Исцеление через боль

Утро началось с боли в теле, ужасающего отражения в зеркале и сумбура в голове. Эдвард пытался осознать, что произошло вчера, перед сном. Голос, который он привык ассоциировать с игрой подсознания, был ему знаком. Несмотря на то, что он находился в полузабытьи и едва ли запомнил третью часть из того, что слышал, тембр и тон врезались в память намертво. Ему с самого начала казалось, что прежде он уже слышал этот голос. Теперь он был в этом уверен. Вот только оригинал принадлежал человеку, который ни за что на свете не стал бы говорить с ним так тепло. Это был голос доктора Крейна. Вне всяких сомнений, он принадлежал ему. Это трепетное, ласковое «мой милый», оно взволновало, как и в первый раз, когда было произнесено. Но почему сознание создало фантом именно с этим голосом? Было ли причиной тому лекарство, шок от физического контакта с врачом или же рефлекс всё-таки сработал? Он ведь чувствовал нечто в присутствии доктора Крейна. Испытывал смутное томление, тянулся к нему, не понимая причин. Вероятно, разум помутился, связав вместе несовместимые вещи. Крейн был вежлив, холоден, не лез в душу, предпочитая работать с разумом и телом. Но лишь одному ему Эдвард рискнул довериться. Не из-за привязанности или яростного желания, а по необходимости. Неужели больная голова посчитала это достаточным чтобы соткать образ идеального наставника? Это была самая ужасная идея на свете. И если бы доктор узнал об этом, то наверняка оторвал бы ту самую голову, которая выдумала весь этот бред. Но у Эдварда было оправдание. Он так отчаянно нуждался в помощи, в совете, в опоре, что суровый и уверенный в себе человек вроде Крейна не мог оставить равнодушным. Теперь, когда он нашел ответ, голос затих. И сложно было сказать, печалило это или радовало. Весь день прошел в сомнениях и внутренних терзаниях. К ночи Эдвард чувствовал себя так, будто отработал дополнительную смену в напряжённой обстановке. Ему было сложно решить, что вызывало большее беспокойство: произошедшее возле башни Уэйна или же странности, творящиеся с головой. Он надеялся, что доктор не заметит синяков и ссадин и в тот же момент чувствовал, что хочет, чтобы на него обратили внимание. Хотел увидеть, как измениться лицо Крейна, услышать хоть пару ободряющих слов. Почему-то, мысли об этом отзывались щемящим томлением в груди. Как реагировать на это он не понимал, смущался и робел. С утра он думал о том, чтобы пропустить назначенный сеанс. Но испугался, что врач воспримет это как трусость. Побоялся, что из-за смутной тревоги лишится терапии вовсе. Томление стало ещё невыносимее. Эдвард не знал, что причинит ему больший вред, отмена лечения или то, что он больше не сможет разговаривать с доктором. Он чувствовал себя странно, нервничал, мысли путались, тело бросало то в жар, то в холод. По лестнице к дверям он поднимался как на плаху, сам не понимая, чего больше боится — реакции Крейна или ее отсутствия. Доктор впустил его в дом, сопроводил в кабинет. Эдвард чувствовал, как холодные, светлые глаза изучают лицо. Ждал первой фразы с трепетом. — Что с вами произошло? — спросил доктор, усаживаясь в кресло. — Вы дрались? — Нет, — Эдвард уже привычно опустился на диван. — У меня случился приступ паники, когда один парень схватил меня за воротник. Холодные глаза Крейна странно сверкнули. — Один парень? Ваш знакомый? — Недовольный клиент. По его мнению, я испачкал машину. — И он начал распускать руки? — Хотел, чтобы я вытер грязь с машины своей одеждой. Кричал. Глядя на доктора, Эдвард не мог понять реакцию на сказанное. Он сердится, расстраивается, любопытствует или ему вообще все равно? Лицо оставалось мрачным и суровым, тон лишенным малейшего намека на эмоции. Его будто допрашивал самый бездушный прокурор в мире. — Когда у вас начался ступор? — спросил Крейн. — Когда он повысил на вам голос? — Нет. Пока он просто кричал, я ещё держал себя в руках. Даже