Спесь и маски

Эри многие не любили за то, что она мигом получила почти всё мужское и частично женское внимание к себе. Многие завидовали её фамилии и родству с Сатору, который являлся ей родным братом, её способности расположить к себе людей, начиная от преподавателей, заканчивая какими-нибудь засранцами, несмотря на свой тяжёлый характер и образ высокомерной суки. Многие ненавидели её из-за этого самого характера, образа и того, что она не подпускала к себе кого попало.

Своего старшего брата Эри любила, уважала и ценила. К его советам прислушивалась, зная, что его ребячество и несерьёзность — такой же образ, как и у неё, который он выстраивал годами, чтобы скрыть своё истинное «Я» в целях собственной безопасности. Он был опытнее, мудрее, поэтому она позволяла ему наставлять себя, обучать. Прислушивалась к его советам, мнению, зная, что он желает ей только лучшего. Потому по его предложению и выстроила из себя холодную королеву, которая подпускает лишь достойных. Это — своеобразная гарантия, что ею не воспользуются в своих целях: чтобы пробиться в их компанию и потом похвастаться успехами где-нибудь на стороне, заодно рассказывая все секреты; чтобы не было такой же истории, как у Сатору с Эйми, которая крутила им как захочется только для того, чтобы получить деньги и определённое влияние. Удобно и безопасно.

Было, пока маска не начала покрываться трещинами.

      Весь воздух вылетел из лёгких, когда Эри больно ударилась спиной о бетонную стену. Кислород перестал поступать в лёгкие, когда к ней прижалось крепкое тело, которое загородило собой весь обзор. Но если судить по тишине внутри кабинета, то он был пуст; да и Сукуна вряд ли стал бы так рисковать и зажимать её на глазах у всех. Хотя, в последнее время он стал совсем неуправляемым, поэтому она слабо догадывалась о том, что у него творилось в голове. Чётко прослеживалось только два его желания: задавить её собой, а потом трахнуть.       Резкий аромат одеколона, такой знакомый и въевшийся во всю её одежду, который не пропадал даже после нескольких стирок, щекотал ноздри. Он нравился ей — и нет, речь ни в коем случае не про их обладателя, — потому что дарил спокойствие, напоминая собой те самые духи, которыми обливался Сатору, когда они шли на какие-нибудь пафосные вечера по просьбе родителей. От Сукуны же веяло опасностью, а этот дерзкий запах только усугублял ситуацию.       И любая другая девушка, оказавшаяся на её месте, испугалась бы. Репутация у Сукуны была отвратительной, а слухи о нём — ещё хуже, потому что походили на настоящие страшилки, которыми можно пугать детей, показывая, что с ними будет, если они не возьмутся за голову. Он, по словам многих студентов, и употреблял — и речь не только про алкоголь, — и любил подраться в каких-нибудь подпольных клубах и просто на улицах, и участвовал в заездах на окраине Токио на своём Dodge Charger, и с девушками обращался как последняя скотина, которая любила поиграться с чувствами, а потом бросить где-нибудь на обочине, игнорируя слёзы и мольбы. Сатору говорил, что он чертовски силён, груб, беспощаден и неумолим. Сугуру говорил, что он слишком жесток и принципиален. Юджи, его брат, говорил, что со своими он вполне себе ничего, терпимый.       Но Эри в принципе была не из пугливых. С этим настоящим мерзавцем — особенно. Только с ним у неё выключалась система самосохранения, потому что он сам показал, что ей дозволено почти что всё, только в небольших количествах. И после этого она перестала верить в такой солидный список недостатков, хотя от себя добавила несколько новых пунктов: «наглый», «больной ублюдок», «кусок дерьма» и «своенравный мудак». Она даже огласила нововведения для него, а он и не возражал — только смеялся и кивал головой, соглашаясь и накидывая ещё несколько фактов о себе.       