Ты не пишешь мне письма

      Сон в ту ночь ни к кому так и не пришел. Она сидела на кухне, непозволительно закинув ноги на стол и время от времени пополняя пепельницу новым окурком. Смотрела куда-то в пустоту. В её голове, словно пленка, прокручивались все воспоминания. Говорят, когда мы пытаемся кого-то забыть, то первым делом забывается запах. Но она почему-то еще помнила. А, может, просто внушила себе. Теплый, сладкий, похожий на свежеиспеченные ватрушки или слишком приторные для неё эклеры. Или, может, холодный, горький и прокуренный?       Она обнимает себя руками, пытаясь избавиться то ли от холода, то ли от сковывающего её страха. Страха увидеть того, кого любила больше жизни. Или лицом к лицу встретить человека, который испортил ей жизнь и сломал ее. Что делать, если это неизбежно?       Он всю ночь пролежал в своей кровати, устремив глаза в потолок. А на утро не притронулся к своей тарелке, пока отец с мачехой и братом завтракали за общим столом. Он не слушал семейных обсуждений и не участвовал в них, просто молчал, смотря куда-то себе под ноги. Его тонкие пальцы перестукивали по столу до тех пор, пока отец его не окликнул и грозно не ударил по столу кулаком.       — Соседка сказала, что слышала, как в квартиру кто-то заходил. Подумала, что воры, — смеется Диляра, продолжая разговор с отцом. С огромным нежеланием, Владимир потянулся к ложке. — Оказывается, Нина приехала. Отца-то схоронили, наверное, с квартирой что-то решать, а может и насовсем…       Вова стремительно поднимает свой взгляд на мачеху. Только что, этой необдуманной фразой, все догадки, все мысли, от которых всю ночь не мог избавиться Суворов, оправдались. Аппетит пропал совсем. Хмыкнув носом, он поблагодарил Диляру и встал из-за стола, сославшись на то, что у него дела.       — Нет, ну что это? Не поел совсем, — грозно проговаривает отец, переводя вгляд на младшего сына, который собирался уйти вслед за братом. — Сидеть. Пока не съешь из-за стола не встанешь!       Марату ничего не оставалось, как оставить попытки успеть за братом. С отцом лучше не спорить, тем более когда он говорит в приказном тоне. Пришлось доедать.       Он видеть её не хотел, помнить её не хотел. Он даже ненавидел её. И презирал. Слова, сказанные ею на прощание так глубоко въелись в голову, что ничем их оттуда не достать. Будто пуля прямо в сердце. И уже не изменить, не вернуть. Он смирился, даже смог отчасти забыть. В Афгане только иногда вспоминал. У себя в голове он сообразил маленький мир, в котором хозяйничала она. Там были теплые моменты, связанные с ней: дискотека, первые прикосновения, первый поцелуй. Он заглядывал туда только когда было изнурительно плохо или страшно. Да и служить-то пошел только по своим соображениям, а ведь учиться мог…       В попытках убраться отсюда подальше, он только смог дойти до её подъезда. И встал как вкопанный, громко вдыхая и выдыхая холодный зимний воздух.       Она стояла напротив. Только из подъезда вышла. А судьба вон она что… Штука такая, с ней шутить и не захочется после такого. У Вовы сердце бешено забилось, того и гляди из груди выпрыгнет. Он взгляд оторвать не мог от неё. Красивая, любимая, нужная. Его. Когда-то была Его. Их взгляды впечатались друг в друга. Он чувствовал панику, вихрь, бурю эмоций внутри. Хотелось уйти, но он и пошевелиться не может. Тело совершенно не слушалось его.       Она же наоборот ощущала непонятное для неё спокойствие. Будто камень с плеч упал. Тот страх встречи с ним как сквозь землю провалился. Нина раньше думала, что даже если их встреча и случиться, то она сбежит, сверкая пятками. Но она стояла. Растекающееся тепло внутри было как наркотик, позже ей захочется ещё. Красивый такой, с усами. Она еще не видела Володю таким, но усы ему шли, прибавляя немного шарма и возраста. Её руки тряслись от желания прикоснуться к нему и ощутить, что это плоть и кровь, а не её ведение. Тело дрожало, но не от холода, а от какого-то необъяснимого желания прижаться к нему. И правда, ей хотелось кинуться к нему в объятия, как делают хорошие знакомые или даже друзья, когда не видятся подолгу. Но они не друзья, и даже не хорошие знакомые.       