Исцеление через боль

Можно было предположить, что они договорились. Но поскольку Крейн ни коим образом не обозначил сам факт начала терапии, можно было предположить, что время для дополнительных вопросов еще не истекло. — Прежде чем мы начнем, — сказал Эдвард. — Позвольте ещё один вопрос. Почему вы согласились, если не верите в то, что я болен? — Считайте это моим капризом или проявлением дурного характера. Несмотря на насмешливый тон, доктор смотрел серьезно и как-то слишком внимательно. Стало любопытно, что же скрывается под этой невыразительной маской. Если ли за ледяной броней реальные эмоции? Складывалось впечатление, что доктор Крейн человек суровый, отчасти жестокий, крайне ценящий свое время и ресурсы. Почему же он решил тратить их на такого пациента как он? Возможно увидел в нем что-то большее чем параноика с фобиями. Разглядел нечто, спрятанное глубоко внутри. В это хотелось верить. — Я думаю, что вы хотели проверить меня, — улыбнулся он. — Не любите тратить время на неудачников, верно? — Вы крайне самоуверенны, — нахмурился Крейн. — Вам кажется, — отмахнулся Эдвард. — Я всего лишь стараюсь не терять присутствие духа. — В любом случае, прежде чем продолжать, нам необходимо кое-что выяснить. Почему вы не хотите вспоминать свое прошлое? Опять прошлое. Эдвард закатил глаза. Почему всех врачей так тянет копаться в старом, грязном белье? Коллинз его извел своим нытьем о важности восстановления памяти. Но что если он не хочет, не желает вспоминать всю мерзость и кровь, которых на его руках должно быть в избытке? — Я не хочу возвращаться к тому, кем был, — сухо ответил Эдвард. — А кем вы были, мистер Нигма? — Преступником. Ему не понравился прищур доктора. В нем было что-то злое и опасное. Будто сквозь ледяную маску проступила дикая, звериная натура. По спине пробежали мурашки. Может всё-таки не стоит пытаться вглядываться глубже в этого человека? — Вы думаете, что в вашей жизни не было больше ничего кроме череды преступлений? — спросил Крейн, склоняясь к нему. — Вы только и занимались тем, что планировали и приводили в исполнение бесконечные ловушки? А как же семья, близкие, друзья? Попадание в десятку вызвало в нем болезненный отклик. Будто врач ткнул острой спицей в оголённый пучок нервов. Не могло не удивить то как легко ему удалось нащупать эту точку. С первой попытки. Интересно что это было — профессионализм или удача? Эдвард решился быть откровенным. С Коллинзом не выходило, но тут иной случай. Доктор Крейн обещал не лезть к нему в душу и не заниматься перетряхиванием скелетов в шкафу. Может быть, если он один раз искренне ответит ему, больше этой темы они касаться не станут? — О том, что моих родителей давно нет в живых я помню, — сказал Эдвард. — Что же касается друзей, похоже, у меня их особо не было. — Может быть любимый человек? Ещё один укол и снова точно в цель. Эдвард поморщился, как от физической боли. Он ведь обещал себе найти человека из сна, образ, спасавший его от безумия в Аркхеме. Но выйдя из лечебницы, потерял уверенность в том, что это так уж необходимо. Этот образ мог быть плодом воображения. Не существовало ни единой зацепки, доказывавшей реальность фантома. Ни фотографии, ни записки, ни телефонного номера. За все время, что он провел в клинике для душевнобольных преступников, никто кроме Селины не пытался его найти. Горечь осознания разъедала уверенность в существовании любви как таковой. — Я не помню, — тихо сказал Эдвард. — Мне кажется, что был кто-то, но образ стёрся из памяти. — И вы не хотите вспомнить этого человека? — осторожно уточнил Крейн. — Не знаю. Я боюсь. — Что именно вас пугает? Эдвард беспокойно вздохнул. Сжал кулаки, собираясь с силами. Одно дело думать и совсем