично понимал Чана: ему самому так же было всегда мало Ликси, он так же хотел его всего сразу, как сейчас Чан хотел его самого. И Чонин сам рванул на себе рубаху, чтобы обнажить для Чана своё горло, ключицы и грудь — пусть целует, пусть лижет и рычит, пусть кусает и сосёт, одаривая всё тело крупной сладкой дрожью — пусть! Он должен полюбить всё это, он должен увидеть, что Чонин не против него, что он хочет, хочет его — не любого альфу для семени! нет! — только его — и до звёзд перед глазами! Как хочет любой альфа свою добычу, как хочет любой омега стать этой добычей, как хочет бета одарить того, кого любит, всем, что имеет! Чан стал толкаться ему в пах железной своей твёрдостью, даже не попытавшись снять с него штаны, он лишь хрипло стонал: — Нин… Нини… О, Ни… Нини!.. — И толкался всё яростнее, а потом резко и грубо перевернул Чонина на живот, налёг на него, вжал в свою постель — и отчаянно, хрипло зарычал, уткнувшись ему в затылок: — Мхмо-о-ой… Мой!.. Чонин же лежал, прикрыв глаза и чувствуя, что улыбается — хищно и победно — помимо своей воли. Он захомутал этого альфу. Было несложно, было приятно, и теперь Чан никуда от них не денется. Потому что сам Чонин уже не представлял себе жизни без него. Он уже деньги начал копить, чтобы выкупить Чана, потому что точно знал: Феликс никуда не отпустит этого альфу. Ведь то, что они истинные, не видели только они сами. О, да, да, сейчас вы можете поднять его на смех: какие ещё истинные, Ян Чонин, ты же бета, тебе ли рассказывать эти сказки? Да за такое можно и по морде схлопотать от наиболее ярых противников этих страшных и нелепых легенд, пришедших из тёмного и жуткого прошлого, когда альфы были главными в этом мире, брали без разрешения всё, что хотели, и всех, кого хотели! Неужели ты в это веришь — ты, образованный и умный бета?! Чонин не верил. Пока не увидел их — этих двоих сейчас столь драгоценных для него людей — не верил. А потом понял: они созданы друг для друга. Друг для друга — и для него, лично для него! Потому что он не отпустит никого из них, он привяжет их крепко-накрепко к себе, и они будут счастливы друг с другом — и с ним. Их взгляды, то, как иногда они одинаково говорили, как одинаково иногда смотрели на него, как боялись друг друга — и как отчаянно, истово тянулись друг к другу, — всё это было именно так, как было написано в тех самых запрещённых сейчас книгах и рассказах стариков, выживших из ума и переставших бояться всеобщего осуждения. Да, да. Так и было.

***

Чонин ждал, перемывая посуду, перетирая чашки. Сегодня Чан не мог остаться там, за дверью. Сегодня он придёт к нему, к Чонину, сюда, в их дом — и возьмёт его здесь. Сначала — его, а потом… — Нини… — Сильные руки обняли его, и он чуть вздрогнул, хотя и ждал, и жаждал этих объятий всё это время. — Нини… Что же вы со мной делаете… Чонин медленно поднял голову и откинул её на плечо Чану. — Мы делаем тебя своим, Чани, — тихо сказал он. — Потому что мы уже твои, разве ты этого не чувствуешь? — Чан глухо простонал и приник горячим поцелуем к его шее, а Чонин склонил голову набок, давая ему место для ласки, и лениво прикрыл глаза. — Так возьми же… своё… альфа…