А ещё Эри чувствовала некоторую вседозволенность, потому что знала, что за её спиной был брат и безупречная репутация, которая омрачалась только таким явлением как Сукуна (из-за этого многие считали, что он плохо на неё влияет, делая его главным виновником). Наверное, именно поэтому с ним она позволяла себе гораздо больше, чем с другими. Во всяком случае, других при первой попытки нарушить её личные границы или как-то задеть она быстро ставила на место и провожала ледяным взглядом, от которого бросало в дрожь даже близкое окружение. А Сукуну хотелось подпустить к себе поближе, чтобы потом больно укусить за руку, которую он тянул в её сторону. Ему, видимо, тоже всё нравилось: каждый раз он начинал подначивать её, нажимая на красную кнопку, после чего происходил настоящий взрыв.       Это самое чувство вседозволенности начало укрепляться, когда Сукуна сам начал закрывать глаза на некоторые вольности с её стороны. В конце концов, если бы другая девушка назвала его «ублюдком» или ущемила мужскую гордость, на весь коридор крикнув, что у него маленький член, то она самое меньшее ушла бы униженной, а о большем и думать не хотелось. Но Эри отделалась только насмешливым и оценивающим одновременно взглядом, широкой ухмылкой, несколькими кивками головы и обещанием убедить её в обратном.       Сугуру был прав, когда говорил, что этот подонок слишком принципиален. Вот только у него были собственные принципы, которых он придерживался. Например, Сукуна всегда держал своё слово, чтобы оставаться честным перед собой. Может, именно поэтому после той самой перепалки, в ходе которой она разозлилась так сильно, что воспользовалась столь мерзким способом задеть его, он начал предпринимать активные попытки переубедить её в обратном. Сначала они выражались в форме вполне себе безобидных, но мерзких похабных шуточек, которые забавляли. Потом он перешёл к активным действиям: то сядет рядом так, что их бёдра тесно соприкасались, то «невзначай» положит руку ей на колено, потому что «просто перепутал», то закинет руку на плечо, прижимая к себе, то и вовсе зажмёт в каком-нибудь углу или кабинете, если уж совсем разозлится. Её это не пугало, потому что она знала, что уйти безнаказанным, если он посмеет что-то сделать без её чёткого согласия, ему не удастся. И весь этот флирт на грани стал частью их игры, в которой не было правил, а вот цель была чёткой: довести друг друга до белого каления, до дрожи в конечностях и мольбы прекратить эти пытки.       Однако Эри допускала мысли о том, что у него могли быть и другие планы, ведь перед ней всё ещё был Сукуна — настоящий мерзавец, который сам у себя на уме.       Тот самый мерзавец, который возвышался над ней, расставив руки по двум сторонам от неё, чтобы не сбежала. Тот самый мерзавец, который смотрел на неё своими дьявольскими карими глазами с кроваво-красным отсветом. Тот самый мерзавец, который тянул губы в предвкушающей улыбке. Тот самый мерзавец, который начинал скалиться, спуская ладони по стене вниз, до уровня её талии.       — Стерва, — вкрадчиво прошептал он, полоснув по ней острым взглядом.       Было не совсем понятно: злился или нет. Если затащил в укромный угол, то должен был злиться. Если не начал разговор на повышенных тонах или, наоборот, очень тихих, то знак хороший, благоприятный. Эри даже свела брови к переносице и прищурилась, пытаясь найти в нём хоть какие-то признаки того, что он находился в ярости. Не нашла, поэтому вернула ему:       — Ублюдок.       Вот и поздоровались, называется.       Просканировав его взглядом, Эри быстро заметила изменения в его внешнем виде. Вместо белоснежной и идеально выглаженной рубашки на нём была чёрная футболка, в которой он разминался перед тренировкой, а через стойкий аромат парфюма прослеживались нотки граната. Она принюхалась и убедилась в этом, широко улыбнувшись.       — Верно мыслишь, дрянь. Думаешь, я поверил в этот бред с твоим: «Ой, рука дрогнула, я не хотела, чтобы этот ебучий гранатовый сок, который хуй отстирается, оказался на твоей чистой рубашке», — с каждым словом его голос становился всё громче. Эри поморщилась, но улыбка с её лица не спала, даже несмотря на возникшее желание поправить и сказать, что она не материлась, когда оправдывалась перед ним. — Особенно после того, как я назвал тебя бешеной сукой при всех.       — Видишь, ты и сам всё понимаешь. Всё-таки иногда твой мозг генерирует правильные мысли, а не только язвительные комментарии, тупые суждения и другой бред, который слетает из твоего поганого рта. — Он скривил губы, но промолчал. — Если бы ты не назвал меня бешеной сукой, то моя бы рука не дрогнула от злости, а сок не был бы пролит на твою рубашку. Всё просто и логично, не так ли?       — Очень, блять, — прошипел он.       — Да не переживай ты, тебе так даже лучше, — попыталась успокоить Эри.       И она даже не соврала, потому что руки у него были красивые, с ярко очерченными мышцами и проявляющимися венами. Так бы и любовалась ими, а при желании ещё бы и касалась, если бы не гордость, которая вышагивала впереди неё. Сукуна фыркнул, а потом объяснился, едва ли не рыча:       — О да. И мне будет лучше, если кто-нибудь из администрации увидит татуировки. Мне будет так ахуенно, что если это произойдёт, то я сломаю к хуям твои дрожащие руки.       — А нечего было бить на открытых местах, — ответила она, непринуждённо пожав плечами.       Глаза Сукуны загорелись адским пламенем, которое стремилось к ней, желая обжечь. Губы растянулись в по-настоящему дьявольской улыбке. Весь его вид говорил о предвкушении — таком, что на короткий миг Эри испугалась.       — Ну, у меня есть татуировки и на более… закрытых местах. Например, — начал он, цепко схватив её за запястье и нырнув вместе с рукой к себе под футболку, — здесь.       Кончики пальцев ощутили твёрдые мышцы живота, мягко пробежались по ним под чутким руководством Сукуны, вызывая в нём слабую дрожь. Он потянул за запястье выше, к груди.       — И здесь, — прошептал он.       Провёл её рукой по своей крепкой груди, с явным удовольствием наблюдая за тем, как на секунду литая маска дала трещину и на симпатичном лице отобразилась заинтересованность. Она позволяла произойти подобному только тогда, когда была в сильной растерянности и в компании тех, кому могла довериться. А Сукуне она совсем не доверяла.       Он резко дёрнул её на себя, впечатывая с такой силой, словно хотел, чтобы Эри приросла к нему, становясь частью целого. Она предательски громко ахнула, нахмурилась, почувствовав, как талию обвила его свободная рука. Ладонь оказалась сначала на плече, потом на мощной спине.       — А ещё здесь… Здесь. И ещё кое-где…       — Только не говори, что ты набил кольца на своём члене, — взмолилась она, искренне надеясь, что он действительно не пошёл на такой отчаянный шаг.       Сукуна фыркнул, а потом рассмеялся.       — Вообще-то, я имел в виду бёдра. Но если бы я знал, что окажусь в такой ситуации, то точно набил бы.       — Ну да, иначе-то тебе не добиться, чтобы я к тебе прикоснулась, — усмехнувшись, сказала она.       Эри с шумом втянула воздух, когда Сукуна резко расположил её ладонь на своей многозначительной выпуклости в области паха и сжал их руки, довольно промычав и немного потеревшись грубой тканью джинсов о кожу. Если бы она знала, что своим безобидным — для них — комментарием добьётся этого, то озвучила бы его в другом месте и другой обстановке. Желательно, в чьей-нибудь спальне, где неподалёку стояла бы кровать.       