другое произнести вслух сомнения. — Что, если я ошибаюсь? — дрогнувшим голосом воскликнул он. — Если в моем прошлом не было никаких привязанностей? Вдруг этот образ — игра воображения? Доктор Крейн очень внимательно посмотрел на него. Эдвард подумал, что, если бы не очки, выступавшие щитом, взгляд врача мог бы легко проделать в нем дыру. — Вы боитесь одиночества или осознания того, что никому нет до вас дела? — сурово спросил доктор. Эдвард несколько мгновений помедлил, прежде чем ответить. — Одиночества. Доктор дал ему пару минут на то чтобы успокоиться. Не то чтобы Эдвард испытывал чрезмерное волнение, напротив, ему стало легче. Озвучив сомнения, он будто слегка ослабил цепь, тянущуюся к ним. Не до конца, но достаточно для того, чтобы можно было дышать полной грудью. — Вы с кем-то ещё говорили на эту тему? — продолжал расспрашивать Крейн. — С психологом, которого приставили ко мне в Аркхеме. — С доктором Коллинзом? Он пытался вас переубедить? — Мягко сказано, — Эдвард горько усмехнулся. — Он упёрся в то, что все мои проблемы исходят из прошлого. — Вы с ним не согласны? — Не знаю. Наверное, но я не хочу вспоминать. Полгода еженедельных сеансов с Коллинзом казались ему вечностью. Если сначала психолог казался ему наивным, восторженным дурачком, то к моменту выписки Эдварду хотелось придушить ублюдка. Одно и то же изо дня в день. Бесконечные вопросы, тесты, карточки. Если бы не необходимость психологического освидетельствования перед выпиской, он бы точно затолкал эти бумажки Джулиану в глотку. — На чем же вы сошлись? — спросил Крейн. — Ни на чем, — вздохнул Эдвард. — Он каждый сеанс мне лекции читает о том, что корни всех моих страхов идут из прошлого. Но какой в этом толк, если от понимания этого мне не становится легче? Доктор Крейн сухо кивнул, принимая его точку зрения. Другой человек на месте Эдварда мог бы расстроиться отсутствию эмоций, воспринял бы это как демонстрацию незаинтересованности врача. Но после излишне эмоционального психолога, психиатр со стальными нервами не мог не снискать расположения пациента. — Чтож, с этим все понятно, — задумчиво произнес доктор. — Я не стану читать вам лекции. Раз вы не хотите искать причины вашего состояния в прошлом, будем работать с тем что есть. Но кое о чем вам все-таки придется рассказать. Когда вы впервые почувствовали приступ фобии? Сразу после прибытия в клинику? Эдвард задумался. Об этом ему не приходилось разговаривать с другими врачами. Да и вообще ни с кем. — Нет, — помедлив ответил он. — В первый день, конечно, это был стресс, но потом все наладилось. Все было нормально пока… Он умолк. Воспоминания об Аркхеме оказались неожиданно тяжёлыми, мрачными, окрашенными в красный и грязно-коричневый цвет. Мерзость и кровь, которые сознание так старательно вычистило из памяти, именно там они вернулись к нему и наполнили мир до краев. — Вам тяжело говорить об этом, — осторожно заметил врач. — С вами что-то произошло. — Наверное, — Эдвард нервно кивнул. — Мне сложно судить. Несколько минут доктор молча взирал на пациента. Когда он заговорил снова, тон звучал располагающе и удивительно мягко. — Эдвард, вы уже не ребенок, — произнес он. — И мне кажется, что нет необходимости играть с вами в игры и просить показать на плюшевом мишке где плохой дядя вас трогал. Эдвард хихикнул от неожиданности, представив, как доктор Крейн достает из-за кресла игрушку и сюсюкая с ним, словно с малышом, просит показать что бы то ни было. — А у вас есть плюшевый мишка? — фыркнул он. — Нет, — Крейн насмешливо ухмыльнулся. — Но, если очень хочется, могу приобрести специально для вас. А пока придется обойтись словами. Итак, в больнице произошел некое событие, усугубившее перенесенную вами