Они — прошлое друг друга. Они — первая любовь.       — Вов, — паренек выбегает из соседнего подъезда, крича имя брата на весь двор, чтобы хоть как-то привлечь его внимание. Подбегая, Марат подскальзывается и хватается за руку брата, чтобы не упасть. Хотя старший Суворов и сам слабо стоит на ногах. — О, Нинка, здорова. Рад видеть. Это самое, Вов, дело есть…       Нина смогла только кивнуть, стыдливо опуская свои глаза. Володя, потеряв связующую нить их взглядов, будто очнулся и посмотрел на брата. Хотя ему снова хотелось найти её глаза. Когда он все осознавал, то Нина уже ушла, оставляя за собой шлейф приторных духов.       Они так и не смогли ничего сказать друг другу. В том молчании осталось все. А дела и не было никакого. Марат просто пытался «спасти» своего брата от того немого диалога.       Нина не жалела о встречи. Боялась, но не жалела. А боялась, потому что нельзя было членам группировки с такими, как она, общаться. Отошьют же. Правду она ему так и не рассказала, вообще ничего не рассказала. Не объяснила ничего, только сильно обидела и уехала, чтобы здесь, в холодной, криминальной Казани, ей ничего не угрожало. А, может, чтобы ему проблем не создавать?       Вечером того же дня она еще долго плакала в подушку, кричала и постоянно курила, пытаясь заглушить ту боль, которая снова к ней вернулась спустя четыре года. Говорят, когда не можешь уйти, сделай так, чтобы тебя прогнали. Тогда она так и поступила. Она не хотела, чтобы Вова винил себя в чем-то. Она хотела чтобы он был счастлив. Даже если без неё.       Сейчас она молилась, чтобы получилось поскорее продать квартиру. Нина хотела уехать отсюда и никогда в жизни сюда не возвращаться, ни при каких условиях. Но душа протестовала. Здесь её место. Душа всегда будет рядом с ним, где бы сама Нина не находилась.       Из дома она старалась выходить реже, чтобы снова «случайно» не столкнуться с Суворовым. Звонила Верочка, приглашала в гости. Говорила, что в ДК дискотека на следующей неделе, могли бы сходить, но Машку оставить не с кем. Это стало спасением для Нины. Соваться на дискотеку, где будут присутствовать члены разных группировок, совершенно не было желания. Нина мало что слушала из рассказов Верочки и в основном первая клала трубку.       Как-то даже соседка заходила, все расспрашивала как дела да что нового. Местные новости рассказывала, слухи в основном. Что на районе происходило, и что пенсию все повысить обещают. Как шпана борзеет и обворовывает, несмотря даже на возраст. Хорошая бабка, одинокая правда. Нина на её глазах выросла, а та, в свою очередь, часто сидела с ней, когда Нинкин отец до поздна оставался на работе.       Матери в Москву звонила. Обещала, что вернется скоро. Мама все про какого-то паренька трещала, хороший, говорит, при деньгах. Сосватать хочет, как Нина до Москвы доберется. Эх, мама, знала бы она, что на сердце у её дочери творилось в тот момент, когда в дверь позвонили.       — Ты гостей что ли ждешь? — С какой-то опаской протараторила в трубку мама.       — Нет, понятия не имею кто. Позвоню еще, целую, — Нина положила телефонную трубку, но дверь открывать не спешила. Она тихонько подошла к двери и, приподнявшись на цыпочках, посмотрела в глазок. Слишком шумно выдохнув, потянулась к дверному замку.       — Марат, что-то случилось? — Нина абсолютно не понимала каким ветром к ней занесло Суворова младшего. Не понимает даже зачем дверь открыла. Почему-то переживала, вдруг Марат с вестями какими пришел. Вдруг что-то с ним…       — Привет, ты прости что поздно. Да, случилось, это самое, — пацан замешкался, не зная, стоит ли к ней обращаться. Но сейчас идти было больше не к кому. — Помощь твоя нужна. Аптечка есть?       