пытался ему ответить, объяснить, что это не моя вина. Тонкие губы врача легонько дрогнули. Едва ли это можно было назвать улыбкой, скорее намеком, тенью удовлетворения. Эдвард воспринял эту перемену как секундное прикосновение солнечного луча к коже. Едва заметное ощущение тепла, не способное разжечь пламя, но согревающее, ласковое. — Прекрасно, — кивнул врач. — А дальше? — Он схватил меня за воротник и меня будто парализовало. Ноги отказали, дыхание перехватило, потемнело в глазах. — И вы упали? — Да. Он толкнул меня, едва ли хотел действительно причинить мне вред. При этих словах лицо Крейна потемнело. Ощущение тепла в секунду сменилось ледяной стужей, над головой Эдварда будто собралась грозовая туча, готовая каждую секунду прорваться громом и молнией. — Зачем вы защищаете этого человека? — сурово произнес доктор. — Он омерзительно повел себя по отношению к вам, а вы пытаетесь найти оправдание его поступку. Для чего? Врач наклонился к нему. Гневный взгляд пригвоздил Эдварда к месту. Он испугался, растерялся. Все мысли разом вылетели из головы. — Не знаю, — пробормотал он. — А если подумать? — прищурился Крейн. — Я… Он не знал, что сказать. Не находил слов. Проклятый вечер глубоко засел в памяти, застрял занозой, вызывая неприятные ощущения. Ему было плохо, больно, страшно. Он чувствовал себя слабым, ничтожным, никчёмным. Но при всем этом, Эдвард ощущал вину за произошедшее. Если бы повел себя иначе, если бы был более внимателен, если бы сделал так как приказано, ничего бы не произошло. Неосознанно, будто в попытке защититься от неприятных эмоций, он вжал голову в плечи, закрылся от мрачного взгляда, отвернулся. Сам не заметил, как принял защитную позу, скрестил ноги и руки, сжал кулаки, превратившись в комок отрицания и беспокойства. Доктор подождал немного, но поскольку ответа не последовало, вздохнул и откинулся в кресле. — Хорошо, — медленно произнес он. — Давайте попробую я. Вы пытаетесь оправдать его действия потому что считаете, что заслужили подобное отношение к себе? — Что? Нет! Эдвард возмущённо встрепенулся, замотал головой. Но психиатра возмущение и жестикуляция не обманули. — На первом сеансе вы признали, что не хотите вспоминать прошлое, потому что считаете себя преступником, — сурово продолжал он. — Вы подсознательно убеждаете себя в том, что не достойны лучшей жизни потому что совершили ошибку в прошлом. Это так? Жестокая истина слов шокировала и смущала. Нужно было либо признать правоту, либо пытаться оспорить. Но врать у него никогда не получалось. Эдвард горько кивнул. — Наверное, вы правы. — При этом вы отметаете все прочие черты своей личности. Высокий интеллект, харизму, умение добиваться желаемого, все это такая же часть вас как та, которую вы отрицаете. Голос доктора Крейна медленно набирал силу, обволакивал сознание. Эдвард ошалело смотрел на врача, будто не узнавая. Неужели тот только что назвал его умным, харизматичным, волевым? Эти слова действительно описывают его как личность? Он правда такой? Если разобраться, Риддлера все вокруг называли преступным гением. Он читал газеты, слышал разговоры, знал о себе прошлом достаточно, чтобы признать — в нем было достаточно сил, ума и наглости для того чтобы бросить вызов целому городу. Эти качества все ещё были в нем, где-то глубоко внутри, запрятанные за всепоглощающим страхом и неуверенностью. Они толкали вперёд, заставляли что-то делать. Разве можно было отметать их как ненужный балласт? Почему он позволил себе превратиться в дрожащую куклу? — Если взглянуть на ситуацию с этой стороны, — продолжал Крейн. — Представить, что вы не только бывший преступник, но и человек, обладающий вышеперечисленными качествами, тогда кто, по-вашему, виноват в случившемся? — Он. — Громче, мистер Нигма, — Крейн злобно усмехнулся. — Я вас не слышу. Так кто виноват, вы или он? — Он! Эдвард испугался того как яростно и громко прозвучал возглас в