травму? Резкий переход от улыбки к смертельной серьезности подействовал как холодный душ. Зато, сосредоточиться стало куда легче. — Да, — Эдвард кивнул. — Один пациент пытался принудить меня… Он не смог описать произошедшее. Не потому что стеснялся или боялся произнести вслух. Просто не знал, как классифицировать событие. — Он причинил вам вред? — подсказал врач. — Не успел. Охранники остановили. Но в тот момент, пока его били, у меня случился приступ паники. Эта картина напомнила мне о том, что произошло со мной. — Понятно. Можем ли мы считать это отправной точкой с которой началось ухудшение? — Наверное. Отправная точка. Начало кошмара, протяженностью в полгода. Неужели все началось именно тогда? Эдварду не верилось, что всему виной было то происшествие в душе. Стечение обстоятельств, в котором сыграли свою роль глупость, невнимательность, страх и безумие. — В тот день или незадолго до этого вас били по голове? — спросил доктор. — Возможно вы падали? — Да. Меня ударили по голове. — Стресс, нервное перенапряжение и черепно-мозговая травма, — пробормотал врач. — Не удивительно, что вас начали мучить кошмары. Это был единственный подобный негативный опыт? В первую секунду он хотел кивнуть, но осекся. Раз уж решил быть честным, то нужно идти до конца. Как бы омерзительно не было вспоминать об этом. — Нет. Не единственный. — Снова охранники? Эдвард покачал головой. Собрался с мыслями, чтобы описать все как можно короче и яснее. Переживать заново всю мерзость, которую ему пришлось пережить, он был не готов даже в мыслях. — Все очень сложно, — сказал он. — Тот пациент, который напал на меня — это был Джокер. Ему показалось забавным… «ухаживать» за мной. Доктор Крейн побледнел. Эдвард не ожидал подобного. Волнение и испуг, исказившие лицо врача, шокировали куда сильнее чем внезапная шутка про мишку. Окончательно добил голос, хриплый, сдавленный, совсем не похожий на ставшую уже привычной отрывистую, сухую речь. — Эдвард, вас подвергли сексуальному насилию? — Не в той форме, в которой вы себе представляете, — попытался успокоить психиатра пациент. — Какой ужас тебе пришлось пережить, мой милый… Приходилось признать, что предыдущий шок ещё не был шоком как таковым. Тихий, исполненный боли и сопереживания голос доктора Крейна отдавался в ушах Эдварда гулким эхом. «Мой милый», почему это звучало так знакомо и в тот же момент пугающе дико? Что это значит? Что происходит?! — Эээ… — промычал Эдвард недоуменно. — Доктор Крейн? С вами все в порядке? Врач, чьи глаза казалось смотрели сквозь пациента, куда-то в бесконечность, тряхнул головой. Вид у него был испуганный и пристыженный. Но это длилось всего мгновение, Крейн собрался, костистое лицо снова окаменело. — Простите, Эдвард, — произнес он. — Я забылся. Мне не следовало позволять себе подобное. Резкая смена тона восхищала и пугала. Какой должна быть сила воли у человека, чтобы так легко отбрасывать эмоции и брать под контроль чувства? Эдвард даже позавидовал умению доктора, хотя и не был уверен, что хотел бы сам обладать подобным талантом. — Ничего страшного, — сказал он. — Не беспокойтесь. — Давайте поговорим о терапии, — невозмутимо продолжал врач. — Как вам кажется, почему вы не достигли успехов с психологом, назначенным в Аркхеме? Помимо того о чем мы говорили ранее. — Именно поэтому, — Эдвард пожал плечами. — Он не лечит меня, только расспрашивает о прошлом. О родителях, школе, колледже. Пытается выяснить, когда мне пришла в голову мысль встать на преступный путь. Каждый раз, когда я говорю ему, что не помню этого и не хочу вспоминать, он обвиняет меня в попытках саботировать лечение. Я устал от этого. Мне нужно лишь одно — избавиться от страхов. Он испытывал