Как бы не пыталась, унять дрожь в теле, успокоить взбесившееся дыхание и ускоренное сердцебиение не получалось. Она смотрела прямо перед собой, боясь опустить взгляд туда, где лежала ладонь под его давлением, и поднять — где наверняка увидела бы довольное выражение лица. Ей было страшно, но не от того, что он зашёл ещё дальше, чем до этого, а от того, что он мог увидеть настоящие эмоции. Но что-то подсказывало, что он и без этого уже давно всё понял. Ещё в самом начале или чуть позднее.       Сукуна ненавидел наглых и высокомерных людей. И этой ненависти он никогда не скрывал, проявляя её во всей ужасающей красоте, которая завораживала и пленила. Эри видела, как он ставил на место зазнавшихся парней, не следивших за языками и руками, иногда заземляя их несколькими ударами в челюсть; видела, как он приводил в чувства невиданных красавиц, наивно думающих, что весь мир крутился вокруг них, не подбирая изысканных слов. А с ней он был весьма терпелив: всё-таки целый год выносил её выходки, подливая масла в огонь, когда и сам начинал бессмысленный спор или конфликт.       Особым терпением Сукуна никогда не отличался. Выдержкой, кстати говоря, тоже. Наверное, он или правда догадался, что подобное поведение — притворство, или ему захотелось развлечь себя и поиграть. Она бы не удивилась, если бы в итоге выиграли оба варианта.       — Ты меня, сучка, точно приворожила, — прошептал он ей в висок. Толкнулся ещё раз в руку и довольно выдохнул. — Днём и ночью о тебе, блять, думаю. Ни на кого, кроме тебя, теперь не встаёт.       Подобное откровение потешило её самолюбие и погладило внутреннего чертёнка, который довольно скалился и шептал: «Так тебе, сволочь, и надо. Ползай теперь на коленях и вымаливай ласки». Она улыбнулась и прикрыла глаза, придумывая достойный ответ на такое признание.       — Боюсь, что это не моя вина. Тут тебе или к сексологу, или к андрологу. Но ты не переживай, сейчас много способов исправить эту… небольшую проблемку. Знаешь, таблеточки разные…       — Ага, а ещё одна стерва, которая сейчас находится в моих руках и которая скоро допиздится, — перебил он, предупреждая. — Знаешь, я планирую её хорошенько выпороть, а потом трахнуть так, чтобы она ходить не могла недельку-другую. Она прямо-таки нарывается на это.       — М-м, — томно промычала она. — Вот ей не повезёт, если ты не оправдаешь собственных надежд.       — Не говори заранее, дрянь.       — Не прыгай выше своей головы, ублюдок.       — Блять, как же ты меня вымораживаешь, — прошипел Сукуна, начиная напирать на неё сильнее. Остановился только тогда, когда прижался к ней вплотную, не оставляя между ними ни одного сантиметра свободного пространства. Эри поражённо ахнула и глотнула ртом воздуха, когда почувствовала на шее его язык, что проводил влажную линию по коже. Она непроизвольно наклонила голову в его сторону и прижалась щекой к жёстким волосам на макушке. — Если бы ты только знала, как мне иногда хочется свернуть твою тонкую шею…       — Тебе не кажется, что сейчас ты находишься немного не в том положении, чтобы мне угрожать?       И для убедительности своего вопроса и скрытой угрозы Эри получше нащупала контуры члена и с силой сдавила его. Это должно было отрезвить обоих, но в особенности — самого Сукуну, который неожиданно громко зашипел и прикрыл глаза, откидывая голову назад. Она прищурилась, попыталась понять, с чем была связана такая неоднозначная реакция: с удовольствием или болью. Испуганно дёрнулась в сторону, попытавшись высвободить руку, когда поняла, что он получал наслаждение.       Но было уже поздно. Этот мерзавец всегда всё выворачивал в свою пользу, получая удовольствие даже от того, что изначально должно принести лишь боль. Он был неуправляемым. И тот неполный контроль над ним, который был в её руках, постепенно утекал.       Сукуна сам на кого хочешь накинет ошейник и затянет потуже, чтобы дыхание затруднилось. Сам натянет поводок так, что придётся подчиниться.       — Если ты сейчас же не уберёшь от меня руки, то я точно оторву тебе член. — Ответом ей послужили впившиеся в талию пальцы и тихая насмешка. — А если не выпустишь — ещё и по лицу получишь.       — Так давай. Вторая рука у тебя свободна.       Эри на провокацию не повелась. Они уже проходили это: когда-то она уже пыталась ударить его коленом в пах, применить приёмы, которые показал Сатору, кусалась, щипалась, царапалась, но его это только раззадоривало. Даже когда на скуле осталось несколько красных полос от её ногтей, Сукуна только посмеялся и заявил о своём желании увидеть такие же, но на спине. Казалось, что его ничто не могло выбить из колеи, зато она каждый раз переживала целую бурю эмоций, сдерживать которую становилось всё труднее. Он — у неё сомнений не было — видел это. Может, именно поэтому и не оставлял её в покое.       Она была уверена, что его цель заключалась в том, чтобы увидеть её истинное лицо. Без всяких масок.       — Если бы ты действительно этого хотела, то давно бы ударила, Эри, — вкрадчиво прошептал Сукуна, опаляя её ухо горячим дыханием, от которого по коже бежали мурашки. — Давно бы попросила своего сучоныша, — она предупреждающе сжала его плечо свободной рукой, и он тут же исправился: — брата разобраться со мной. Да ты что угодно могла сделать: у тебя все карты в руках. Но ты всё ещё здесь, со мной. Знаешь, почему?       — Потому что мне это нравится. Ты забавный, Сукуна. И я не буду это отрицать, — быстро ответила она, пока он не придумал какие-то бредовые (правильные) аргументы.       — Только забавный? — усмехнувшись, спросил он, явно желая выбить из неё признание.       Эри снова не повелась. Показательно прочистила горло, втянула носом воздух, готовясь к долгому перечислению всех его недостатков, но вместо этого из неё вырвался только слабый писк. Сукуна резко скользнул ладонью по спине и крепко обхватил затылок, чтобы не вырвалась, а второй притянул к себе за поясницу — на чётко допустимой границе, пересекать которую было нельзя, если не хотелось действительно получить по лицу.       Противостоять его напору — невыносимо тяжело. Не противостоять — ещё сложнее. Эри с трудом справлялась с обеими задачами сразу: опустила руки вдоль тела, закрыла глаза и сцепила зубы, борясь с желанием ответить ему с не меньшим запалом. Почти каждый день она представляла, как искусает его губы до крови, как оставит несколько тёмных отметин и отпечатков зубов на шее, как проведёт по плечам или спине своими острыми ногтями, как он и хотел. Но у неё, в отличие от него, была голова на плечах.       Которую иногда следовало отключать.       — Ты как неопытная девчонка, малышка Эри, — прокомментировал Сукуна. — Реально никогда не целовалась? Стесняешься? В жизни, блять, не поверю, поэтому переставай играть в недотрогу.       — Да пошёл ты, — вяло отреагировала она, отворачиваясь от него в сторону двери — единственному спасению.       — Я бы сейчас очень хотел не пойти, а войти, — на выдохе признался он. Сделал два шага вперёд, вжимая её в стену, прижался лбом к спасительной прохладе и шумно вдохнул. — В тебя, например. Потому что давит. Пиздец как давит.       Эри прикрыла глаза, стараясь успокоиться. Но выходило не очень, потому что он всё ещё сжимал её талию в своих руках; всё ещё прижимался к ней и иногда толкался пахом в живот; вокруг всё ещё витал аромат его одеколона и чувствовалась особая энергетика. В обычное время она называла её проклятой и манящей. Цепляющей.       — Отлично, мне как раз нужно идти. А ты можешь спуститься в туалет и подрочить, — сказала она и попыталась сбросить его руки.       — Хочу, чтобы мне подрочила ты. Но если ты ещё и отсосёшь, то я буду благодарен первые две-три минуты после того, как кончу.       По аудитории раздался громкий женский смех. Эри посмотрела на него как на идиота, фыркнула напоследок и снова попыталась выбраться из твердой хватки. И в этот раз смеялся Сукуна — тихо, утробно, насмешливо, — потому что она напоминала ему птицу, пойманную в клетку. Так же трепыхалась, так же пронзительно пищала, так же смотрела на него, то пугливо, то со скрытым обещанием отомстить.       — Жаль, что ты в джинсах, — с искренней досадой сказал он. — Носи юбки и платья почаще, тебе очень, очень идёт.       Эри раздражённо цокнула языком и закатила глаза, зная, что его это бесило даже больше, чем её острый язык. В этот раз обошлась только недовольным взором потемневших от возбуждения глаз и скрытым предупреждением, прослеживающимся в грубых прикосновениях и недоброй ухмылке.       В коридоре нарастал шум голосов и шагов. Это означало лишь то, что занятие подошло к концу и в аудиторию в любой момент могли зайти другие студенты. А ещё это означало, что через десять минут ей нужно быть в кофейне, в которую она договорилась сходить с подругами.       — Я учту твоё пожелание и выброшу вообще все платья и юбки, — с милой улыбкой сказала Эри. Он покачал головой, снова обхватил затылок своей ладонью — нехороший знак. — Благодарю за потраченное в пустую время. Теперь я могу идти?       — Ты ещё не ответила за рубашку, — напомнил Сукуна.       — Ах, да. Точно-точно, совсем забыла, — прощебетала она, вызывая своим безропотным поведением подозрения. Которые оправдались, стоило ей небрежно и унизительно похлопать его по щеке и с малой, незаметной долей искренности сказать: — Извини.       Одним движением Сукуна притянул её к себе, чтобы снова поцеловать. В этот раз Эри ответила, но не от сильного желания — хотя и не без этого, — а для того, чтобы выполнить свой коварный план, который заключался в том, чтобы пустить ему кровь. Так, чтобы не забывался. И чтобы потом смог припомнить эту очередную маленькую шалость, если они окажутся наедине в более удобном месте.       Когда он протяжно замычал, крепче сжимая в своих объятиях, она усомнилась в своём плане: хотелось услышать больше, хотелось, чтобы он мычал, стонал, умолял — громко, чтобы все услышали, как ему хорошо с «бешеной сукой», которую он ненавидел всей искорёженной душой. Когда он скользнул языком между приоткрытых губ, шумно выдохнула уже Эри, проведя ладонью по тёмным коротко стриженным волосам на затылке и иногда плавно перетекая к жёстким, цвета выцветшей сакуры на макушке. Когда он победно улыбнулся, она опомнилась и ловко зацепила его юркий язык зубами. Царапнула его резцами, а потом с силой прикусила нижнюю губу. Отпустил её не сразу, проверяя выдержку обоих, но, когда на языке начал ощущаться солоноватый привкус крови, резко отстранился. Сразу же прикоснулся кончиками пальцев к ранке и осмотрел небольшое пятнышко на указательном и среднем.       Эри быстро добежала до двери, но в последний момент, когда в аудиторию начали входить студенты, отскочила в сторону. Обернувшись, увидела, как по скулам Сукуны расползлись красные пятна, а в глазах поселился недобрый блеск, который рассекал, когда он неотрывно смотрел на неё. Протёр большим пальцем губу, ухмыльнулся, одёрнул футболку, чтобы скрыть стояк, и медленно, грациозно прошёл к столу, за которым обычно сидел преподаватель. Усевшись на стуле поудобнее, он снова резанул по ней взглядом и растянул покрасневшие губы в улыбке, не предвещающей ничего хорошего.       В кофейне приятно пахло кофе и выпечкой. Пар от травяного чая неприятно обжигал руки и лицо, а кусочек торта казался слишком приторным. Нервы у Эри расшатаны до предела и горьковатый настой с ромашкой ей был очень кстати. Несмотря на то, что подобные случаи с Сукуной будоражили и доставляли своеобразное удовольствие, они ещё отнимали силы и энергию.       — Ты выглядишь уставшей, — заметила Хана — девушка Сатору, с которой она познакомилась совсем недавно, когда поступила в Токийский университет. — Опять Сукуна?       Ответом ей послужил тяжёлый вздох, говорящий больше, чем слова. Эри подпёрла кулаком щёку и начала бездумно рассматривать несчастный торт, который не лез в горло.       — Напомни, почему вы превратились в кошку с собакой? — спросила Мэй Мэй и соблазнительно облизала ложку.       — Не ведись на это, — предупредила Хана. — Они меня так с твоим братом свели.       Эри промолчала, но всё-таки окунулась в те неприятные воспоминания, когда между ними начался разлад, который привёл к весьма странным взаимоотношениям. Она плохо помнила, из-за чего всё началось. По словам одногруппников, преподаватель устроил опрос, зачем они пошли на направление «Юриспруденция». Сукуна, которого пригласили поделиться мнением о своём обучении, ответил: «Чтобы выкручивать законы в свою пользу и получать из этого выгоду». Эри свой ответ вспомнила и без напоминаний: она пошла по этому пути, потому что хотела помогать людям в, казалось бы, безвыходных ситуациях; хотела восстанавливать справедливость и быть Фемидой с завязанными глазами. Разумеется, он её высмеял. Разумеется, этого она простить ему не смогла. Тогда-то и начался спор об истинном назначении права и юристов, которые должны в этом разбираться. Во время него они разругались так сильно, что всё первое впечатление друг о друге, казалось, было безнадёжно испорчено.       Но вышло наоборот: спор показал, что им есть что обсудить, предоставил способы, которыми можно добиться желаемого результата. Примерно в тот момент ему начало казаться, что она высокомерная сука, которая не могла принять свою неправоту. И примерно в тот момент началась эта игра, в которую они добровольно вступили. Никаких правил, а цель одна: доказать свою точку зрения, даже если она неправильная, а заодно задеть друг друга как можно сильнее.       — С Сукуной не сведёшь, даже если очень захочется. Он — птица вольного полёта, — сказала девушка, причмокнув губами. — Тебе или переспать с ним надо, или выключить высокомерную сучку, или сказать Сатору, чтобы с ним поговорил. Уж он-то быстро объяснит, почему ему следует оставить тебя в покое.       — Они говорили, вроде как. Во всяком случае, Сатору упоминал что-то такое, — влезла Хана.       — Не подрались? — вяло поинтересовалась Сёко, рассматривая свой чизкейк примерно таким же взглядом, что и Эри свой кусок торта.       — Нет. Они на тренировке были. — На несколько минут воцарилась тишина. Потом Хана вдруг опомнилась и сказала, с укором взглянув на Мэй Мэй: — И не слушай её. Я из-за этого «переспи с ним» влезла с Сатору в свободные отношения, которые перетекли… в это.       Эри выпятила губы и постучала ноготком по столу. Вступать в отношения с Сукуной было не в её планах и уж точно не в его. Представить, как он ходил на длительные свидания с кем-то одним, не кусался — во всех смыслах — и позволял себе быть хотя бы немного нежным, было до того сложно, что это казалось чем-то невозможным. Она даже не могла представить, чтобы он находился с кем-то в свободных отношениях. Казалось, что его интерес угасал сразу после получения желаемого.       Задумалась.       Сукуна: — «Скажи, что придёшь в пятницу».       Вздрогнув, Эри пробежалась взглядом по строке уведомлений и поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Хотелось его помучить, вывести из себя игнорированием, но желание съязвить и поставить на место зазнавшегося засранца было сильнее.       Эри: — «Я не хожу на эти дерьмовые вечеринки, особенно если они проходят в каких-то сомнительных клубах, где отбросов больше, чем мусора в Канаде».       Сукуна: — «Давно ли твой драгоценный братик стал отбросом? Хватит ломаться».       Она зажмурилась и закусила губу, чтобы раздосадовано не выдохнуть от собственной глупости. Разумеется, он знал, что Сатору там будет, потому что они были в одной команде по баскетболу и часто пересекались в раздевалке, где у него развязывался язык.       Эри: — «Ты хочешь присоединиться или что?»       