пустой комнате. Он отразился от стен, рухнул вниз десятком осколков, полных внутренней боли и ненависти. — А у него есть имя? — Себастьян Розетти. — Прекрасно, — усмехнулся доктор. — С этим мы разобрались. Значит, когда вас схватил за воротник агрессивно настроенный мужчина, страх снова сковал вас по рукам и ногам? Напоминание о прошлом вечере отозвалось внутри колющей болью. Эдвард вздохнул. — Да. Тело будто отключилось. Я потерял контроль. — Вам не хотелось ударить этого человека? — Нет. Мне хотелось убежать. — Но вы остались стоять? — Я не мог двигаться. Крейн снова наклонился к нему, но теперь лицо его было не столь мрачно. — Вы снова видите один негатив, — куда мягче произнес он. — Вы не сбежали, не разрыдались, словно дитя. Стояли до последнего, пока хватало сил. Это успех. — Когда вы так говорите, я начинаю в это верить. Эдвард смущённо улыбнулся. Интерпретация врача нравилась ему куда больше собственной. Она предавала уверенности, наполняла тело лёгкостью, а сердце теплом. Успех, какое приятное слово. Сладкое, пьянящее, вдохновляющее. — Поднимайтесь, — сказал доктор Крейн. — Займёмся вашим лечением. Он встал, подошёл к тумбе, на которой стоял музыкальный проигрыватель. Эдвард поднялся с дивана. Воодушевление грело изнутри, прогоняло ставший уже привычным холод из груди. — Ваше тело плохо воспринимает чужие прикосновения, — сказал доктор. — Реакция проста — ступор и потеря контроля. Сегодня я хочу, чтобы вы попробовали не загнать страх внутрь себя, а преодолеть. — Что я должен делать? — спросил Эдвард. — Сейчас мы будем танцевать. — Вы шутите. Он догадался, что новое задание будет связано с музыкой. Не зря же Крейн включил проигрыватель. Но танцы? Это как-то… глупо? Эдвард терпеть не мог выглядеть и чувствовать себя глупо. Эмоциональное состояние и без того было расшатано. — Ничуть, — абсолютно серьезно ответил Крейн, подходя к нему. — Вы умеете вальсировать? Эдвард отступил на шаг. — Не думаю, что у меня был богатый опыт. — Не страшно. Главное, чего вам необходимо добиться — заставить тело двигаться. Идеального исполнения я от вас не жду. Надевайте маску. В голосе доктора не было ни единого намека на насмешку. Он говорил так же как обычно, тихо, спокойно, нейтральным тоном, но Эдварду показалось, что он слышит не привычный приказ, а мягкое предложение. Это только сильнее смутило. Было ли так на самом деле или сознание играет с ним жестокие шутки? — Я и без нее способен отдавить вам ноги, — пробормотал он. — Это я как-нибудь переживу, — Крейн усмехнулся. — В позицию, пожалуйста. Эдвард сдался. Взял со стола маску, удивившись тому как быстро это стало привычным действием. Он чувствовал присутствие врача рядом, но страха перед неизвестностью не испытывал. Возможно дело было в том, что он точно знал в чем заключается задача. Или в том, что прикосновения этого человека ни разу не принесли ему боли. Между ними рождалось доверие. Должна ли терапия действовать именно так? Или же это тот самый негативный эффект, о котором говорил доктор Крейн? Что если разум проецирует позитивные эмоции на врача и ни с кем другим это не сработает? Эдварду даже думать об этом стало страшно. Нет. Все работает как должно. Разве произошедшее вчера тому не подтверждение? Разве не назвал психиатр его удачей? — Держите спину ровно, — негромко сказал доктор Крейн. — Положите левую руку мне на плечо, правую расслабьте, не нужно цепляться за мои пальцы, будто утопающий. Слушайте музыку и мой голос. Вы готовы? — Н-нет. Эдвард сдавленно охнул, оказавшись так близко к врачу. Все органы чувств, кроме зрения, единовременно получили такую перегрузку, что едва не отключились. Горячая рука сжимала его ледяную ладонь, чужое дыхание обжигало кожу, аромат одеколона и табака заменил собой кислород. — Дышите, — сказал Крейн. — Каждый шаг постарайтесь сопровождать вдохом. И раз-два-три, раз-два-три. Он чувствовал себя заводной куклой с