легкое недовольство от того, что психиатр так легко овладел собой. Ему хотелось ещё немного продлить момент сомнения, заглянуть в светлые глаза, рассмотреть в них отблеск человечности. Возможно там, на самом дне, скрывалась какая-то тайна. С ним будто бы происходило нечто подобное, но он никак не мог вспомнить. Серебристый морок вертелся перед носом и уносился прочь прежде чем ему удавалось ухватиться. С другой стороны, один лишь разговор вытянул очень много сил. Эдвард и не думал о том, что за столь короткий срок можно испытать столько разнообразных эмоций и устать. Но врач, похоже не собирался заканчивать так скоро. — Мне все ясно, — произнес доктор Крейн. — Если вы готовы, мы можем начинать терапию. Был он готов или нет можно было понять лишь на практике. Но озвучивать сомнения вслух Эдвард не стал, предпочел кивнуть и только. — Прекрасно. Отойдите в дальний угол и встаньте лицом к стене. Он послушно поднялся с дивана, прошел через комнату и встал где было сказано. У обоев на стене был забавный цвет. Кофейный, насыщенный. Не черный, а тёмно-коричневый с лёгким золотистым отливом. Пока он разглядывал их, не пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, ему было вполне комфортно и ничуть не страшно. Но разум вдруг очнулся, напомнил ему, что он находится в одном помещении с малознакомым мужчиной. Нервная дрожь пробежала по спине, в затылке болезненно заломило. Невыносимо захотелось повернуться, заговорить, сделать хоть что-то, чтобы разорвать тишину, уничтожить неопределенность. В горле пересохло. — Как вы себя чувствуете, мистер Нигма? — поинтересовался доктор. Голос прозвучал издалека. От осознания этого факта, Эдварду стало немного легче. Он сделал глубокий вдох, другой. — Мне некомфортно, — произнес он, тщательно прислушиваясь к себе. — Почему? Постарайтесь описать свои ощущения как можно более подробно. В этот раз голос Крейна послышался ближе. Эдвард пытался убедить себя в том, что это лишь игра воображения. Никто не может двигаться настолько бесшумно. Но сердце уже забилось быстрее, дыхание ускорилось. Лоб, ладони и спина вспотели, ноги начали подрагивать. Он вспомнил, что видел на столе у врача нож для вскрытия конвертов. Фантазия мгновенно нарисовала ему картину — доктор Крейн берет со стола нож, приближается к нему. Неторопливо, шаг за шагом. — Я не знаю где вы, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Знаю, что мы в одной комнате, но не могу определить ваше местоположение в пространстве и мне становится страшно. — Если бы вы могли меня видеть, вам было бы легче? Наверняка это воображение играло с ним злую шутку, но Эдвард ощутил острую уверенность в том, что врач стоит у стола. Ему казалось, что он видит внутренним зрением как пальцы доктора, поглаживают рукоятку ножа. — Даже если бы я мог вас видеть, — произнес он, чувствуя, что воздуха начинает не хватать. — Это ничего бы не изменило. Я не знаю, что вы собираетесь делать и это меня пугает. — Вы боитесь неопределенности? — Я боюсь, что мне причинят вред. — Старайтесь дышать медленнее, — посоветовал врач. — Глубокий вдох, задержите дыхание на пару секунд, затем выдох. Мы же не хотим, чтобы вы потеряли сознание. Он не был уверен, но ему показалось, что доктор улыбается, говоря это. И улыбка едва ли была добродушной и ласковой. Ему вспомнилось как он стоял, опираясь на стул, а за его спиной Джокер онанировал, хрипло постанывая от возбуждения. Эдварда затрясло. Он хотел было обернуться, убедиться, что Крейн не делает ничего подобного, но от мысли что, обернувшись, он увидит доктора со спущенными штанами, затошнило. — О чем вы сейчас думаете, мистер Нигма? Голос раздавался чуть ближе чем в прошлый раз. — Мне тяжело думать. Мне страшно. Страх