Сукуна: — «Хочу. И присоединюсь, если ты там будешь. А ты будешь, потому что где этот сучоныш, там и ты».       Эри: — «Я буду в VIP-зоне, тебя туда не пустят».       Сукуна: — «Пустят. Мой мелкий засранец и его друзья слишком близко общаются с твоим братом, поэтому пропуск у меня есть. И поверь, в этот же вечер я тебя трахну, потому что уже заебался просто дрочить на тебя».       Эри хотелось ответить что-то язвительное или окатить его холодом, но следующее сообщение с весьма пикантной фотографией, на которой была его ладонь, накрывшая большой бугор в области ширинки, выбило весь дух и желание что-либо отвечать. Вместо этого захотелось рассмотреть фотографию со всех ракурсов, но громкий кашель Мэй Мэй, которая подавилась коктейлем, случайно заглянув в её телефон, вынудил быстро свернуть мессенджер, отложить его подальше — экраном вниз, — а заодно посмотреть на подругу предупреждающим взглядом, приказывая ей молчать.       Чтобы отвлечься, начала слушать Хану и Сёко, которые обсуждали свои предметы и предстоящие экзамены. Эри мало что понимала в медицине, поэтому быстро заскучала. Постоянно вибрирующий телефон так и манил, но читать издёвки и пошлые намёки не хотелось: смущало, раздражало, выводило из себя. Мэй Мэй пихнула её локтем и, улыбнувшись, взглядом показала на него, как бы говоря: «Давай, посмотри и ответь ему». Поддаваться не хотелось, но после пары звонков и череды уведомлений, когда уже и Хана начала поглядывать на него, отвлекаясь от разговора, она всё-таки взяла смартфон, предусмотрительно повернув экран так, чтобы содержимое их чата видел только один человек — она сама.       Как и ожидалось, первые семь сообщений были пропитаны издёвками. Следующие пять — пошлыми намёками. Последние — с просьбой ответить и взять трубку.       Сукуна: — «Ты от шока там умерла? Так поздновато что-то, ещё в кабинете должна была откинуться».       Сукуна: — «Блять, хочу увидеть твою реакцию послезавтра, когда ты увидишь его вживую».       Сукуна: — «Будешь молчать — скину ещё одну, но уже без штанов. И без трусов».       Эмоции на лице Эри менялись с завидной скоростью: она то кривилась от отвращения, то беззвучно смеялась от его тупых шуток, то закусывала губу, стараясь не улыбаться, когда читала, что он хотел с ней сделать и в каких позах. Его самоуверенность веселила и пугала, а в голове невольно всплывал вопрос: какого чёрта он презирал тех, кто так похож на него?       Эри: — «Ты бы поосторожнее слал такие фотографии. Её увидела не только я».       Эри: — «И с чего ты взял, что я соглашусь спать с тобой? С тобой, Рёмен».       Сукуна: — «Пусть смотрят, мне стесняться нечего. И ты будешь спать со мной. Ты, Годжо».       Сукуна: — «Не хотела бы — реально оторвала бы мне член сегодня».       Эри: — «Не думала, что ты настолько глуп и самонадеян».       Сукуна: — «То есть ты не хочешь?»       Эри склонила голову, не обращая внимания на пристальные взгляды, прикованные к ней, и широко улыбнулась. Прочитав сообщение, она вышла из чата и стала ждать. Его выдержки хватило примерно на три минуты.       Сукуна: — «Какая же дрянь, Эри».       Сукуна: — «Знаешь, лучше бы тебе не приходить в пятницу. Увижу — шею сверну к хуям».       Эри: — «Но сначала трахнешь, да?»       Сукуна: — «Но сначала трахну, да».       Она затаила дыхание. Пальцы замерли над клавиатурой, не решаясь набрать то, от чего у него сорвало бы крышу. Глубоко вдохнув, она справедливо решила, что будь что будет. И начала печатать.       Эри: — «Тогда у меня будет повод прийти».       Уже через минуту он прислал несколько голосовых, в которых оскорбления и проклятия чередовались между собой. И в перерывах между витиеватыми словесными вставками различались едва слышимые вздохи и стоны. Эри в очередной раз скривилась от того, каким мерзким он был. А потом она вдруг поняла, что ей это даже нравится.