заржавевшими шарнирами. Первые шаги скорее напоминали конвульсии, мышцы, словно сжатые пружины, не желали гнуться, сопротивлялись паническим попыткам выполнить малейшее движение. — Слушайте музыку, — шепнул ему на ухо доктор. — Постарайтесь выбросить из головы все лишние мысли. Скользите, а не топайте. Мелодия, печальная и нежная, окружала их. Душа Эдварда отделилась от неловкой, грубой оболочки, заскользила вслед за печальным голосом скрипки, прочь от земли, туда где миром правили чувства и эмоции, понятные без слов. Там не было страха, не существовало боли и разочарования. Только покой, умиротворение, робкая нежность и направляющая вперёд сила. Уверенная, надёжная, бескрайняя. Способная направить, поддержать в момент, когда он оступался и вести дальше, сквозь туманный плач фортепьяно и щемящую тоску, накатывающую изнутри. Мелодия уводила все дальше от мрачной реальности, от боли и беспокойства. Он ощущал ее всем телом, позволял проходить сквозь себя, дышал дрожащими нотами, скользил все выше и выше, медленно кружась, словно лепесток на ветру. Ветер был ласков с ним, но настойчив. Не позволял опускаться ниже, возносил к прозрачному, холодному небу. Он чувствовал его эфирное присутствие, тепло, морозный аромат с терпкой нотой табака в окончании. Сердце, хрупкое и слабое, таяло, как льдинка на жарком солнце, капли влаги увлажняли повязку, закрывавшую ему глаза. Он дышал полной грудью, но никак не мог надышаться. Задрожала и повисла в загустевшем воздухе последняя нота. Вместе с ней остановился и он. В последний миг ощутил, как лопнула в груди, натянутая до предела, струна и вся тяжесть мира обрушилась ему на плечи. Если бы не поддерживающее, утешающее прикосновение доктора Крейна, он бы не сумел удержаться на ногах. Конечности дрожали, будто желе, рубашка липла к мокрой от пота спине. В висках гулко бухало. — Как вы себя чувствуете? — спросил доктор Крейн. На секунду в голосе врача прозвучало искреннее беспокойство. Эдвард дрожащей рукой стянул с головы маску. Постарался незаметно вытереть мокрые глаза. — Я ужасно устал, — ответил он тихо. — Никогда не думал, что танцевать так тяжело. — У вас прекрасно получилось. Вы явно себя недооцениваете. Эдвард недоверчиво взглянул на него. Доктор улыбался. Впервые в улыбке не было насмешки, злобы, надменности. Она казалась такой искренней, теплой, даже нежной. От нее защемило в груди. Но улыбка исчезла так же быстро, как скрывается солнце за тучами в пасмурный день. Доктор отстранился. Безучастное выражение сковало лицо. — Надеюсь, вы цените свой прогресс, — произнес он холодно. — Да, конечно, — смутившись кивнул Эдвард. — Помните, — сурово сказал доктор. — Ваше прошлое не делает вас вечным грешником, достойным лишь осуждения и унижения. Вы имеете право жить спокойно и счастливо. — Хотелось бы мне в это верить. — Придется поверить, если хотите исцелиться. Вам нужно облечь свой страх в физическое воплощение, сразиться с ним, побороть, раздавить. Поверьте, прямое противостояние может принести вам ни с чем не сравнимое чувство свободы. — Но как это сделать? — удивился Эдвард. — Можете считать это домашним заданием, — фыркнул Крейн. — Найдите способ поквитаться со страхом. Идея увлекла своей необычностью. Ребус, требующий решения за ограниченное время. Хотелось придумать какой-нибудь элегантный и красивый способ выполнить задание, успеть в срок, удивить, порадовать доктора своим прилежанием и тонкостью работы. Мысли забурлили в голове, один вариант любопытнее другого. Необходимо было сделать что-то достойное, продуманное, ловкое. Не просто прокатиться в метро в час пик — это было бы слишком легко и грубо. Его ведь хвалили за ум, изощренную фантазию, острый, необычный взгляд на вещи, называли преступным гением. Эдвард собирался использовать свои таланты для того чтобы порадовать врача и доказать себе, что он не просто испуганный мальчишка. Оставалось только придумать план.