сковывал, заставлял сердце учащенно биться. Эдвард старался дышать как советовал доктор, неторопливо, размеренно, но выходило плохо. Казалось организму не хватает кислорода, он начинал сбиваться, перемежая быстрые, поверхностные вдохи с медленными выдохами и делал только хуже. Он слышал лишь стук собственного сердца. Борясь со страхом, зажмурился, уткнулся лбом в стену. Снова принялся следить за дыханием, мысленно проговаривая «вдох-Миссисипи-выдох». Дрожь постепенно отступала. Его перестало колотить, только руки и ноги слегка подрагивали, став тяжёлыми, непослушными. — Вы все ещё можете отказаться. Холодный, лишённый эмоций голос раздался прямо над ухом. Эдвард вздрогнул, сбился со счета. От свежеобретенного спокойствия не осталось и следа. Он задохнулся, панически пытаясь поймать ритм дыхания, подавился воздухом. — Откажитесь, мистер Нигма, — предложил психиатр. Он торопливо замотал головой. Главное не слушать, не поддаваться на уговоры. Не подчиниться страху. Иначе, он никогда не выберется из западни. Доктор Крейн не причинит ему вреда. Он ведь обещал помочь. — Озвучивайте голосом, пожалуйста, — холодно напомнил Крейн. — Вы хотите отказаться? — Нет, — выдохнул Эдвард. Ему показалось, что он услышал лёгкий смешок. Словно доктор насмехался над ним, испытывал пределы возможностей. Это могло быть проверкой серьезности намерений. Жёстким способом отсеивания пациентов, не настроенных на работу с полной самоотдачей. — Вам это не нужно, — убеждал доктор. — Вы не готовы к шоковой терапии. Найдите себе другого специалиста. — Нет! Он воскликнул громче, запальчивее чем собирался. Прозвучал увереннее чем чувствовал себя, но признаваться в этом не собирался. — Не вздумайте потом сожалеть об этом. Тяжёлое, горячее тело прижалось к нему со спины. Эдвард испуганно вскрикнул, когда жаркое дыхание опалило щеку, тонкие, сильные руки оплели торс. — Закройте глаза, мистер Нигма, — прошептал ему на ухо доктор Крейн. — Скажите, что вы чувствуете? Его колотила дрожь. Несмотря на то, понимание того факта, что человек за спиной не собирается причинять ему вред, тело реагировало бессознательно. Дыхание прерывалось, ноги подгибались, во рту пересохло, на глаза наворачивались слезы, зубы стучали. — Мне… очень страшно, — с трудом проговорил он. — Вы боитесь меня? Он зажмурился так сильно, как только мог, борясь со ставшим невыносимым желанием обернуться. Сжал руки в кулаки, так чтобы ногти впились в кожу. Тихий, лишённый эмоций голос врача, казался ему странно знакомым. Что-то подобное уже было с ним в прошлом. Горячие руки, тихий шепот от которого по спине пробегали мурашки, а в паху начинало сладко ныть. Он пытался вспомнить, но никак не мог. — Не молчите. Вы боитесь меня? — Нет, не боюсь. Словно насмехаясь над ним, доктор тихонько дунул ему в ухо, и Эдвард не сумел удержаться от нервного вскрика. Через мгновение пальцы доктора подцепили край толстовки, потянули вверх. Он заскулил от страха. — Вы весь дрожите, — заметил Крейн. — Желаете прекратить? Эдвард мотнул головой из стороны в сторону. Он ведь почти ощутил что-то, нащупал это. Нужно только потерпеть. Страх пройдет. Ему не причинят вреда. Доктор ведь не станет его насиловать. Он несколько раз вздохнул, прежде чем сумел совладать с голосом. — Нет, не желаю. На этот раз он был уверен, что доктор фыркнул. Тонкие, горячие пальцы скользнули под толстовку, принялись умело, неторопливо поглаживать тело. Он ощутил прикосновение губ к тонкой коже за ухом. Мимолётное, быстрое, почти невесомое. По позвоночнику промчался разряд тока. В паху болезненно и в тот же момент сладко кольнуло. Он попытался вдохнуть, но горло свело судорогой. Хотел было вырваться, но все до единой мышцы