Ей хотелось бы идти до места назначения молча. Но Маратик не тот человек, который будет долго молчать. Он рассказывал про какой-то замес и дележку территории. Про пацана, которого убили. Тоже Универсамовский был. Нине было жалко мальчишку, молодой еще совсем был. Кащей сдал бразды правления, теперь Адидас самопровозглашенный главарь. От этой новости сердце у Нины сжалось и пропустило удар. А Марат все рассказывал. Эмоционально, в красках, но не в подробностях. Все-таки что-то он хотел оставить при себе. Про девчонку какую-то рассказывал, говорил нравится она ему, но не знает как подкатить, непреступная какая.       Он доверял ей. Доверял Нине. Наверное, потому что с детства знал её. Старший брат всегда таскал Марата с собой к Нинке. Потому что отец наставлял глаз с брата не спускать, а к девчонке сходить хотелось. В такие моменты, отца Нины дома не было. Они чай тогда пили, иногда даже с тортом. Потом Вова заставлял Маратика в соседней комнате сидеть, чтобы не мешался под ногами лишний раз, видимо, на что-то надеялся.       И Марат доверял. Может, поэтому все рассказывал.       Вова лежал на старом пошарпанном диване, в каком-то больничном одеянии, что немного смутило Нину. Она вопросительно взглянула на Турбо и Зиму, которые присматривали за Адидасом.       — Мы выписали его, — буркнул кто-то, а Нина махнула рукой на дверь, давая понять, что всем нужно выйти в коридор.       Володя был без сознания. Она присела на край, тихо ковыряясь в аптечке. Пыталась найти нужное, но разум был не в ладах с чувствами, поэтому руки предательски тряслись. Холодными пальцами она прикоснулась к его как-то неаккуратно заштопанной ране на ноге. Казалось, Нина вся покраснела от стыда. Будто ей вообще было нельзя к нему прикасаться. На самом деле, между ними никогда ничего кроме поцелуев не было, и эти прикосновения ей казались чем-то личным, интимным и постыдным. Нина вздрогнула, когда Суворов пришел в себя.       — Нина-а, — протянул он охрипшим голосом, открывая глаза. Глаза девушки стали бегать по всей комнате, будто в надежде, что обращаются ни к ней, а к кому-то другому. Будто нет её здесь, провалилась. — Ты… Кто… её… Кто её сюда привел?       Пацаны, услышав это, замолкли, но заходить не стали. Марат виновато опустил глаза и почесал затылок. Выбора не было у него.       — Я только обработаю и уйду, — пробормотала Нина себе под нос. Глаза предательски защипало, поэтому поднимать она их не стала, сделав вид, что что-то ищет в аптечке.       — Нет, — неожиданно даже для себя, он накрывает её руки, перебирающее лекарства, своей рукой и останавливает её попытки найти что-то нужное. — Я не нуждаюсь в твоей помощи. Уходи.       Слишком холодно сказано. Но его рука так и осталась лежать на ней. Лишь секундами позже он уберет её, понимая, что это было лишним.       Нина дрожит. Она чувствует за собой вину. Вину за то, что когда-то очень сильно ранила самого любимого человека самыми ужасными для него словами. Она понимает, что другого шанса не будет. Потом она уедет, а вина так и останется. Нина должна хоть что-то сделать или сказать, чтобы хоть на немного облегчить свой груз.       — Прости, — полушепотом произносит Нина, со всей силы сжимая в руке упаковку каких-то таблеток. Она громко выдыхает, расслабляясь и чувствуя, что становится немного легче. — Прости меня.       Его это злит. Злит, что она извиняется. Может, из-за пацанских законов, а может из-за того, что уже не винит её ни в чем?       — Пошла вон.       И снова ножом по сердцу. Легче, все-таки, не стало. Она поднимается с дивана, из аптечки достает нужное лекарство и кладет на какую-то коробку. Пацаны потом додумаются напоить им Адидаса, если вдруг ему станет хуже. Она уходит. Не оборачивается и не смотрит. Она уже уходила. И в этот раз не так больно. Немного неприятно.       — Негоже тебе якшаться с такими. И рожу мою криминальную видеть, — последнее, что слышит она в след. Он прокричал это, будто камнем вслед бросил. Нет, булыжником. И это вовсе не его слова. Это её… Её слова, которыми когда-то она ранила мальчишку, что жил по уличным законам. А он запомнил. Запомнил слово в слово.

… Ты, наверное, думаешь, что я отказалась от тебя? Нет, я отказалась от себя. А тебя забыть так и не смогла…