окаменели. Сердце то билось как сумасшедшее, то замирало. Ноги подгибались, руки превратились в лёд. Он почувствовал, как по щекам катятся теплые капли, понял, что плачет. Чувствуя, как чужие, раскаленные пальцы нежно поглаживают живот, то и дело задевая пояс штанов, он дрожал и трясся, словно смертник на электрическом стуле. Совет о правильном дыхании окончательно вылетел из головы. Эдвард задыхался, хватал ртом воздух, но не мог сделать ни единого вдоха. Хотел выдавить хоть слово, но не мог издать ни звука. Лишь хрипел, сотрясаясь в конвульсиях. — Последний раз спрашиваю, — прошептал Крейн ему на ухо. — Хотите вы остановиться, мистер Нигма? Длинные, тонкие пальцы скользнули между плотной тканью штанов и голой кожей. Эдвард закричал от ужаса, рванулся прочь, но врач без особых усилий удержал его, прижал грудью к стене. — Это означает, да? — прошипел он злорадно. Эдвард упрямо мотнул головой. На то чтобы говорить сил уже не хватило. — На сегодня достаточно, — произнес врач спокойным, будничным тоном. Объятия разжались и Эдвард, лишенный поддержки, без сил сполз на пол. Доктор Крейн отошёл к столу, но вскоре вернулся с коробкой бумажных салфеток. Протянул ее пациенту. — Вы хорошо держались, — сухо заметил он. — Для первого раза более чем достойно. Как вы себя чувствуете сейчас? — Сил нет, — выдохнул Эдвард, вытирая лицо. — Передохните пару минут, а потом можете быть свободны. Он сумел подняться на ноги, но двигался скованно, неловко. Голова слегка кружилась. Доктор не сделал и попытки помочь ему. Вместо этого он порылся в ящике стола, достал какой-то пузырек без опознавательных знаков. Пока Эдвард запихивал в сумку мятые документы, Крейн подошёл и поставил пузырек на столик перед ним. — Принимайте по десять капель, два раза в день, утром и вечером перед едой. — Я могу узнать, что это? — спросил Эдвард, глядя на подозрительную жидкость. Крейн мрачно посмотрел на него. — Лекарство, — процедил он. Эдвард взял пузырек, посмотрел сквозь прозрачное стекло на свет. — А что оно делает? — Лечит, — отрезал врач. — Ещё один вопрос и можете больше не приходить. Тон и выражение лица демонстрировали отсутствие малейшего желания находиться в одной комнате с пациентом. Эдвард поспешно отвёл глаза, спрятал пузырек в сумку. — Я понял, — пробормотал он. — Простите. — Пока вы принимаете лекарство, — холодно заметил доктор Крейн. — Вам следует воздерживаться от мастурбации и половой жизни. Эдвард возмущённо вскрикнул. — Вы издеваетесь? Какая половая жизнь? Меня тошнит даже когда мне нужно взять пакет из рук продавца в магазине. Ледяной взгляд врача мгновенно охладил его пыл. — В процессе терапии вам может начать казаться, что вы излечились. Фантомное ощущение может подтолкнуть вас на необдуманные действия, итогом которых станет значительное ухудшение. Вам следует строго следить за этим и не допускать того, чтобы эйфория ослепила вас. — Ладно, — Эдвард смущённо кивнул. — Жду вас через три дня, — отозвался врач. — Если не передумаете, конечно. *** После сеанса с доктором Крейном Эдвард приходил в себя целый день. Ощущения были такие, словно он пережил ряд жесточайших допросов с пытками. Его до самого вечера бил озноб такой силы, что зубы стучали. Согреться не помогал ни горячий кофе, ни теплый плед. Это было ужасно, жестоко, грубо, омерзительно. Но при всем этом, он не испытывал страха. Воскрешая в памяти свой обратный путь от дома доктора до квартиры, он вынужден был признать, что шел напролом сквозь толпу и даже не замечал этого. Шок от пережитого в кабинете был столь силен, что психика попросту отказала на краткий срок, пропустив мимо целый ряд раздражителей. Получалось, что методика Крейна работала. Был, конечно, шанс того, что это случайное совпадение, но Эдвард не стал всерьез концентрироваться на этом. Чтобы быть уверенным, необходим был повторный опыт. А ещё стоило позвонить Селине, она наверняка извелась от беспокойства. Женщина ответила на звонок с такой поспешностью, будто ждала возле телефона. Ее взволнованный тон немного развеселил Эдварда. Было забавно говорить с ней и представлять, как она нарезает круги по комнате, таская за собой телефон с длинным проводом, то и дело цепляясь за мебель. Он видел подобную сцену в каком-то фильме, запомнил потому что она показалась ему до ужаса нелепой и оттого вдвойне смешной. Селина отчаянно мялась, боясь первой заводить разговор о враче и ему было забавно дразнить ее, тянуть время, болтая обо всякой ерунде и не давая разговору свернуть в нужное русло. Он рассказал о походе в полицейское управление, о мерзком офицере, о новой работе и коллегах, будто взявшихся из выпуска криминальных новостей. Говорил о машинах, которые парковал, о том, как ужасно находиться всю смену на ногах, о кошмарной форме и том как сложно, оказывается, сладить со старой стиральной машинкой. Чувствовал, как Селина медленно закипает, вынужденная слушать ерунду вместо того что беспокоило ее на самом деле. Но разве не в этом смысл дружеского общения? Говорить не только о важных вещах, но и о повседневных, скучных мелочах. Для него, проведшего полгода в тюрьме, два прошедших дня были наполнены новыми, непривычными ситуациями и моментами. И он бы солгал, сказав, что не испытывал удовлетворения, делясь пережитым с подругой. Наконец, решив вознаградить ее за страдания, Эдвард признался, что посетил-таки доктора Крейна. И его мгновенно завалило горой вопросов. — И как? — вопрошала Селина. — Что он тебе сказал? Вел себя прилично? — Все в порядке, — ответил он. — У доктора Крейна действительно тяжёлый характер, но методика вызывает куда больше доверия чем у остальных врачей, с которыми я работал прежде. — Ты решил, что будешь к нему ходить или всё-таки поищем кого-нибудь другого? Он не пытался тебя ничем накачать? Не приставал с неприличными предложениями? Эдвард покосился на пузырек с лекарством. — Нет, что ты, он профессионал, вел себя максимально корректно. Ему стало не по себе от лжи. Почему-то вспомнилось странное, испуганное выражение лица доктора, тихий, печальный голос. Он назвал его милым. Это можно считать непристойностью? Он поспешил свернуть разговор прежде чем Селина успела разойтись. Двух допросов подряд он бы не выдержал. Уже поздним вечером вспомнил, что совсем забыл созвониться с доктором Коллинзом. Решил не беспокоить его на ночь глядя и набрать с утра перед работой. Он предполагал, что психолог будет не в восторге от того, что Эдвард так безответственно отнёсся к терапии. Но после резкой и жестокой работы доктора Крейна возвращаться обратно к унылому хождению вокруг своего прошлого, совершенно не хотелось. Перед сном добрых полчаса разглядывал пузырек с лекарством. Нюхал бесцветную жидкость, рассматривал на просвет. Вопрос Селины о том не пытался ли врач чем-то его накачать вернул утихшее было беспокойство. Вдруг это на самом деле какая-то отрава? Эдвард хотел бы быть решительнее и увереннее в себе, но слишком боялся ошибиться. С одной стороны, принимать непонятно что по приказу незнакомого и довольно жуткого врача было безответственно. В пузырьке могло быть все что угодно, от плацебо до наркотиков. Но с другой, он ведь обещал выполнять указания без лишних вопросов и сомнений. Он решил рискнуть. Раз уж он доверился врачу, то нужно быть последовательным и идти до конца. Если же ему покажется, что препарат действует слишком сильно или от него есть какие-то побочные эффекты, всегда можно перестать принимать капли.